Цена тишины

      

***

Старый пикап, купленный на последние сбережения еще в Бостоне, тяжело затормозил у небольшого двухэтажного дома с выцветающей синей краской на стенах. Городок встретил их запахом мокрого асфальта и хвои. Здесь, в штате Мэн, небо казалось ниже, а воздух — чище, чем в задымленном Сеуле. Первым из машины вышел Чонгук. На нем была простая черная футболка, плотно облегающая широкие плечи и рельефные мускулы, и темные рабочие брюки. За последние пару лет он раздался в плечах, растерял юношескую хрупкость и теперь выглядел как человек, способный вынести на себе любой груз — и моральный, и физический. Его взгляд, когда-то дерзкий и мажорный, теперь стал спокойным и сосредоточенным. Он обошел машину и открыл пассажирскую дверь. — Мы дома, Мини, — негромко сказал он, протягивая руку. Чимин осторожно выбрался из салона. На фоне сурового пейзажа и черной фигуры мужа он выглядел почти призрачно: белоснежный мягкий свитер, светлые брюки и каштановые волосы, чуть растрепанные ветром. Несмотря на 27 лет, в нем сохранялась та хрупкая элегантность, которая когда-то и покорила сердце юного наследника корпорации. Чимин оглядел их скромное жилище. Это был не пентхаус в Каннаме, но в этом доме не было тех, кто шептал бы им в спину проклятия. — Он такой… настоящий, Гуки, — прошептал Чимин, сжимая ладонь мужа. В этот момент калитка соседнего дома скрипнула. Пожилая женщина в ярком садовом фартуке и с секатором в руках с любопытством уставилась на новоселов. Следом за ней на крыльцо вышел крепкий мужчина средних лет. — Добрый день! — громко крикнула соседка, направляясь к ним. — Мы видели, что дом наконец купили. Я Марта, а это мой муж, Джон. Мы живем через дорогу. Чонгук инстинктивно сделал полшага вперед, слегка заслоняя Чимина собой — привычка защищать омегу от любого внешнего мира выработалась у него за пять лет борьбы с семьей. — Здравствуйте, — Чонгук вежливо кивнул, его голос звучал низко и уверенно. — Я Чон Чонгук. А это мой супруг, Чимин. Марта так и замерла, рассматривая их. Она привыкла к суровым лесорубам и их женам, а тут перед ней стояли двое невероятно красивых азиатов: один — словно сошедший с обложки журнала о спорте, а второй — похожий на фарфоровую статуэтку в своей белоснежной одежде. — Ох, добро пожаловать в наш тихий угол! — просияла она, заметив обручальные кольца. — Вы издалека? У вас такой… необычный вид для наших мест. — Мы из Кореи, — ответил Чимин, мягко улыбаясь и выходя из-за спины Чонгука. Его английский был чуть певучим. — Но мы приехали, чтобы остаться здесь надолго. — Ну, если вам понадобится помощь с починкой крыши или нужно будет узнать, где лучший мясник в городе, обращайтесь к Джону, — Марта подмигнула. — Выглядите вы как очень приличная пара. Надеюсь, вам у нас понравится. Когда соседи отошли, Чонгук подхватил самый тяжелый чемодан. — Видишь? — тихо сказал он Чимину на ухо. — Им плевать, сколько у меня денег. Им плевать, из какой ты семьи. Для них мы просто «мистер и мистер Чон». Чимин прижался лбом к плечу мужа, вдыхая запах его кожи — смесь парфюма и дорожной пыли. Пять лет назад они были изгоями. Сегодня, в этом маленьком городке, они наконец-то стали просто людьми, которые любят друг друга.

***

Внутри дома пахло старым деревом и долгой заброшенностью. Солнечные лучи пробивались сквозь немытые окна, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. Чонгук, закатав рукава черной футболки и обнажив татуированные предплечья, с ожесточением протирал подоконники. Его мощная фигура казалась слишком крупной для этой тесной кухоньки, но он двигался с хозяйской уверенностью. — Мини, послушай меня, — Чонгук обернулся, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Его глаза горели тем самым упрямым огнем, который когда-то заставил его пойти против всей семьи. — Это временно. Дай мне год. Я найду заказы в мастерской, открою свое дело... К следующему году я построю для нас настоящий дом. Четыре этажа, панорамные окна, терраса с видом на лес. Ты не будешь жить в этой развалюхе вечно. Он привык так мыслить. В его ДНК было заложено стремление к доминированию и материальному превосходству. В Сеуле он осыпал Чимина подарками, которые тот стеснялся принимать, и теперь, лишившись счетов в банке, Чонгук чувствовал себя почти виноватым. Ему казалось, что он «недодает» своему омеге. Чимин, который в это время аккуратно расставлял их немногие уцелевшие чашки на полке, тихо вздохнул. Он подошел к мужу со спины и обнял его, прижимаясь щекой к широкой, горячей спине. Его белоснежный свитер мгновенно испачкался в пыли, но Чимина это совершенно не волновало. — Чонгук-и, — мягко произнес он, смыкая пальцы на его животе. — Посмотри на меня. Альфа развернулся в его объятиях, все еще тяжело дыша от работы и амбиций. — Зачем мне особняк? Четыре этажа — это просто лишние стены, за которыми я буду тебя терять, — Чимин поднял руку и нежно коснулся щеки мужа, стирая пятнышко грязи. — Ты всё еще думаешь категориями своего отца. «Заработать», «имущество», «статус»... Но ты ведь бросил всё это ради свободы. — Я хочу баловать тебя, Чимин-а. Ты достоин лучшего шелка и самой дорогой еды, а не этого... — Чонгук обвел рукой скромную комнату. — Самое лучшее у меня уже есть, — Чимин улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда теплело в груди. — Это ты. Даже если бы мы оказались на улице, без цента в кармане, в самой глубокой нищете — я был бы самым счастливым омегой в мире. Мне не нужны этажи, мне нужен ты в пределах вытянутой руки. Пожалуйста, не изнуряй себя ради камней и бетона. Просто будь рядом. Чонгук замер, глядя в искренние глаза мужа. Вся его напускная суровость и жажда «вернуть былое величие» растаяли. Он притянул Чимина к себе, зарываясь носом в его волосы, пахнущие домом. — Ты слишком хороший для этого мира, — прошептал альфа, крепче сжимая объятия. — Ладно. Особняк подождет. Но посудомоечную машину я тебе всё-таки куплю в следующем месяце. Это не обсуждается. Чимин тихо рассмеялся, его смех колокольчиком рассыпался по пустой комнате. — Хорошо, мистер Чон. Посудомойка — это сделка.

***

Спальня была единственным местом в доме, которое они довели до идеала в первый же вечер. Чонгук настоял на том, чтобы их огромный матрас — единственная по-настоящему дорогая вещь, которую они привезли с собой — был застелен свежим, пахнущим лавандой бельем. — Ну вот, — выдохнул Чонгук, поправляя подушку своими огромными руками. — Теперь здесь можно хотя бы дышать. Чимин, все еще в своем белоснежном свитере, который теперь был слегка припорошен пылью, мягко улыбнулся. — Осталось только накормить моего большого альфу. Я пойду приготовлю что-нибудь простое. У нас остались овощи и немного риса. Он направился к двери, но не успел сделать и трех шагов, как почувствовал, что его перехватили за талию. Чонгук притянулся к нему, словно магнит, утыкаясь носом в шею. — Я помогу, — пробормотал он низким, вибрирующим голосом. — Чонгук-и, ты и так весь день таскал коробки. Отдохни, — Чимин попытался обернуться, но сильные руки держали крепко. — Нет, я буду чистить картошку, резать лук или просто стоять рядом и мешаться. Выбирай любой вариант, Мини, но я тебя одного на кухне не оставлю. Чимин не выдержал и звонко рассмеялся, откидывая голову на плечо мужа. В этот момент в его памяти всплыли лица старых «друзей» Чонгука из сеульской элиты. Он вспомнил, как на закрытых вечеринках, когда они только поженились, за их спинами шептались: «Наследник корпорации превратился в домашнего пса». > «Смотрите, Чонгук стал настоящим подкаблучником, он даже дышать без разрешения своего омеги боится». Если бы те люди увидели их сейчас — в старом доме, в глуши, где золотой мальчик Чонгук готов биться за право почистить морковку для мужа — их бы, наверное, хватил удар. — О чем ты думаешь? — спросил Чонгук, заметив его задумчивый взгляд. — Вспоминаю, как в Сеуле тебя называли подкаблучником, — Чимин обернулся в его руках и лукаво прищурился, поправляя воротник черной футболки альфы. — Тебе совсем не обидно? Ты ведь был таким грозным наследником. Чонгук усмехнулся, и в его глазах блеснул огонек превосходства, но не над Чимином, а над всем миром. Он перехватил ладонь мужа и прижал её к своим губам. — Пусть называют как хотят. Быть «под каблуком» у тебя — это самая престижная должность, которую я когда-либо занимал. Те идиоты просто не знают, каково это — когда тебя любят так, как любишь ты. Идем, мой командир, показывай, где нож. Они спустились на кухню, где в полумраке единственной работающей лампы Чонгук, неуклюже, но старательно, принялся помогать Чимину. Несмотря на свои размеры и пугающие мускулы, рядом с Чимином он всегда становился мягким, податливым и невероятно нежным.

***

Ужин в их новом доме был простым: рис, немного тушеных овощей и ароматный чай. Но для Чонгука и Чимина эта трапеза казалась роскошнее любого банкета в элитных ресторанах Сеула. — Завтра я иду в мастерскую на окраине, — сказал Чонгук, сосредоточенно работая палочками. Его мощные руки в татуировках странно смотрелись на фоне простенькой кухонной утвари. — Это не кожаное кресло в офисе, Чимин-а. Придется работать руками, чинить старую мебель, таскать дерево. Но платят честно, и хозяин кажется нормальным мужиком. Чимин протянул руку и накрыл ладонь мужа своей. — Я горжусь тобой. Ты строишь нашу жизнь своими руками, и это намного сексуальнее любого галстука. Их разговор прервал настойчивый, но вежливый стук в дверь. На пороге стояли те самые соседи, которых они видели днем — Марта и её муж Джон. Им обоим было уже за семьдесят, их лица были испещрены морщинами, как старые географические карты, но глаза светились добротой. В руках они держали плетеную корзину, доверху наполненную домашней выпечкой и баночками с джемом. — Мы решили, что в первую ночь в новом доме нельзя оставаться без сладкого! — бодро провозгласила Марта, проходя внутрь. Все четверо устроились в гостиной, где еще стояли неразобранные коробки. Старики с интересом и какой-то странной нежностью разглядывали молодую пару. — Вы напомнили нам нас самих пятьдесят лет назад, — вдруг тихо произнес Джон, ставя чашку с чаем на стол. Его голос чуть дрожал. — Мы ведь тоже сбежали. Мои родители были против Марты, хотели выдать её за богатого фермера. А я был простым рабочим на железной дороге. Марта вздохнула и коснулась руки своего мужа. — Только мы были не такими смелыми, как вы. Мы метались, расставались, пытались угодить семьям... В итоге мы потеряли двадцать лет. Двадцать лет тоски, когда я жила с нелюбимым, а Джон скитался по стране, пытаясь забыться. Мы воссоединились, только когда нам было уже под сорок. Старик Джон посмотрел на Чонгука с глубоким уважением, его взгляд задержался на мускулистых руках альфы. — Я смотрю на тебя, сынок, и вижу настоящего мужчину. Ты не стал ждать одобрения или «подходящего момента». Ты не побоялся бросить всё богатство мира, чтобы не потерять своего омегу ни на один день. Ты спас ваши лучшие годы. Я потерял двадцать лет жизни без неё, а ты — молодец. Ты удержал его рядом сразу. Чонгук крепче сжал руку Чимина под столом. Он вспомнил те тяжелые месяцы в Корее, когда его угрожали лишить наследства, когда друзья смеялись над его «одержимостью». Он мог бы сдаться и подождать, но мысль о том, что Чимин может принадлежать кому-то другому или просто страдать в одиночестве, была невыносима. — Я просто не представляю своей жизни без него, — честно ответил Чонгук, глядя на соседей. — Деньги можно заработать, дом можно построить. Но время, проведенное с любимым — это единственный ресурс, который не восполнить. Чимин слушал это, и в его глазах заблестели слезы. Он понял, что их побег был не просто «романтическим жестом», а спасением их жизней.

***

Ночь в маленьком городке была тихой, нарушаемой лишь далеким стрекотом сверчков и мерным дыханием старого дома. В спальне, залитой серебристым лунным светом, Чонгук и Чимин лежали на своем широком матрасе, сплетясь телами так тесно, словно боялись, что реальность может их разлучить. Чонгук прижимал Чимина к своей широкой груди, укрывая его, как самым надежным щитом в мире. Его пальцы медленно чертили невидимые узоры на спине омеги, согревая сквозь тонкую ткань пижамы. — Мини… — низкий голос альта нарушил тишину, звуча почти как молитва. — Ты слышал, что сказал сегодня Джон? О тех двадцати годах, которые он потерял в тоске? Чимин поднял голову, всматриваясь в родные черты лица. В темноте глаза Чонгука казались бездонными колодцами, полными обожания. — Слышал, Гуки. Это было очень грустно. — Так вот, — Чонгук перехватил его ладонь и прижал к своему сердцу, которое билось ровно и мощно. — Я ни на секунду, ни на единый вдох не пожалел, что бросил те пустые миллионы и ту «золотую клетку». Если бы мне предложили вернуться назад и прожить всё заново, я бы сделал то же самое. Только, может, увёз бы тебя ещё раньше. Чимин нежно улыбнулся, касаясь носом его щеки. — Тебе было всего восемнадцать, когда мы поженились, глупый. Куда уж раньше? Чонгук прикрыл глаза, и на его губах появилась мечтательная, почти детская улыбка, которую он показывал только Чимину. — А ты знаешь… я ведь влюбился в тебя не в восемнадцать. И даже не в семнадцать. Помнишь тот день, когда отец привёл меня на благотворительный вечер, а ты помогал на кухне у кейтеринговой службы? Мне тогда было всего шестнадцать. Я был ещё совсем мальчишкой, несовершеннолетним сопляком, который ничего не понимал в жизни. Чимин замер, удивленно приоткрыв рот. Он помнил тот вечер — он тогда безумно устал, разнося подносы, и даже не надеялся, что кто-то из «высшего света» его заметит. — Ты прошел мимо в своем белом фартуке, — продолжал Чонгук, притягивая его еще ближе, — и я просто перестал дышать. Ты был таким красивым, таким настоящим среди всей этой фальши. Я тогда пообещал себе: этот омега будет моим, чего бы мне это ни стоило. Я ждал два года, пока мне исполнится восемнадцать, чтобы иметь право забрать тебя и больше никогда не отпускать. Я был безумно влюблен в тебя с первого взгляда, Чимин-а. И с каждым годом эта любовь только растет. Чимин почувствовал, как по щеке скатилась теплая слеза. Он уткнулся носом в изгиб шеи мужа, вдыхая его родной, успокаивающий запах. — Спасибо, что не побоялся, — прошептал он. — Спасибо, что выбрал меня, Гуки. Чонгук ничего не ответил, лишь крепче сжал объятия, целуя Чимина в макушку. В эту ночь, в старом доме в чужой стране, они оба знали: они самые богатые люди на свете, потому что их время принадлежит только им двоим.

***

Утро в штате Мэн началось с густого тумана и крика первых птиц. Солнце еще не успело прогреть влажный воздух, когда на кухне зажегся мягкий желтый свет. Чимин встал пораньше, накинув на плечи объемный белый кардиган. Он босиком прокрался на кухню, чтобы приготовить первый настоящий завтрак в их новом доме. Запах свежесваренного кофе и поджаренных тостов начал медленно вытеснять ночную прохладу. Вскоре на лестнице послышались тяжелые шаги. Чонгук спустился, застегивая на ходу пуговицы своей рабочей темно-синей рубашки. Его волосы были еще влажными после душа, а лицо — сосредоточенным. Он выглядел непривычно: без дорогих часов, без идеально уложенной прически, но в этой простоте было столько мужской силы, что у Чимина сладко сжалось сердце. — Доброе утро, труженик, — улыбнулся Чимин, протягивая ему кружку горячего кофе. — Доброе, Мини, — Чонгук притянул его к себе за талию, делая глоток и одновременно целуя мужа в лоб. — Пахнет изумительно. Намного лучше, чем в тех пафосных кофейнях Сеула. Они быстро перекусили, сидя на деревянных стульях, которые Чонгук пообещал отреставрировать в первую очередь. Альфа проверял свой рюкзак с инструментами, а Чимин в это время собирал ему ланч-бокс. — Я положил тебе побольше сендвичей и те яблоки, что принесла Марта, — сказал Чимин, аккуратно закрывая контейнер. — Пообещай, что не будешь перетруждаться в первый же день. Я знаю тебя, Чонгук, ты захочешь доказать всем, что ты лучший, и сорвешь спину. Чонгук усмехнулся, закидывая рюкзак на одно плечо. Его мускулы перекатились под плотной тканью рубашки. — Чтобы построить тебе тот дом, о котором я мечтаю, мне нужно быть лучшим, — он подошел к двери и обернулся. — Но я буду осторожен. Обещаю. Чимин вышел на крыльцо проводить его. Прохладный утренний воздух заставил его посильнее закутаться в белый кардиган. Чонгук подошел к своему старому пикапу, завел мотор, который отозвался мощным басом, а потом снова вернулся к Чимину. — Забыл кое-что, — прошептал он, притягивая омегу к себе для долгого, крепкого поцелуя, от которого у обоих закружилась голова. — Теперь точно готов. Не скучай тут, я вернусь к шести. Чимин стоял на крыльце, обнимая себя за плечи, и махал рукой, пока хвост пикапа не скрылся за поворотом лесной дороги. Впервые за пять лет брака на душе было абсолютно спокойно. Чонгук уехал не на совет директоров обсуждать скучные цифры, а на настоящую работу, чтобы кормить их семью. А Чимин остался в их собственном доме, где стены не шептали о долге и статусе, а только о любви. Когда звук мотора пикапа окончательно растаял в тишине леса, Чимин еще долго стоял на крыльце, глядя в пустоту. Улыбка медленно сползла с его лица, а руки, сжимавшие края белого кардигана, задрожали. Он вернулся в дом и сел на нераспакованную коробку в гостиной. Тишина, которая еще пять минут назад казалась уютной, вдруг стала тяжелой и звонкой. Именно в такие моменты, когда Чонгука не было рядом, прошлое настигало его, как холодная океанская волна. Чимин непроизвольно опустил ладонь на свой живот. Он был плоским. Но всего несколько месяцев назад, под ладонью ощущался едва заметный, но уже родной бугорок. Пять месяцев. Пять месяцев надежд, которые разбились в ту роковую ночь в Сеуле. Он отчетливо помнил тот вечер: крики родителей Чонгука, их холодные, ядовитые слова о том, что этот ребенок «грязный» и никогда не признается наследником. Помнил, как Чонгук, вне себя от ярости и боли за мужа, схватил ключи от машины, чтобы навсегда увезти Чимина из этого ада. А потом — ослепляющий свет фар встречной машины, визг тормозов и оглушительный удар. Чимин закрыл глаза, и перед ним снова всплыли стерильно-белые коридоры больницы. Самым страшным была не физическая боль, а момент, когда он очнулся и увидел через стекло палаты интенсивной терапии Чонгука, опутанного трубками и проводами. Кома. Врачи не давали гарантий. — Мой малыш… — прошептал Чимин тогда, едва придя в сознание. Но врач лишь отвел взгляд. Организм не выдержал стресса и удара. На пятом месяце Чимин потерял их сына. Те недели были похожи на персональный ад. Чимин сидел у кровати Чонгука, умирая внутри от горя, но молясь только о том, чтобы альфа открыл глаза. Когда Чонгук наконец пришел в себя и узнал правду, его крик боли, казалось, расколол стены палаты. Именно тогда, держась за руки и захлебываясь слезами, они решили: здесь им больше нечего ловить. Эта страна, эти деньги и эти семьи забрали у них самое дорогое. Чимин вздрогнул, возвращаясь в реальность. По щеке скатилась одинокая слеза. — Мы справимся, — прошептал он сам себе, вытирая лицо. — Мы здесь, чтобы начать заново. Ради него. Он встал и подошел к окну. Он знал, что Чонгук работает так усердно не только ради дома, но и чтобы заглушить ту же самую боль. Они оба были ранены, но здесь, в этом маленьком городке, у них был шанс залечить эти шрамы.

***

Вечер принес с собой прохладу и длинные тени. Когда знакомый гул пикапа раздался у дома, Чимин постарался придать лицу спокойствие, но глаза, покрасневшие от слез, спрятать было невозможно. Чонгук вошел в дом, пропахший деревом и опилками. Он выглядел уставшим, его руки были в мелких царапинах от работы, но, едва увидев мужа, он замер. Альфа сразу почувствовал тяжелую, болезненную ауру, которая окутала Чимина за этот день. Чонгук бросил сумку прямо у порога и в два широких шага оказался рядом. Он обхватил лицо Чимина своими большими, мозолистыми ладонями, заставляя его посмотреть на себя. — Ты снова думал об этом, — это был не вопрос, а горькое утверждение. Голос Чонгука дрогнул. — Чимин-а... я сам весь день не нахожу себе места. Я закрываю глаза и вижу ту дорогу. Я снова страдаю, Мини. Мне кажется, я никогда не смогу простить себя за то, что не уберег вас в той машине. Он прижался своим лбом к лбу Чимина, и его плечи, которые казались такими стальными утром, сейчас поникли. В этой тихой кухне он больше не был сильным альфой-защитником — он был отцом, который потерял своего первенца. — Мы так его ждали, Гуки... — голос Чимина сорвался на всхлип, он вцепился в рабочую рубашку мужа, сминая ткань. — Мы уже выбрали имя. Я помню, как он толкался... Это несправедливо. Почему те, кто ненавидел нас, остались целы, а его у нас забрали? Я так стараюсь быть сильным здесь, в новом месте, но я не могу забыть. Его просто вырвали из нас. Чонгук крепко зажмурился, сдерживая судорожный вздох. — Они хотели уничтожить нас, Чимин. Моя семья, эта авария... они забрали нашего сына, надеясь, что мы сломаемся и разбежимся. Но мы не дадим им этой победы, слышишь? — Чонгук отстранился и посмотрел в глаза мужу с неистовой, болезненной решимостью. — Наш малыш теперь наш ангел-хранитель. Он там, где нет злобы и денег. Он поднял Чимина на руки, как ребенка, и понес к дивану, усаживая к себе на колени и крепко баюкая. — Мы будем плакать столько, сколько нужно, — прошептал Чонгук, зарываясь носом в шею омеги. — Но мы выживем. Здесь, в тишине, мы залечим это. Я клянусь тебе, когда-нибудь мы снова услышим смех в этом доме. Не потому, что мы забыли, а потому, что наша любовь сильнее их проклятий. Они сидели в полумраке, два человека, потерявшие всё, кроме друг друга, и тихие слезы Чимина мочили черную футболку Чонгука. Это была их первая по-настоящему честная ночь на новом месте — ночь скорби, которая должна была предшествовать исцелению. Чимин с шумом выдохнул, чувствуя, как внутри него что-то надломилось и тут же начало срастаться заново. Он с силой вытер лицо тыльной стороной ладони, оставляя на щеках мокрые дорожки. Его глаза, обычно мягкие, сейчас горели решимостью, в которой было больше силы, чем во всех словах утешения. — Хватит, — прошептал он, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Хватит слез. Я больше не буду плакать о том, что нельзя вернуть. Прошлое осталось там, за океаном, в той разбитой машине. С сегодняшнего дня — только мы. Чонгук, внимательно наблюдавший за ним, почувствовал, как внутри него самого закипает первобытная, неистовая потребность доказать, что они живы. Он поднялся, его движения были резкими и уверенными. В полумраке комнаты его мускулистое тело, покрытое шрамами, которые он получил в той аварии, казалось изваянием из темного мрамора. — Ты прав, — голос Чонгука прозвучал хрипло, низко, вибрируя в самой груди. Он начал раздеваться, не сводя глаз с Чимина. — Мы начнем заново. У нас будут дети, Мини. Много детей. Один, двое, трое... Мы заполним этот дом детским смехом. Я хочу пятерых, даже больше, если ты позволишь. Я подарю тебе всё то, чего нас лишили. Он помог Чимину снять одежду — осторожно, почти благоговейно, словно освобождая его от груза тяжелых воспоминаний. Когда Чимин остался совершенно нагим, Чонгук замер на мгновение, любуясь каждым изгибом его тела, а затем притянул его к себе, впиваясь в губы жадным, отчаянным поцелуем. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-обещание. — Я люблю тебя, — рычал Чонгук между поцелуями, целуя шею, плечи, ключицы, спускаясь ниже, к животу Чимина, где он оставил нежный, долгий поцелуй, стирая память о боли. — Я люблю тебя больше жизни. Ты мой, только мой. Чимин отвечал ему с той же страстью, цепляясь пальцами за мощные плечи мужа. Когда они наконец соединились, всё вокруг — и старый дом, и шум леса, и далёкий Сеул — перестало существовать. Был только ритм их тел, их дыхание и жажда жизни, которая била ключом. — Чонгук... — стонал Чимин, изгибаясь навстречу каждому толчку, чувствуя, как альфа заполняет его собой, как он отчаянно пытается стереть всю пустоту, что накопилась в них за эти месяцы. — Да... наполни меня... прямо сейчас... пусть это будет начало... Чонгук толкался глубоко и требовательно, его голос звучал как рычание, когда он прижимал Чимина к себе, сцепляя их пальцы в замок. В этом акте не было просто желания — это была их молитва, их способ сказать судьбе, что они продолжают борьбу, что они здесь, что их любовь не была сломлена, а стала только острее и нужнее, чем когда-либо. В то время как в их маленьком доме в штате Мэн воздух был пропитан нежностью и надеждой на будущее, в тысячи километрах от них, в холодном, стерильном особняке в центре Сеула, атмосфера напоминала похороны, переходящие в истерику. Отец Чонгука, глава корпорации, стоял у панорамного окна, сжимая в руке бокал с виски так сильно, что костяшки пальцев побелели. В кабинете пахло дорогим табаком и яростью. Его мать, женщина с ледяным взглядом и безупречной укладкой, сидела в кресле, вцепившись в подлокотники. — Он сбежал, — процедил отец, не оборачиваясь. — Наш единственный наследник, человек, чье имя должно было греметь на весь мир, просто бросил всё. Из-за кого? Из-за этого нищего омеги из трущоб. Мать Чонгука издала звук, похожий на змеиное шипение. Её лицо исказилось от ненависти. — Он опозорил нас на всех уровнях. Пять лет он был под каблуком у этого отродья, а теперь... теперь он просто стер себя с лица земли. Он думает, что мы не найдем его? — Пусть попробует поиграть в «обычную жизнь», — холодно ответил отец. — Он вернется. Как только у него закончатся деньги, как только он поймет, что эта «любовь» не накормит его и не даст того статуса, к которому он привык. Он приползет обратно, прося прощения, и тогда я лично вышвырну этого омегу на улицу, где ему самое место. Она встала, её голос сорвался на крик: — Он проклят! Он променял величие на жалкое существование в лачуге с никчемным омегой! Пусть он сгниет там в своей бедности! Если он выбрал это «счастье», то пусть узнает, каково это — когда от тебя отвернутся все! Они не знали одного: именно эта ненависть и была той ядовитой цепью, которую Чонгук разорвал. Для них слова о «бедности» были самым страшным проклятием, но для Чонгука и Чимина, которые в эту минуту лежали в объятиях друг друга в тысячах миль от Сеула, их «нищета» была самой чистой свободой, которую можно купить ценой отказа от золотой клетки. Родители продолжали извергать проклятия, совершенно не понимая, что их сын уже давно перестал нуждаться в их одобрении. Он больше не их наследник. Он стал тем, кем всегда хотел быть — мужем, защитником и человеком, для которого счастье измерялось не нулями на банковском счету, а дыханием любимого человека рядом.

***

Прошел месяц. Жизнь в городке вошла в размеренную колею: ранние подъемы, запах свежего дерева в мастерской, вечера, наполненные теплом и планами о будущем доме. Чонгук старался быть идеальным мужем, и эта новая, простая жизнь действительно начала исцелять их души. Однажды в мастерскую зашла молодая женщина. Она принесла старинный комод, который требовал реставрации. Чонгук, не поднимая головы, вытирал руки от масла, когда воздух в помещении внезапно изменился. Это было не просто дуновение ветра из открытой двери — это был удар электрическим током прямо в солнечное сплетение. Чонгук замер. Его внутренний альфа, который до этого момента был полностью сосредоточен на Чимине, вдруг взвыл, затребовал контроля и внимания. Он поднял глаза и увидел её. Джису. У неё были длинные темные волосы, мягкий, почти медовый аромат, который мгновенно ударил Чонгуку в нос. Это был не запах Чимина. Это был запах самой природы, чего-то до боли родного и властного. Джису остановилась посреди мастерской, и её лицо выразило такое же замешательство. Она тоже почувствовала это — внезапную, сбивающую с ног тягу. В радиусе нескольких метров между ними будто натянулась невидимая струна. Истинные. — Здравствуйте, — голос Джису дрогнул. Она посмотрела на Чонгука, и в её глазах читалось узнавание, против которого не мог бороться ни один разум. Чонгук чувствовал, как внутри него начинается настоящий хаос. Его сердце разрывалось: одна его часть принадлежала Чимину — единственному, ради кого он сжег мосты, ради кого прошел через ад и кому обещал вечную верность. Но другая, животная часть, его сущность альфы, внезапно признала в этой женщине свою половинку, предназначенную самой судьбой. — Здравствуйте, — ответил Чонгук, его голос прозвучал неестественно хрипло. Он сжал край верстака так, что дерево под пальцами хрустнуло. Он понял, что произошло. Это была не просто симпатия. Это была биологическая привязка, которая игнорирует брачные клятвы, социальные статусы и даже саму любовь. Джису подошла ближе, её руки слегка подрагивали. Она тоже почувствовала эту «связь». — Я... я слышала, вы лучший мастер в этом городе, — прошептала она, не отрывая от него взгляда. Чонгук стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него сталкиваются две реальности. Он знал, что если он сейчас сделает шаг навстречу этой женщине, если позволит связи взять верх — всё, что они с Чимином строили этот месяц, вся их боль, все их жертвы, станут бессмысленными. Воздух в мастерской стал густым, почти осязаемым. Инстинкты альфы, подавляемые годами осознанного выбора в пользу Чимина, вдруг взорвались с первобытной силой. Это была не любовь, которую Чонгук выстроил своими руками — это была биологическая диктатура. Чонгук сделал шаг, почти не осознавая своих движений. Джису смотрела на него с полуоткрытыми губами, её глаза затуманились. Когда их губы соприкоснулись, мир вокруг Чонгука на секунду перестал существовать. Это был поцелуй-шок, поцелуй-узнавание, от которого у него перехватило дыхание. Но уже через удар сердца реальность ударила его под дых. Перед глазами всплыло лицо Чимина — бледное, исстрадавшееся лицо его омеги, с которым он обещал начать всё заново. Чонгук резко отпрянул, тяжело дыша, словно только что вынырнул из ледяной воды. — Нет, — прорычал он скорее себе, чем ей. — Нет, я не могу. Джису стояла, прижав пальцы к губам, её дыхание было прерывистым, а в глазах читалось замешательство. Чонгук схватил тряпку, пытаясь стереть с лица остатки этого момента, но запах Джису — сладкий, цветочный, дурманящий — уже впитался в его одежду, в его кожу, в его поры. Чонгук ушел домой раньше обычного. Он был как в тумане. Всё, о чем он мог думать — это как скрыть этот проклятый аромат. Дома он прошел прямиком в ванную, включил воду до предела, почти обжигая кожу, и тер себя мочалкой до красноты. Он смывал с себя этот запах, но казалось, что он въелся в самую душу. Выйдя из душа, он натянул чистую домашнюю одежду и вышел к Чимину. Чимин сидел в гостиной, читая книгу. Услышав шаги, он поднял голову и улыбнулся — той самой мягкой, светлой улыбкой, которая раньше всегда исцеляла сердце Чонгука. Но стоило Чонгуку подойти ближе, как ноздри Чимина едва заметно дрогнули. Он почувствовал. Запах. Не знакомый ему мужской запах работы, не запах мастерской. А чужой, тонкий, приторно-сладкий аромат, который совершенно не принадлежал Чонгуку. Этот запах был как клеймо на теле его альфы. Чимин замер. Его сердце пропустило удар, а в груди разлился холод. Он внимательно посмотрел на Чонгука, на его чуть покрасневшую кожу, на отстраненный, напуганный взгляд. Чимин всё понял. Он знал, что такое «истинная пара» — в их мире это был приговор многим бракам. Он сжал книгу в руках так, что побелели костяшки, но на его лице не дрогнул ни один мускул. — Ты сегодня рано, — тихо сказал Чимин, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Устал? Чонгук замер, его внутренности сжались от ужаса. Он увидел, что Чимин всё знает, но тот молчит. И это молчание ранило Чонгука больнее, чем любой крик. — Да, — выдавил из себя альфа, избегая смотреть в глаза мужу. — Очень много работы. Чимин лишь кивнул и снова опустил взгляд в книгу, но его глаза были пустыми. Он знал, что эта тишина — начало конца или самая тяжелая битва в их жизни.

***

Утро на рынке было шумным и ярким. Чимин шел рядом с Мартой, слушая её бесконечные истории о соседях, когда вдруг мир внезапно замедлился. В воздухе, среди запахов свежих овощей, выпечки и пыли, разлился аромат крепкого кедра и дорогой кожи — аромат настолько глубокий и властный, что у Чимина перехватило дыхание. Его волк внутри дернулся, заворочался, узнавая «своего». Это не было похоже на ту механическую тягу, которую, возможно, испытал Чонгук с Джису. Это было чувство узнавания, как будто он нашел потерянную часть самого себя. Из своего небольшого офиса вышел мужчина. Высокий, статный, с проницательным взглядом и аурой абсолютного спокойствия. Это был Ким Намджун — владелец рынка и самый влиятельный человек в округе. Когда он увидел Чимина, он замер, и его глаза, обычно холодные и деловые, в одно мгновение потеплели, став почти золотыми от вспыхнувшего инстинкта. Намджун подошел к ним уверенным шагом, проигнорировав всех остальных людей вокруг. Он остановился прямо перед Чимином, и аромат кедра окутал омегу, вызывая головокружение. — Я никогда не видел вас здесь раньше, — голос Намджуна был глубоким, вибрирующим. Он смотрел на Чимина с откровенным восхищением, не скрывая того, что его поразила красота омеги. — Вы невероятно красивы. Безумно красивы. Это... редкое зрелище для нашего скромного города. Марта, стоявшая рядом, удивленно переводила взгляд с одного на другого, чувствуя напряжение, которое буквально искрило в воздухе. Она была старой и мудрой, она видела, как светятся глаза Намджуна, и поняла всё без слов. Чимин почувствовал, как его сердце бешено заколотилось. Он узнал его — своего истинного. Но где-то глубоко в душе, несмотря на этот зов, он увидел лицо Чонгука. Чонгука, который ради него стал простым рабочим, который целовал его живот, обещая детей, который был его всем. Чимин выпрямился, стараясь придать своему голосу твердость, хотя внутри всё дрожало. — Благодарю за комплимент, господин Ким, — Чимин вежливо поклонился, не опуская взгляда, но и не поддаваясь зову. — Но я здесь ненадолго. Я просто за покупками. — Спешите домой? — Намджун чуть склонил голову, его глаза не отрывались от лица Чимина, изучая его с жадным любопытством. — Было бы честью пригласить вас на кофе, чтобы узнать получше... — У меня есть муж, — твердо прервал его Чимин, подчеркнув каждое слово. Он сделал шаг назад, ближе к Марте. — Мой супруг ждет меня дома, и я дорожу своей семьей больше всего на свете. Приятного дня, господин Ким. Намджун на секунду оцепенел. В его взгляде промелькнула боль и осознание того, что перед ним не просто «красивый омега», а человек, чье сердце уже занято — и занято намертво. Он сжал кулаки, глубоко вдохнув аромат Чимина в последний раз. Когда они с Мартой отошли, Чимин чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он только что встретил того, кого должен был любить по законам природы, но его верность Чонгуку была сильнее любого инстинкта. Но он не знал одного: Чонгук в этот момент, работая в мастерской, чувствовал на своей коже запах Джису и мучился от вины, а теперь, сам того не зная, оказался в ситуации, где судьба решила «поиграть» с ними обоими.

***

Намджун не был обычным провинциальным бизнесменом. Владея рынком, он владел информацией — в маленьком городе слухи распространяются быстрее лесных пожаров. К вечеру того же дня Намджун уже держал в руках отчет от своих людей. Его взгляд скользил по строкам, и с каждым словом его челюсть сжималась всё сильнее. — Значит, Чон Чонгук... — прошептал Намджун, глядя на фото в досье, где Чонгук еще был в дорогом костюме, до того, как они с Чимином сбежали из Сеула. — Сын той самой семьи Чон. Бросил всё ради этой красоты. Глупо. Очень глупо. Намджун знал, что Чонгук — альфа из высшей лиги, привыкший управлять империями, а не чинить комоды. Но самое интересное было в другом: его люди доложили, что в мастерскую к Чонгуку зачастила Джису. Намджун знал Джису с детства. Она была как красивая, ядовитая змея. Она была одержима социальным статусом. Если она появилась в жизни Чонгука, то не просто так — она вынюхала, кто такой Чонгук на самом деле. Ей не нужны были его руки в опилках, ей была нужна его фамилия и тот доступ к деньгам, который он мог бы вернуть, если бы решил «простить» семью или восстановить влияние. — Она хочет вернуть его в игру, — прищурился Намджун, глядя на фото Чимина. — Она хочет раздавить этого хрупкого омегу, чтобы самой занять место рядом с наследником. Она не знает, что такое истинная пара, для неё чувства — это валюта. Намджун встал, поправляя пиджак. Он не собирался отступать. В его глазах Чимин был драгоценностью, которую бросили в грязь, а Джису пыталась эту драгоценность украсть, чтобы самой сиять в чужих лучах. Тем временем, Чонгук вернулся домой. Он был мрачнее тучи. Запах Джису всё еще казался ему въевшимся в кожу, и он не мог смотреть Чимину в глаза. Он чувствовал, что предал своего мужа самим фактом этого поцелуя, даже если это был «зов крови». Чимин встретил его в тишине. Он видел, как Чонгук избегает его взгляда, как он постоянно трет шею, будто пытаясь стереть невидимый след. Чимин не сказал ни слова о Намджуне, а Чонгук не сказал ни слова о Джису. В доме повисло невыносимое напряжение. Тишина была заполнена невысказанными подозрениями и запахами, которые начали превращать их уютное гнездо в минное поле. — Ужин на столе, — тихо сказал Чимин, отворачиваясь к окну. — Чонгук, ты... ты в порядке? Ты какой-то странный в последние дни. Чонгук замер. Он хотел подойти, обнять его, умолять о прощении, но в этот момент в его ноздри снова ударил запах Джису — сладкий, одурманивающий, как наркотик, который он принес на своей одежде. Он отшатнулся от Чимина, как от огня. — Просто устал, Мини. Не трогай меня сейчас, ладно? Чимин вздрогнул, словно его ударили. В этот момент он понял, что Намджун, с его спокойной уверенностью и запахом кедра, был единственным, кто сейчас видел в нем человека, а не «ошибку» или «препятствие». Утро встретило дом холодной тишиной. Чонгук проснулся раньше всех, его движения были резкими и нервными. Он старался не шуметь, чтобы не разбудить Чимина, но тот был чуток — он лежал с закрытыми глазами, притворяясь спящим, в то время как сердце разрывалось от осознания того, что муж снова избегает его. Чонгук даже не взглянул на Чимина, когда уходил. Он чувствовал себя предателем, а запах Джису — сладкий и липкий — казался ему въевшимся в саму одежду, отравляющим его сознание. Ему казалось, что если он посмотрит в глаза мужу, то признается во всем, а этого он боялся больше всего.

***

Тем временем в кабинете Намджуна, в центре города, стояла гнетущая атмосфера. Он смотрел на экран телефона, на который вывел номер, который не использовал годами. Глубоко вздохнув, он набрал отца Чонгука. — Алло, — раздался холодный, властный голос с другого конца провода. — Кто это? — Чон Сынхён, — ответил Намджун, не тратя времени на любезности. — Ваш сын здесь. В маленьком городке на севере. Он живет скромной жизнью, работает мастером, но всё изменилось. Он нашел свою истинную пару здесь. На линии повисла пауза, а затем послышался сухой, почти безразличный смешок. — Истинная пара? — голос отца Чонгука звучал как удар кнута. — Ты думаешь, это что-то значит для него? Я знаю своего сына лучше, чем кто-либо. Он одержим этим омегой из трущоб. Эта его любовь к Чимину граничит с безумием, это какая-то болезнь, которую он не может вылечить даже инстинктами. Даже если ты найдешь десять «истинных», Чонгук будет продолжать грызть землю, но останется с этим Чимином. У тебя ничего не получится. Он не предаст его, даже если небо рухнет. Намджун нахмурился, сжимая телефон. Он знал, что отец Чонгука говорит правду, и эта правда злила его еще больше. — Вы недооцениваете его внутреннюю борьбу, — возразил Намджун. — Сейчас он слаб, он разрывается. И если я подтолкну его... если я дам ему понять, что Чимин — это лишь прошлое, которое тянет его на дно, а его истинная пара — это успех и статус, он может сломаться. — Попробуй, — бросил отец Чонгука. — Но предупреждаю: если ты не сможешь разлучить их окончательно, не смей даже упоминать моё имя. Чонгук — упрямый зверь. Если он почувствует, что ты манипулируешь его выбором, он сожжет твой город дотла. Намджун положил трубку и посмотрел в окно, в сторону мастерской. Он не собирался отступать. Его собственная истинность к Чимину подогревала его решимость. Если Чонгук не ценит то, что имеет, и позволяет другой омеге крутить собой, то он, Намджун, возьмет на себя роль того, кто «освободит» Чимина от этой болезненной привязанности. В мастерской Чонгук в этот момент вздрогнул, чувствуя, как на него снова нахлынул запах Джису. Он не знал, что за его спиной уже плетутся сети, которые могут разрушить всё, что он с таким трудом строил ради своей любви.

***

Утро Чимина началось с сильной тошноты, от которой закружилась голова. Но вместо страха в его душе внезапно разлилось тепло. Его руки дрожали, когда он смотрел на тест, лежащий на краю раковины — две яркие, четкие полоски. — Мы смогли... — прошептал Чимин, прижимая ладони к животу. Слёзы счастья потекли по щекам. — У нас получилось, малыш. Мы смогли подарить тебе жизнь. Это было чудо. После той аварии, после всей боли... это был их второй шанс. Чимин решил пока ничего не говорить Чонгуку, он хотел устроить настоящий праздник. Он потратил последние деньги на сладости, виноград, любимые десерты мужа. Он хотел, чтобы этот вечер стал началом их новой, счастливой главы, где нет места теням прошлого. В это же время в мастерской Чонгук сходил с ума. Он пытался работать, но запах Джису, которая снова крутилась рядом, сводил его с ума. Она знала, как надавить на инстинкты, как использовать биологический «зов» истинности, чтобы подавить его волю. Джису подошла со спины, обнимая его за талию, её руки скользили по его напряженной груди. Она была соблазнительной, окутанной терпким ароматом, который перекрывал всё. Чонгук пытался отстраниться, но инстинкты, которые он так долго сдерживал, проснулись с новой, сокрушительной силой. В момент слабости, когда разум помутился от запаха истинной, он поддался и ответил на её поцелуй. В этот момент в темном углу мастерской, за грудой старых досок, блеснул объектив камеры. Кто-то пристально следил за ними, фиксируя каждый жест, каждый вздох. Секунда — и Чонгук словно прозрел. Он почувствовал, как этот поцелуй обжигает его гордость, как он оскверняет всё то святое, что было между ним и Чимином. Он с силой оттолкнул Джису, едва не сбив её с ног. — Уходи, — прорычал он, тяжело дыша. Его глаза были красными от ярости на самого себя. — Ты слышишь? Уходи! Я женат. И клянусь, эта твоя «истинность» — просто биологический мусор! Она ничего не значит по сравнению с тем, что я чувствую к моему мужу. Для меня ты — пустое место. Он схватил куртку и вылетел из мастерской, оставив ошеломленную Джису в тишине. Он не видел, как из тени вышел человек с камерой, в глазах которого читалось торжество — это был один из людей Намджуна. Чонгук вернулся домой, готовый молить Чимина о прощении за свою холодность в последние дни. Он открыл дверь и замер: дом был наполнен ароматом свежей выпечки, на столе стояли сладости, а Чимин, светящийся от счастья, обернулся к нему с сияющими глазами. — Гуки, — начал Чимин, делая шаг навстречу, — я хотел сказать тебе кое-что невероятное... Но Чонгук не выслушал побежал в душ. В доме повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Чимин, чье сердце еще несколько минут назад порхало от новости о беременности, теперь ощущал, как внутри него всё медленно превращается в лед. Когда дверь ванной захлопнулась, зашумела вода, и спустя пару мгновений он отчетливо почувствовал этот запах — чужой, приторно-сладкий аромат омеги, въевшийся в кожу Чонгука. Это было не просто предательство. Это было клеймо. Чимин быстрым, почти судорожным движением спрятал коробочку с тестом в глубине ящика комода, под стопкой свитеров. Он чувствовал, как слезы жгут глаза, как горло перехватывает спазм, но он закусил губу до крови, заставляя себя не издать ни звука. Он не мог сейчас рыдать. Он не мог разрушить это хрупкое «сейчас» криками, потому что внутри него билось крошечное, еще совсем слабое сердечко. Он не имел права на истерику. Он залез под одеяло, свернувшись в калачик, и натянул его до самого подбородка. Его тело дрожало, но он плотно зажмурился, притворяясь спящим, когда в ванной наконец стих шум воды. Чонгук вышел из душа спустя бесконечно долгий час. Его кожа была неестественно красной от жесткой мочалки и горячей воды — он буквально сдирал с себя этот проклятый аромат. Его волосы были влажными, а взгляд — пустой и изможденный. Он был в ярости. Не на Чимина, а на саму природу, на этот «биологический мусор», который на секунду заставил его тело отреагировать на чужую женщину, несмотря на то что всё его естество принадлежало лишь одному человеку. — Прости меня... — прошептал он едва слышно, стоя у кровати. Его голос дрожал от ненависти к самому себе. — Прости, что я такой никчемный... Он не мог коснуться Чимина. Ему казалось, что если он сейчас прикоснется к нежной коже мужа, то осквернит его тем запахом, который, как ему казалось, все еще преследует его. Он чувствовал себя прокаженным. Чонгук медленно отошел к креслу в углу комнаты. Он опустился в него, подтянув колени к груди, и замер, впившись взглядом в сгорбленную фигуру Чимина под одеялом. Он смотрел на него всю ночь, как на святыню, к которой недостоин приближаться. Его сердце разрывалось от осознания собственной слабости, а в темноте комнаты отчетливо слышалось лишь тяжелое, рваное дыхание человека, который только что добровольно сжег свою совесть. Чимин не спал. Он чувствовал каждый взгляд Чонгука, каждую его судорогу, каждый вздох. Он лежал, сжимая кулаки, и мысленно гладил свой живот, обещая себе и ребенку, что они выстоят — даже если это будет стоить им обоим всего мира.

***

Ночь стала для Чимина бесконечной пыткой. Он плакал в подушку, стараясь, чтобы ни один всхлип не прорвался наружу, хотя в груди всё горело от несправедливости. Пять лет. Пять лет борьбы с семьями, пять лет трудности ради которой они сбежали, пять лет их общей, казалось бы, несокрушимой любви, которую они строили по кирпичику. И всё это разбилось о чужой запах на одежде мужа за одну секунду слабости. Чонгук, измотанный борьбой с самим собой, провалился в тяжелый, беспокойный сон в кресле. Он даже не слышал тихих, надрывных рыданий своего супруга. Наступило утро. Первые серые лучи солнца пробились сквозь щели в шторах, высвечивая пылинки в воздухе — те самые, которые они с таким старанием вытирали всего день назад. Чимин лежал неподвижно, глядя в потолок, пока не услышал, как Чонгук завозился в кресле. Чимин закрыл глаза, притворившись спящим, и в этот момент он услышал тихий звук открывающейся двери. Чонгук ушел. Он даже не подошел к кровати, не попытался коснуться его, не сказал ни слова перед уходом — словно сам чувствовал, что больше не имеет права на этот дом. Когда за дверью стих шум мотора, Чимин наконец сел. Он подошел к зеркалу в ванной и замер. Из отражения на него смотрел человек с опухшими, кроваво-красными глазами, в которых погас тот свет, что горел там еще вчера. Он умылся холодной водой, пытаясь смыть остатки ночной боли. В его голове крутилось одно: «Как?». Как их великая любовь, за которую они были готовы умереть, оказалась настолько хрупкой перед лицом биологического зова? Чимин не знал, что делать дальше. У него внутри росла новая жизнь, жизнь, ради которой он должен был быть сильным, но сейчас он чувствовал лишь тотальное опустошение. Он начал методично, почти механически, приводить дом в порядок. Он переставил цветы, убрал вчерашние сладости, которые больше не имели смысла. Каждый предмет в доме напоминал ему о Чонгуке, и каждый этот предмет теперь причинял физическую боль.

***

План Намджуна был холодным и расчетливым, как ход опытного игрока в шахматы. Он сидел в своем кабинете, наблюдая через окно, как один из его людей прислал вторую порцию снимков — на этот раз более четких, не оставляющих сомнений в том, что «верный» Чонгук позволил себе слабость. Намджун снова набрал номер отца Чонгука. В этот раз его голос звучал как у человека, который уже держит победу в руках. — Господин Чон, — произнес Намджун, глядя на экран своего монитора, где светилась карта маршрутов из местного аэропорта. — Все идет по плану. Ваш сын и его «драгоценный» омега больше не будут проблемой. У меня на руках достаточно компромата, чтобы Чонгук навсегда возненавидел себя, а Чимин понял, что его предали. Скоро они расстанутся. Я забираю Чимина. Мы уезжаем из страны, и никто, включая вас, не узнает, где мы будем жить. На том конце провода послышался вздох облегчения, переходящий в довольный, хищный смешок. — Ты действуешь быстро, Намджун. Это мне нравится, — ответил отец Чонгука. — Если этот жалкий омега исчезнет из жизни моего сына, я забуду все ваши прежние разногласия. А что насчет Джису? — С ней проблем не будет, — ответил Намджун. — Она дочь влиятельных людей, ее отец — мой старый деловой партнер. Для семьи Чон этот союз станет спасением репутации. Шикарная свадьба, слияние капиталов, возвращение Чонгука в высшее общество. Джису сделает все, чтобы удержать его, а он... после того, как потеряет Чимина, будет сломлен и податлив. Отец Чонгука был искренне счастлив. Для него это было идеальное завершение «кошмара», длившегося пять лет. Он видел только цифры, статусы и выгодные сделки, совершенно не задумываясь о том, что в этот самый момент где-то в маленьком домике омега, носящий под сердцем ребенка его собственного внука, готовится к тому, чтобы навсегда вычеркнуть Чонгука из своей жизни. Намджун отключил связь. Он поднялся, взял с края стола ключи от машины и посмотрел на свое отражение. Он не чувствовал раскаяния. Его «истинность» к Чимину была для него оправданием всему: и манипуляциям, и подлости, и будущему похищению.

***

Вечер окутал дом густыми сумерками, когда тишину нарушил тяжелый стук в дверь. Чимин, все еще сжимавший в руке кулон, который когда-то подарил ему Чонгук, вздрогнул. Когда он открыл дверь, на пороге стоял Намджун. Его люди остались снаружи, заполнив собой всё пространство двора, но сам он вошел в дом с пугающим спокойствием. — Чимин, — его голос был мягким, как бархат, но в нем слышалась сталь. — Я пришел за своей истинной парой. Моя машина ждет, самолет готов. Мы летим в Испанию, в Марбелью. Там тебя ждет жизнь, о которой ты не смел и мечтать. Никакой нужды, никакой боли, только я и твоя безопасность. Чимин, побледневший и с глазами, опухшими от дневных слез, отступил назад, крепче прижимаясь к дверному косяку. — Я никуда не уеду, — его голос звучал тихо, но твердо. — Я жду своего мужа. Мы построили эту жизнь вместе, и я не брошу его, даже если... если нам сейчас тяжело. Намджун горько усмехнулся. Он медленно подошел к столу и бросил на него стопку фотографий. На них — в деталях, под разным освещением — было запечатлено то самое предательство в мастерской. — Твоего мужа больше нет, Чимин, — холодно сказал Намджун. — Ты ждешь человека, который уже выбрал другую. Он изменяет тебе целую неделю. Каждое утро он спешит в мастерскую не к работе, а к ней, к Джису. Посмотри на эти кадры. Он целует ее так, как, видимо, уже давно не целует тебя. Чимин опустил взгляд на фото. Каждая карточка была как удар ножом. Его руки затряслись. Он начал лихорадочно перебирать воспоминания последних семи дней. Всплыло всё: как Чонгук избегал его взглядов, как не ложился в их общую кровать, как спал в кресле, отвернувшись, как не позволял себе даже коснуться его руки. «Ему было противно, — пронеслась в голове страшная мысль. — Он не хотел меня касаться, потому что его тело уже принадлежало другой. Его истинной». — Нет... — прошептал Чимин, и его глаза наполнились новыми слезами. — Это невозможно. Это ошибка. Он любит меня... — Это не ошибка, это выбор, — Намджун подошел ближе, его запах кедра стал удушающим. — Твои родители были правы, Чимин. Они видели то, чего ты не хотел замечать. Ты для него — лишь воспоминание о бунте. А Джису — его будущее. Посмотри правде в глаза: он предал тебя неделю назад. И он будет предавать тебя каждый день, пока ты не начнешь уважать себя. Чимин закрыл лицо руками. Последние слова Намджуна ударили больнее всего. Родители... они всегда говорили, что Чонгук наиграется и вернется в свой круг, к «своим». Сейчас это казалось истиной. Чонгук, который обещал быть с ним в бедности, в болезни и в горе, оказался человеком, который искал спасения от своей боли в объятиях другой. Он чувствовал себя грязным. Тест на беременность, спрятанный в комоде, теперь казался Чимину злой насмешкой судьбы. Ребенок, зачатый в любви, теперь был обречен расти либо без отца, либо с отцом, который презирает свою семью. — Уходи, — прошептал Чимин, не в силах больше смотреть на фотографии. — Я не могу тебя здесь оставить, — Намджун мягко, но настойчиво взял его за плечо. — У тебя есть выбор: остаться здесь и гнить в ожидании, пока он вернется от своей любовницы, или уехать со мной, где ты забудешь этот ад. Чимин молчал. В его сердце что-то окончательно треснуло. Он вспомнил, как Чонгук утром уехал, даже не попрощавшись. Он вспомнил холод ночи. Если Чонгук мог так легко отстраниться, значит, их связь для него действительно стала обузой. В доме воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Чимина. Он посмотрел на Намджуна — в глазах того читалось торжество, но для Чимина это был единственный путь к спасению от невыносимой боли предательства. — Хорошо, — тихо произнес Чимин, его голос был холодным и лишенным эмоций. — Я согласен. Но я не уйду как вор. Пусть Чонгук вернется, я хочу посмотреть ему в глаза и попрощаться навсегда. Он быстро собрал в один чемодан самое важное, оставив тест на беременность в глубине ящика, завернутый в старое полотенце — этот маленький секрет теперь принадлежал только ему и его будущему, которое он решил строить вдали от этого дома.

***

Чонгук на работе был сам не свой. Весь день его преследовало гнетущее чувство тревоги, словно воздух вокруг начал густеть от предчувствия беды. Не выдержав, он бросил инструменты и рванул домой, надеясь, что вид Чимина хоть немного утишит его внутреннюю бурю. Когда он подъехал к дому, то замер, нажимая на тормоза так резко, что пикап занесло. Весь двор был забит черными машинами, вокруг дома стояли люди в строгих костюмах, явно не из этого городка. У Чонгука внутри всё похолодело. Он выскочил из кабины и, не обращая внимания на охрану, прорвался внутрь. В гостиной он увидел картину, от которой у него потемнело в глазах: Чимин стоял рядом с Ким Намджуном, владельцем рынка. Они держались за руки. — Чимин? — выдохнул Чонгук, его голос дрожал от ярости, смешанной с диким страхом. — Что здесь происходит?! Кто эти люди? Он сделал шаг к ним, готовый разорвать любого, кто посмеет подойти к его мужу, но Чимин даже не вздрогнул. Напротив, в его глазах, когда он посмотрел на Чонгука, не было ни любви, ни боли — только пугающая пустота. — Ты сегодня очень рано, Чонгук, — с горькой, вымученной усмешкой произнес Чимин. — Неужели Джису тебя отпустила? Почему не остался со своей «истинной»? Зачем приехал сюда, к тому, кто тебе противен? Чонгук замер, его лицо исказилось от ревности и непонимания. — О чем ты говоришь? Какая Джису?! Чимин, убери свою руку от него! Вместо того чтобы убежать в душ, чтобы спрятаться от этого кошмара, Чимин сделал шаг навстречу мужу. Он достал из кармана сложенный лист бумаги — заявление на развод, которое он успел подготовить за эти часы. — Я свободен, Чонгук. Я всё подписал, — Чимин бросил бумаги на стол. — Больше не нужно врать, не нужно прятаться. Приводи Джису, живи здесь, делай с ней что хочешь. Я уезжаю. С человеком, который является моей истинной парой. На глазах у остолбеневшего Чонгука, Чимин медленно повернулся к Намджуну и, глядя Чонгуку прямо в глаза, коснулся губ Намджуна в коротком, холодном поцелуе. — Спасибо за эти пять лет, Чонгук, — голос Чимина сорвался, но он заставил себя улыбнуться. — Ты был хорошим альфой, когда любил меня. Будь счастлив со своим омегой. Прощай. В этот момент люди Намджуна шагнули вперед, плотным кольцом окружая Чимина и Намджуна. Чонгук рванулся вперед, его глаза пылали яростью, он хотел схватить Чимина, вырвать его из этого кольца, но охрана перегородила путь, держа руки на кобурах. Чонгук превратился в настоящего зверя. Когда Чимин и Намджун вышли на крыльцо, альфа, ослепленный неистовой, удушающей ревностью, бросился на людей Намджуна. Это была не драка — это была бойня. Чонгук, забыв о боли, о здравом смысле, о собственных шрамах, со звериной яростью ломал кости, крушил челюсти, пробиваясь сквозь живую стену охраны. Больше двадцати человек лежали на земле, но он продолжал двигаться, залитый чужой кровью, с безумным взглядом, устремленным на уезжающий автомобиль. — Чимин! — хрипел он, срывая голос, пока легкие горели от напряжения. — Не смей уходить! Вернись, я убью тебя и себя, но не отдам никому! Ты мой! Слышишь, только мой! Но машина Намджуна лишь набирала скорость, скрываясь в густых сумерках, увозя самое дорогое, что у него было. В салоне авто Чимин, до этого хранивший ледяное спокойствие, вжался в кожаное сиденье. Как только силуэт Чонгука превратился в маленькую точку, его плотина прорвалась. Он зарыдал — не тихо, как вчера, а навзрыд, захлебываясь собственным горем. Его тело сотрясали судороги, он обхватил себя руками, стараясь заглушить вопль, рвущийся из груди. Намджун сидел рядом, холодный и отстраненный, даже не пытаясь его успокоить — для него этот плач был лишь признаком того, что связь с прошлым обрывается. Тем временем к дому Чонгука, тяжело дыша и едва стоя на ногах, приплелся один из доверенных людей его отца, которого приставили следить за ситуацией. Он увидел Чонгука, который, окровавленный и сломленный, упал на колени посреди двора, полного поверженных охранников. — Господин Чонгук, успокойтесь, — начал мужчина, но Чонгук, не слушая, бросился обратно в дом. Внутри царил хаос. Чонгук влетел в гостиную и наткнулся на стол, где лежали те самые фотографии из мастерской. Увидев себя, целующего Джису, он с животным рыком схватил их, разрывая в клочья, впиваясь пальцами в бумагу до крови. Он метался по комнате, снося мебель, разбивая посуду, круша стены. — Это ложь! — орал он в пустоту, разрывая бумаги о разводе. — Это не я! Я не хотел этого! Он разгромил их дом — тот самый дом, который он строил для них с Чимином, чтобы сбежать от прошлого. Теперь это место стало его персональной камерой пыток. Осколки зеркал, обломки дерева, разорванные документы — всё это лежало вокруг него как символ разрушенной жизни. Он упал посреди этого хаоса, сжимая в руках остатки фотографии, осознавая, что в своей попытке искупить «ошибку» биологии, он собственноручно вытолкнул Чимина в объятия врага. Он был один. В доме, который больше не пах их любовью, а был пропитан запахом крови и поражения. Доверенный человек отца, привыкший к приказам и холодному расчету, совершил роковую ошибку, войдя в этот дом. Он рассчитывал увидеть подавленного наследника, который покорно примет «заботу» семьи. Но он нашел не человека, а раненого, обезумевшего зверя, запертого в клетке собственных страданий. Когда мужчина переступил порог, перешагивая через обломки мебели, Чонгук даже не обернулся. Его глаза, налитые кровью, отражали только пепел их разрушенной жизни. Стоило человеку заговорить о «планах на будущее», как Чонгук, издав гортанный, нечеловеческий звук, бросился на него. Это не была драка. Это была ярость, копившаяся пять лет — с момента их побега, с момента их аварии и гибели ребенка. Он вбивал в мужчину всю свою боль, пока тот не перестал дышать. Чонгук стоял над бездыханным телом, тяжело дыша, его пальцы были в крови, а в голове стучало одно: «Они не дали мне жить. Они снова пришли за нами». В этот момент в тишине дома пронзительно зазвонил телефон — тот самый, который Чонгук выбросил в другой конец комнаты. Он, дрожа от напряжения, поднял трубку. — Чонгук, — раздался спокойный, ледяной голос отца. — Перестань устраивать этот цирк. Чимин уехал, и это к лучшему. Ты теперь свободен. Джису ждет, мы официально одобрили этот союз. Прими свою судьбу, обрести счастье с истинной парой, и мы примем вас обоих в семью. Больше никаких игр. Чонгук медленно поднял глаза на разбитое зеркало. Его отражение выглядело как оживший кошмар. В его сердце больше не было места для любви или страха — только для черной, бесконечной ненависти. — Счастье? — голос Чонгука прозвучал как скрежет металла о бетон. — Ты называешь это счастьем? Вы убили моего ребенка. Вы разрушили мою семью. Вы вырвали Чимина из моих рук, используя эту вашу «истинность», как удавку. Он сжал телефон так, что пластик хрустнул в его ладони. — Слушай меня внимательно, — прошипел он, превращаясь в монстра, которого так долго пытался подавить в себе. — Мне плевать на вашу кровь, мне плевать на вашу компанию и на ваши законы. Вы забрали у меня самое важное. И теперь вы все — мои мишени. Я уничтожу каждого, кто стоит на моем пути. Я сожгу ваш мир до основания, отец. И когда я доберусь до Чимина, я заберу его обратно, даже если мне придется сровнять с землей всю эту чертову страну. Он бросил телефон на пол и раздавил его каблуком. Чонгук больше не был «хорошим альфой». Он не был сыном или наследником. Он стал монстром, у которого осталась одна цель — месть, и одна одержимость — вернуть того, кого у него украли.

***

Три дня превратились для Чонгука в бесконечную пытку. Он переступил через все свои принципы, через клятву, данную самому себе пять лет назад: никогда больше не возвращаться к темным делам, к «грязным» связям и кровавому миру мафии, который когда-то чуть не поглотил его самого. Но теперь, когда Чимина забрали, эти принципы сгорели дотла. Чонгук больше не был тем парнем, который мастерил комоды и мечтал о тихом доме. Он стал тенью, хищником, который использовал сеть подпольных информаторов, чтобы найти след Намджуна. Он вернулся в их спальню — место, где еще оставался слабый, едва уловимый аромат ванили и Чимина. Чонгук лежал на кровати, прижимая к лицу старый кардиган мужа, вдыхая этот запах с такой жадностью, словно это был кислород. — Я найду тебя, Мини, — шептал он, и голос его звучал как рычание. — Я уничтожу каждого, кто посмеет встать между нами. Даже если мне придется залить этот мир кровью, ты вернешься домой. В отчаянии он смахнул рукой подушку, и из-под нее выскользнул небольшой предмет. Тест на беременность. Две четкие, насмешливо-яркие полоски. Чонгук замер, глядя на них, а потом в его глазах потемнело. Он вспомнил тот вечер: сладости на столе, этот странный, сияющий взгляд Чимина, который он, ослепленный своей паранойей и чувством вины за запах Джису, так грубо проигнорировал. — Господи... — Чонгук зарыдал, сжимая пластик в кулаке. — Ты был беременным. Моим сыном. А я... я был так занят тем, что отмывал с себя чужую грязь, что даже не посмотрел на тебя. Но слезы мгновенно сменились ледяной, обжигающей яростью. В его памяти всплыла картинка: Чимин, целующий Намджуна. Тот самый поцелуй, которым он прощался. Его омега, носящий под сердцем их ребенка, прикоснулся к другому альфе. Эта мысль вызвала в Чонгуке такой приступ собственнической ревности, что он едва не ударил кулаком в стену. — Ты думаешь, ты можешь уйти? Думаешь, ты можешь целовать его, нося моего ребенка? — прошипел Чонгук, поднимаясь с кровати. Его лицо исказилось в хищной гримасе. — Я найду тебя, Чимин-а. И я накажу тебя за этот поцелуй. Я зацелую тебя до полусмерти, до потери пульса, чтобы ты забыл, как дышать, чтобы ты больше никогда, никогда не смел смотреть на кого-то, кроме меня. Он натянул куртку, спрятал тест в карман и вышел из дома, оставляя позади все остатки человечности. Он шел не просто как муж, он шел как хозяин, решивший вернуть свою собственность любой ценой.

***

Чонгук смотрел на монитор, и его зрачки сузились до размеров игольного ушка. На записи с камер частной клиники он увидел, как Намджун, холодный и расчетливый, несет Чимина на руках, словно трофей. Чимин был без сознания, бледный, почти прозрачный. Когда Чонгук досмотрел до момента, где врачи отказывают Намджуну в прерывании беременности, ссылаясь на риск для жизни омеги, его ярость достигла абсолютного предела. Он с силой ударил по столу, разломив столешницу из дорогого дерева. — Он хотел убить нашего ребенка, — прошипел Чонгук. В его голосе не было ни капли человеческого тепла, только ледяное намерение уничтожить. — Намджун, ты подписал себе смертный приговор. Ты тронул самое святое, что у меня было. Его собственные люди, внедренные в клинику под видом охранников и персонала, подтвердили: Чимина держали под строгим контролем, но из-за их присутствия Намджун не смог довести свой грязный план до конца. Теперь Чимин находился в заложниках, ослабленный, не знающий, что его муж уже идет за ним, чтобы вырвать его из лап этого монстра. Чонгук не просто ехал в аэропорт. Он собирал свою «армию» — людей, которыми он когда-то командовал в старой жизни, тех, кто был верен только ему, а не его отцу. Он мчался к частному аэродрому, где уже прогревал двигатели самолет Намджуна. В голове Чонгука крутилась только одна мысль: он найдет Чимина раньше, чем самолет оторвется от земли. Он представил, как будет прижимать его к себе, как почувствует запах своего ребенка в утробе Чимина, и как он лично вырежет сердце тому, кто осмелился причинить вред его семье. — Никакой жалости, — отрывисто скомандовал он по рации своим людям. — В аэропорту стрелять на поражение. Намджун — мой. Если кто-то из вас позволит ему хоть пальцем коснуться Чимина, вы будете жалеть о том, что родились. Чонгук давил на педаль газа так, что машина дрожала. Он превратился в того самого монстра, которым его всегда боялись видеть в Сеуле, но теперь у него была цель, оправдывающая любую жестокость. Гул турбин частного лайнера, уходящего в ночное небо, стал для Чонгука звуком, который разделил его жизнь на «до» и «после». Когда он ворвался на взлетную полосу, его встретили лишь огни сигнальных фонарей и остывающий асфальт. Намджуна там не было. Вместо этого посреди взлетного поля стояла лишь одинокая машина, брошенная Намджуном. Чонгук подлетел к ней, готовый крушить всё на своем пути, но увидел, как с пассажирского сиденья вышла Джису. Она выглядела безупречно, в её глазах не было ни страха, ни раскаяния — только холодная расчетливость. Она улыбнулась, и эта улыбка была острее ножа. — Ты опоздал, Чонгук, — мягко произнесла она. — Намджун не такой глупый, как ты думал. И он знает, что ты всегда будешь действовать по зову своего «волчьего» сердца. Я рассказала ему всё. Каждый твой шаг, каждый контакт, каждое слово, которое ты передавал по рации. Чонгук схватил её за горло, прижимая к кузову машины. Его пальцы сомкнулись с такой силой, что Джису захрипела, но она продолжала смотреть ему в глаза. — Где он?! — прорычал Чонгук, в его голосе слышалось животное безумие. — Он в Бразилии, — прошептала она, с трудом выдавливая слова. — И он убьет твоего омегу, если ты сделаешь хоть шаг в его сторону. Ты проиграл, Чонгук. Возвращайся к своей семье, стань тем, кем должен быть... или я лично прослежу, чтобы у Чимина не осталось даже шанса на спасение. Чонгук швырнул её на асфальт. Он чувствовал, как внутри него что-то надломилось. Три дня поисков, реки крови, все связи, которые он наработал — всё это было ничем, потому что он недооценил врага. Он остался один посреди аэродрома. Чимин был в тысячах километрах от него, в руках человека, который был готов на всё, чтобы избавиться от этого ребенка. Чонгук упал на колени, глядя в бесконечное темное небо. Его ярость сменилась ледяным, расчетливым спокойствием того, кто понял: этот мир не оставит ему выбора. Теперь это была не просто месть. Это была война на уничтожение.

***

Чонгук больше не был тем человеком, который верил в судьбу или «высшее предназначение». В сыром, бетонном подвале, куда он бросил Джису, пахло сыростью, железом и безнадежностью. Единственным источником света была тусклая лампа, раскачивающаяся под потолком, отбрасывая на стены их уродливые, ломаные тени. Джису, когда-то безупречная и высокомерная, теперь выглядела жалко. Её платье было в грязи, волосы спутаны, а на лице виднелись следы его допросов. Она рыдала, вцепившись пальцами в бетонный пол, и умоляла его остановиться. — Чонгук, умоляю... — хрипела она, захлебываясь слезами. — Мы истинные! Ты не можешь так со мной поступать! Наша связь... ты должен чувствовать её! Она ведь тянет тебя ко мне! Чонгук, стоявший в тени, сделал шаг вперед. Его лицо было похоже на застывшую маску. Он медленно опустился на корточки перед ней, и в его глазах Джису увидела не страсть, которую она так жаждала, а лишь ледяную, абсолютную ненависть. — Истинность? — он рассмеялся, и этот звук был страшнее любого крика. — От одного этого слова меня выворачивает наизнанку. Это не связь, это гнойная рана, которую вы нанесли мне и моему мужу. Ты — просто проводная шлюха, решившая, что можешь играть судьбами людей ради статуса и власти. Ты испортила всё, к чему прикоснулась. — Я не знаю, где именно он его держит! — взвизгнула она, когда он снова сжал её подбородок, заставляя смотреть на себя. — Клянусь! Намджун не доверяет никому, даже мне. Он сказал «Бразилия», но точное место — это тайна! Я просто помогла ему с логистикой, чтобы выгнать этого омегу из твоей жизни! Чонгук с отвращением отшвырнул её лицо. Она визжала, моля о пощаде, взывая к их «биологической близости», но каждое её слово лишь подливало масла в огонь его ярости. Он был готов допрашивать её до тех пор, пока её голос не сорвется навсегда. — Ты помогла ему забрать мою жизнь, — тихо сказал он, поднимаясь и вытирая руки платком, будто испачкался в грязи. — И за это ты будешь гнить здесь, пока я не найду Чимина. А если мой сын или мой муж пострадают хоть на волос... я позабочусь о том, чтобы твоя смерть была самой долгой вещью, которую ты когда-либо чувствовала. Он развернулся и пошел к выходу. Джису кричала ему вслед, проклинала, умоляла, но для Чонгука она перестала существовать. Он выключил свет, оставив её в полной темноте. Теперь у него не было точного адреса, но он знал психологию Намджуна. Тот не стал бы прятать Чимина в обычном отеле. Он выбрал бы место, где можно держать омегу в заточении долго, под защитой собственных людей. Чонгук начал составлять список всех элитных поместий Намджуна в Бразилии. Он собирался пройтись по каждому, не оставив камня на камне.

***

Чонгук слушал запись, и с каждой секундой его лицо становилось всё более похожим на каменную маску, скрывающую пылающий внутри ад. Его люди перехватили этот звонок — тайную конференц-связь, которая должна была остаться в тени. Голос отца был холодным, как арктический лед: — Не вздумай возвращать его в Корею или США. Пусть он сгниет в этой Бразилии, лишь бы его ноги здесь не было. Мать Чонгука добавила еще страшнее, её голос был пропитан ядовитым презрением: — Нам не нужен этот ублюдок, этот внук от никчемного омеги. Если он родится — нам плевать, что ты с ним сделаешь. Хочешь — убей, если это поможет тебе избавиться от этой связи. Чимин — это позор для нашего рода. И затем раздался голос Намджуна — спокойный, властный, пропитанный одержимостью: — Я не собираюсь его убивать, пока он не станет моим полностью. Чимин — мой истинный, он будет принадлежать мне, даже если его сердце принадлежит другому. Я сломаю его волю, но он будет со мной, чего бы мне это ни стоило. Чонгук нажал на паузу. В комнате стало так тихо, что было слышно, как он тяжело дышит. Он не кричал. Он не громил мебель. Он просто стоял, глядя в одну точку, пока его пальцы сжимали телефон с такой силой, что костяшки побелели. «Они хотят смерти моего ребенка? — пронеслось в его голове. — Они хотят сломать мою истинную любовь?» Внутри него что-то окончательно умерло — та часть, которая когда-то была сыном, которая когда-то пыталась искать одобрения семьи. Теперь перед ними стоял не просто альфа, а сама смерть в человеческом обличье. Он повернулся к своим людям. В его глазах больше не было боли, только ледяная решимость. — Намджун думает, что он играет в шахматы, — произнес Чонгук, и его голос звучал пугающе тихо. — Он думает, что Чимин — это трофей, который можно удержать силой. А мой отец и мать... они подписали себе смертный приговор, когда решили распоряжаться жизнью моего ребенка. Он подошел к столу, на котором лежали карты Бразилии и досье на все объекты Намджуна. — Отменяйте все гражданские рейсы. Поднимайте мой личный самолет. Мы не будем играть по их правилам. Мы не будем просить. Мы идем туда, чтобы сжечь всё, что они называют своим «домом». Чонгук взял со стола оружие и проверил обойму. — Намджун хочет сломать Чимина? Пусть попробует. Когда я доберусь до него, я сделаю так, что он будет умолять меня о смерти, прежде чем я позволю ему вздохнуть в последний раз. Он вышел из кабинета, его силуэт казался огромным в тусклом свете коридора. Он шел спасать свою семью, и те, кто стоял на его пути, больше не имели права на пощаду.

***

Чонгук ворвался в поместье Намджуна в Бразилии, как ураган, сметающий всё на своем пути. Его люди, обученные профессионалы, действовали бесшумно, но сам Чонгук не хотел скрытности. Он хотел, чтобы Намджун слышал его шаги, чтобы он чувствовал, как приближается его персональный ад. Охрана падала одна за другой, пропитанная кровью земля сада стала скользкой. Чонгук, тяжело дыша, ворвался в главный кабинет, где Намджун спокойно сидел в кресле, попивая вино, будто ждал дорогого гостя. Но в глазах Намджуна не было страха — только мерзкое, торжествующее спокойствие. Чонгук в два прыжка преодолел расстояние, схватил Намджуна за воротник пиджака и впечатал его в массивный дубовый стол. Посуда с грохотом разлетелась вдребезги. — Где он?! — прорычал Чонгук, его голос сорвался на хрип. — Где мой муж, ты, грязная тварь?! Отвечай, или я вырву твой язык прямо здесь! Намджун лишь усмехнулся, несмотря на то, что кровь текла по его подбородку. — Ты опоздал, Чонгук. Ты всегда опаздываешь. Он здесь, совсем рядом, но ты его не найдешь. Он спрятан так, что даже если ты перевернешь весь континент, ты встретишься с ним только тогда, когда я захочу. Он — мой истинный, помнишь? Ты — прошлое, я — его будущее. Чонгук ударил его кулаком в лицо, чувствуя, как хрустят кости носа. Его глаза горели безумием монстра, который потерял единственную причину жить. — Никто! — Чонгук поднял его за горло, приподнимая над полом. — Слышишь меня? Никто не смеет забирать его у меня! Он мой! Ребенок мой! Если ты не скажешь, где он, я превращу это поместье в твою могилу, а потом буду искать его, пока не сожгу этот мир дотла! Чонгук швырнул его в стену и начал крушить всё вокруг. Он превратился в неконтролируемую стихию. Он метался по комнатам, выбивая двери, срывая картины, пытаясь уловить хоть крошечный след знакомого аромата — но Намджун позаботился о том, чтобы запах Чимина был перебит тяжелыми парфюмами и химикатами. Чонгук метался по дому, словно раненый зверь. Он был один в огромном чужом особняке, окруженный врагами, без зацепки, без единого шанса найти любимого. Ярость душила его, превращая его человеческое сознание в сплошную черноту. — Мини! — кричал он, сбивая с ног очередного охранника. — Отзовись! Но в ответ — лишь тишина. Намджун был прав: Чимин был спрятан слишком надежно. Чонгук чувствовал, как эта неизвестность разрывает его изнутри сильнее, чем любая пуля.

***

Чонгук не просто пытал — он методично, с ледяным спокойствием профессионального палача, превращал жизнь Намджуна в ад. В углу комнаты, связанная и бледная как полотно, сидела Джису. Она смотрела, как её «истинный» альфа корчится от боли, как Чонгук наносит удар за ударом, не оставляя на его теле живого места. Для неё это было крушением всех иллюзий об их «прекрасной судьбе». Чонгук остановился лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание. Его руки были по локоть в крови, лицо исказилось от боли, которая была сильнее, чем всё, что он причинял Намджуну. — Ты хоть понимаешь, кого у меня забрал? — прохрипел Чонгук, глядя прямо в глаза изувеченному Намджуну. — Пять лет. Пять лет я вырывал нас с Чимином из лап таких, как вы. Пять лет я боролся с голодом, с холодом, с вашими семьями, с этим проклятым миром. Я никогда, слышишь, никогда не отказывался от него! Даже когда не было куска хлеба, даже когда нам негде было спать! Он снова ударил Намджуна, вложив в этот удар всю свою ненависть к самой идее «истинности». — Мне плевать на вашу биологию! — заорал Чонгук так, что содрогнулись стены. — К черту ваши инстинкты! Моя истинность — это не запах, это то, что мы прошли вместе! Это то, что я целовал его каждую ночь, когда он плакал от боли после аварии. Это то, как я держал его за руку, когда мы убегали от ваших людей. Это пять лет моей жизни, которую я отдал ему, а не вашей грёбаной природе! Джису задрожала, когда Чонгук перевел взгляд на неё. В его глазах не было ни капли сочувствия. — Ты думала, я буду с тобой, потому что ты «истинная»? — он подошел к ней вплотную, и его запах — запах опасности и смерти — накрыл её, как саван. — Посмотри на него. Он умирает, но он так и не получил от меня ничего, кроме боли. Потому что для меня ты — пустое место. Ты — просто грязь, которую я хочу смыть со своего пути. Вы украли единственного человека, который делал меня живым. Чонгук снова развернулся к Намджуну, схватил его за волосы и с силой ударил головой о бетонный пол. — Говори, где он! — взревел Чонгук, приставляя лезвие ножа к горлу Намджуна. — Если ты не скажешь прямо сейчас, я не убью тебя. Я буду резать тебя по кусочку, пока ты не начнешь молить о смерти, но даже тогда я не дам тебе уйти. Ты отнял у меня мой свет, мою жизнь, моего омегу, носящего моего ребенка. Где Чимин?! Намджун хрипло засмеялся, захлебываясь кровью: — Ты никогда... ты никогда не будешь достоин его... даже если найдешь... Чонгук не дал ему договорить. Он всадил нож в плечо Намджуна, не обращая внимания на его крик. Чонгук превратился в того самого монстра, которого так долго сдерживал — в человека, для которого не осталось ничего святого, кроме мести и поиска Чимина.

***

Чонгук стоял на веранде, тяжело опираясь на перила. Его руки все еще дрожали от недавней ярости, а в воздухе, казалось, до сих пор висел запах крови и пороха — эхо того ада, который он устроил в Бразилии. Он выглядел как человек, который потерял рассудок, — небритый, с лихорадочным блеском в глазах, в помятой одежде. В этот момент к веранде подошли соседи. Марта, добрая женщина, которая всегда любила их пару, остановилась в нерешительности, глядя на разруху внутри дома через открытую дверь. — Чонгук? — позвала она осторожно. — Где Чимин? Почему его не видно? С ним все в порядке? Он не выходит уже несколько дней... Чонгук напрягся. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он не мог сказать ей правду — не мог признаться, что он допустил то, чтобы Чимина похитили, что он развязал войну и что он был так близок к тому, чтобы стать убийцей. Он просто опустил голову, глядя в пол. — Он... — голос Чонгука звучал глухо, как будто из глубины колодца. — Мы сильно поссорились. Он обиделся. Очень сильно. Марта вздохнула и, видя состояние Чонгука, подошла ближе и крепко обняла его. Она не знала всей подноготной их отношений, но она видела их любовь. — Ох, милый мой, — прошептала она, поглаживая его по спине. — Ссоры случаются у всех. Но послушай меня: ты должен его найти. Вы созданы друг для друга, это видно каждому, кто хоть раз видел, как вы смотрите друг на друга. Она немного отстранилась и с серьезным видом добавила то, о чем Чонгук даже не догадывался: — Помнишь, когда ты был на работе, а Чимин ходил на рынок? Однажды он встретил там Намджуна. Тот человек... он что-то сказал Чимину, я видела, как он настаивал, как хотел увести его, предлагал ему всё на свете. Но Чимин... он даже не взглянул на него. Он сказал ему прямо в лицо, что слишком любит своего мужа, и отказался от своей истинной пары, даже не раздумывая. Он был предан тебе до последнего вздоха, Чонгук. Эти слова ударили по Чонгуку сильнее, чем любой удар в драке. Перед глазами всплыли картинки последних дней: как Чимин молчал, как он прятал тест, как пытался приготовить ужин, чтобы порадовать его. Он вспомнил, как Чимин смотрел на него — с надеждой, а не с предательством. — Он отказался от него ради меня... — прошептал Чонгук, чувствуя, как внутри него что-то обрывается. — А я... я был так занят своей гордостью и своим отвращением к чужому запаху, что даже не дал ему шанса объяснить. Марта ушла, оставив его наедине с осознанием собственной чудовищной ошибки. Чонгук снова посмотрел на свои руки. Он осознал, что Чимин не просто был его мужем — он был его спасением, которое он сам же и выбросил в руки врага. Он выпрямился, и в его взгляде больше не было растерянности — только ледяная сталь. Если Чимин отказался от Намджуна ради него, значит, у Чонгука нет права на слабость. Он вернет его. Даже если придется перевернуть весь мир, он вырвет Чимина из лап Намджуна, чего бы ему это ни стоило.

***

Два месяца превратились в бесконечный, кровавый кошмар. Чонгук стер с лица земли всё, что было хоть как-то связано с Намджуном — его склады, поместья в Бразилии, его бизнес в США и Корее. Он сжигал дотла целые особняки, превращая их в пепелища, в надежде найти хоть намек, хоть клочок одежды Чимина, но тот словно испарился. Чонгук больше не был человеком. Он стал воплощенным возмездием. Его лицо осунулось, глаза запали, а кожа стала бледной, как у мертвеца. Он превратил подвалы, где держал Намджуна и Джису, в камеры пыток, которые заставили бы содрогнуться даже самых жестоких палачей. Джису уже давно потеряла способность говорить, только бессмысленно смотрела в одну точку, сломленная и раздавленная. Намджун был лишь тенью того властного альфы, что когда-то уверенно похищал Чимина. Все его кости были переломаны, он был истощен, но в его глазах до последнего теплилась какая-то извращенная, безумная радость. — Ты никогда его не найдешь, Чонгук... — прохрипел Намджун, когда Чонгук в очередной раз вошел в камеру, готовый довести его до грани смерти. — Он ушел от тебя, потому что ты стал монстром. Он ненавидит тебя так же сильно, как ты ненавидишь себя. Чонгук молча подошел к нему. Он не стал бить. Он просто нажал на курок своего пистолета, не дрогнув ни единым мускулом. Намджун рухнул на пол, так и не выдав главного секрета — где спрятан Чимин. Смерть Намджуна не принесла облегчения. Чонгук стоял над бездыханным телом, чувствуя, как внутри него образовалась черная дыра. Он убил всех, кто знал тайну, он сжег всё, до чего мог дотянуться, но Чимина не было. Он вышел на улицу, где шел холодный дождь. Его люди стояли вокруг, боясь даже вздохнуть. Чонгук поднял лицо к небу, чувствуя, как капли воды смешиваются с засохшей кровью на его щеках. — Я не найду тебя... — прошептал он, и голос его дрогнул впервые за эти два месяца. — Я сжег мир дотла ради тебя, но я не нашел даже твоего следа. Он понял: Намджун, зная, что рано или поздно умрет от рук Чонгука, запер Чимина в месте, которое существовало только в его больном воображении, либо же он отправил его так далеко, что даже у ресурсов Чонгука не хватило сил это раскрыть. Чонгук опустился на колени прямо в грязь. Он был победителем в этой войне, но он остался абсолютно, до ужаса одинок.

***

Через неделю тишины, когда Чонгук уже был готов окончательно сдаться тьме, его верный помощник ворвался в кабинет с дрожащими руками. Он принес запись, которую удалось восстановить из удаленного архива серверов Намджуна. Чонгук нажал на кнопку воспроизведения. Его пальцы, привыкшие держать оружие, предательски дрожали. Голос его отца звучал четко, без тени жалости: — «Намджун, сколько можно возиться? Уничтожь его. Прямо сейчас. Нам не нужен этот ублюдок-внук, и этот омега не должен больше дышать. Кончай с этим». Затем последовал ответ Намджуна — голос, полный ярости и унижения, голос человека, который потерял контроль: — «Слишком поздно! Он сбежал. Когда он узнал, что я пытался убить ребенка в клинике... он стал как зверь. Он перегрыз охрану, он пробрался в вентиляцию, он вырвался из этого чертового поместья, пока я был занят бумагами! Он ушел в джунгли, он исчез, я потерял его след! Он знает, что я хотел убить его ребенка, теперь он не вернется ни ко мне, ни к Чонгуку!» Чонгук замер. В комнате стало невозможно дышать. — Он сбежал... — прошептал Чонгук. В его голове вспыхнула яркая, ослепительная молния. Чимин не был пленником до самого конца. Чимин не ждал спасения, он сам вырвался из ада. Его омега, такой нежный, такой хрупкий, нашел в себе силы стать воином, защищая их будущего ребенка от убийц. — Он сбежал от Намджуна... — Чонгук резко поднялся, опрокинув стул. В его глазах, которые два месяца были мертвыми, внезапно зажегся огонь. — Он жив! Он где-то там, один, беременный, в джунглях или в трущобах, спасаясь от всех нас! Он понял: Чимин не доверял больше никому. Ни Намджуну, который хотел смерти ребенка, ни Чонгуку, который когда-то не защитил его от запаха Джису. Чимин ушел, чтобы выжить. Чонгук рванул к выходу, отдавая приказы на ходу. Теперь его миссия изменилась. Он больше не искал место заточения. Он искал следы человека, который прошел через ад, чтобы спасти жизнь их ребенка. — Собрать всех! — кричал он, запрыгивая в машину. — Перекрыть все выходы из региона! Он не мог уйти далеко, если он ранен или слаб! Он был похож на молнию — стремительный, опасный, одержимый одной целью. Впервые за два месяца он не чувствовал ненависти к миру. Он чувствовал гордость за Чимина. За своего сильного, храброго Чимина. — Держись, мой хороший, — шептал Чонгук, вдавливая газ в пол, пока машина срывалась с места. — Я иду за тобой. И на этот раз я не позволю тебе бороться в одиночку.

***

Чонгук вернулся в Бразилию, но эти джунгли больше не казались ему ареной для войны. Теперь это был огромный, равнодушный зеленый ад, хранящий свои тайны. Он шел по следам, которые вели в самую глубь, туда, где цивилизация заканчивалась и начинались дикие, непроходимые заросли. Он искал неделю. Он перерыл каждый куст, каждый овраг. Местные жители, суеверные и запуганные, шептались за его спиной. Один старый охотник, глядя на безумные глаза Чонгука, не выдержал и заговорил. — Не ищи там, чужестранец, — хрипел старик. — Там живут духи и голодные звери. Месяца два, может, чуть больше, мы слышали крики... а потом тишину. Говорят, омегу, заблудившегося в тех краях, разорвали волки и лесные хищники. От него ничего не осталось, только клочья ткани, которые ветер разнес по лесу. Чонгук не хотел верить. Он отбросил старика, как назойливую муху, и бросился в чащу, туда, куда указал охотник. И тогда он увидел это. На колючем кустарнике, почти вросшая в землю и потемневшая от дождей, висела полоска ткани. Это был рукав от той самой кофты, которую он купил Чимину в их первый счастливый год. Ткань была разорвана, испачкана в грязи и крови, которая давно засохла, превратившись в бурое пятно. Рядом, в высокой траве, он нашел вторую вещь — маленький, изорванный лоскут, в который был завернут тест на беременность. Мир вокруг Чонгука перестал существовать. Не было ни джунглей, ни звуков природы, ни его людей, стоявших поодаль. Он упал на колени, прижимая окровавленную ткань к лицу. Он впервые за эти долгие, проклятые месяцы позволил себе сорваться. Чонгук закричал — не как альфа, не как монстр, а как сломленный, потерянный человек. Горькие, обжигающие слезы текли по его грязному лицу, падая прямо на лоскут ткани, который был всем, что осталось от его семьи. — Чимин... — выл он, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая кусок одежды к сердцу. — Чимин, нет... ты не мог... ты был так силен... Он плакал так, как не плакал никогда в жизни. Он проклинал себя за каждую секунду холода, за каждое слово, за то, что оставил его одного в этом аду. Он рыдал, осознавая, что его месть, его ярость, его погоня — всё это опоздало. Его омега, его истинный, его ребенок... их больше не было. Чонгук сидел посреди леса, сжимая в кулаке окровавленную тряпку, и казалось, что вместе с этими рыданиями из него вытекает сама жизнь. Он был королем руин, правителем пепелища, который наконец получил то, что заслужил своим предательством — абсолютное, невыносимое одиночество.

***

Чонгук вернулся в Корею не как наследник, а как ходячий мертвец. Он был худым, с ввалившимися глазами, в которых погас последний свет. В кармане его помятого пальто лежал тот самый окровавленный лоскут ткани, который он сжимал пальцами каждую свободную минуту, и стопка старых фотографий — доказательства того, что когда-то он был счастлив. В штаб-квартире корпорации Чон проходило закрытое совещание акционеров. В зале висела атмосфера важности и холодной расчетливости, когда тяжелые двери распахнулись с таким грохотом, будто их выбили тараном. Чонгук вошел в зал. Его вид вызвал шок: грязная одежда, запекшаяся кровь, безумный взгляд. Он прошел мимо испуганных сотрудников прямо к главе стола — своему отцу. Отец, увидев сына, даже не изменился в лице. Он лишь брезгливо поморщился, глядя на его состояние. — Наконец-то ты вернулся, — сухо произнес старик, поправляя галстук. — Надеюсь, ты одумался? Этот омега был лишь помехой, он тянул тебя на дно своими истериками. Теперь, когда ты свободен, мы вернемся к делам. Чонгук остановился. В тишине зала отчетливо слышался его рваный, тяжелый вдох. Он медленно достал из-за пояса пистолет и положил его на стол перед отцом. Тот даже не вздрогнул, уверенный в своей власти. — Ты... — голос Чонгука звучал как хрип из преисподней. — Ты называешь его помехой? Ты называешь его смерть «освобождением»? Чонгук резко поднял пистолет и, не раздумывая, выстрелил отцу в плечо. Зал наполнился женскими криками и топотом охраны, но Чонгук даже не обернулся. Отец упал на пол, схватившись за рану, его лицо исказила гримаса ярости и удивления. — Ты с ума сошел?! — взревел старик, пытаясь отползти. — Я твой отец! Я дал тебе всё! Ты — моя кровь! Чонгук подошел ближе и навел дуло прямо на его голову. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной, абсолютной пустоты. — Кровь? Ты называешь это кровью? Ты забрал мой свет. Ты забрал мой единственный смысл жизни, мою любовь и моего ребенка. Ты вырвал мое сердце, когда отдал приказ Намджуну. Для меня ты больше не отец. Ты — просто причина моей боли. — Чонгук, нет, остановись! — отец попытался подняться, но Чонгук, не дрогнув, спустил курок. Раз... два... три... четыре... пять. Пять выстрелов, каждый из которых эхом отдавался в пустом зале, поставили точку в истории их династии. Чонгук стоял над телом человека, который разрушил его мир, чувствуя лишь ледяной холод внутри. Он исполнил свою месть, но она не принесла облегчения. Он развернулся и, не обращая внимания на оцепеневшую охрану, вышел из зала, оставив за собой лишь трупы и разрушенную империю.

***

Чонгук переступил порог дома, где когда-то они с Чимином пытались найти счастье, но теперь это место было наполнено ядовитым смехом его матери. Она сидела в гостиной, попивая вино, и, не заметив его сразу, продолжала разговаривать с кем-то по телефону, её голос звенел от торжества. — Наконец-то этот жалкий омега исчез! — хохотала она, откинувшись на спинку кресла. — Ты не представляешь, сколько сил мне стоило его извести. Он всегда был мне поперек горла, такой никчемный, такой дешевый... Я столько раз подсылала людей, чтобы убрать его, а он всё выживал. Но теперь всё кончено. Чонгук застыл в дверях. Его глаза, пропитанные кровью и пеплом последних двух месяцев, медленно сфокусировались на женщине, которая дала ему жизнь, но отняла всё остальное. — Ты даже не знаешь, как сладко было играть с ними, — продолжала она, не замечая тени, нависшей над ней. — А та авария??? Это был мой шедевр. Я подготовила всё, чтобы в той машине сидел именно он. Он должен был разлететься в куски в тот день! Но этот дурак Чонгук оказался рядом и вытащил его... Жаль, что ребенок тогда погиб, это было маленьким бонусом, но я всё равно добилась своего. Их обоих больше нет, мой род очищен от этой грязи! Смех матери внезапно оборвался, когда она почувствовала ледяной холод, исходящий от вошедшего в комнату сына. Чонгук стоял перед ней, сжимая в руках окровавленную ткань Чимина. Его лицо не выражало боли — только абсолютную, звенящую пустоту. Мать побледнела, её бокал с вином выскользнул из рук и с грохотом разбился о пол, но она не отвела взгляда. — Чонгук... — прошептала она, пытаясь изобразить привычную властность, но голос дрогнул. — Ты... ты слышал? Чонгук медленно подошел к ней. Он не кричал. Он не задавал вопросов. Его движения были плавными, как у хищника, который загнал добычу в угол. Он вытащил пистолет, всё ещё теплый от выстрелов в отца, и медленно приставил дуло к её лбу. — Ты убила моего ребенка, — тихо сказал он, и этот шепот был страшнее любого крика. — Ты устроила ту аварию... ты хотела убить его.. и ты отпраздновала их смерть. — Я делала это для тебя! — взвизгнула она, пятясь назад, пока не уперлась в стену. — Это ради блага нашей семьи! Ты бы никогда не стал тем, кем стал, с этим ничтожеством! Чонгук посмотрел на фотографию Чимина, которую держал в левой руке. Его пальцы коснулись улыбающегося лица омеги. — Ты не мать, — сказал Чонгук, и на его глазах впервые за долгое время блеснула слеза, но она была холодной и безжизненной. — Ты просто пустота, которая сожрала мою жизнь. Она начала кричать, молить о пощаде, клясться в любви, но для Чонгука её голос превратился в белый шум. Он нажал на курок. Один раз. Потом второй. В доме воцарилась гробовая тишина. Чонгук опустил пистолет. Он стоял посреди особняка, который был построен на костях его любимых людей. Он уничтожил свою семью, он уничтожил всё, что связывало его с этим миром. Он остался один в доме, где эхом отдавался смех его матери, сменившийся тишиной смерти. В гостиной, где еще секунду назад гремел безумный смех, воцарилась могильная тишина. Чонгук медленно поднялся. Его движения были лишены суеты, в них чувствовалась тяжесть человека, который больше не принадлежит этому миру. Он достал из кармана зажигалку — ту самую, которой когда-то прикуривал Чимину, когда они сидели на веранде их маленького загородного домика. Чонгук подошел к шторам, пропитанным дорогим парфюмом матери, и чиркнул огнем. Пламя, послушное и голодное, быстро перекинулось на ткань, лизнуло стену, побежало по коврам. Чонгук смотрел, как огонь пожирает роскошь, нажитую на крови его любимых. Он не чувствовал ни страха, ни жалости — только холодное удовлетворение от того, что этот склеп превращается в пепел. Он вышел из горящего особняка, даже не оглянувшись. Охрана, в ужасе от увиденного в зале совещаний, разбежалась, оставив его в абсолютном одиночестве. Чонгук сел в машину и поехал прочь из города, подальше от дыма и городской суеты.

***

Он ехал часами, пока асфальт не сменился разбитой проселочной дорогой. Его путь лежал туда, где всё началось — в тот старый, покосившийся загородный дом, где пять лет назад он и Чимин прятались от всего мира, имея в кармане лишь горсть монет, но будучи бесконечно богатыми своей любовью. Когда он подъехал, дом встретил его тишиной и скрипом ставней. Чонгук вошел внутрь. Здесь всё оставалось так, как они оставили: старый комод, который он собирал для них своими руками, кровать, на которой они впервые уснули, обнявшись, и запах — едва уловимый аромат ванили, который, казалось, впитался в стены навсегда. Он опустился на пол там, где когда-то они сидели вдвоем, празднуя их самую первую годовщину. Чонгук достал из кармана фотографии, разложил их перед собой. Он смотрел на улыбающегося Чимина, на его светящиеся счастьем глаза, и гладил пальцами края снимков. — Я всё закончил, Мини, — прошептал он в пустую комнату. Его голос звучал надломленно, но в нем проскальзывала странная, спокойная печаль. — Их больше нет. Никого, кто мог бы причинить тебе боль. Он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. В этой тишине, окруженный призраками их прошлого, он впервые за долгие месяцы почувствовал, как ярость отступает, оставляя после себя лишь всепоглощающую пустоту. Он был свободен от оков семьи, от долга, от мести. Но эта свобода была похожа на смерть. Чонгук достал окровавленный лоскут ткани, прижал его к губам и тихо запел ту колыбельную, которую они когда-то вместе напевали, мечтая о будущем сыне. Он знал, что не выйдет из этого дома живым. Он не хотел больше воевать. Он хотел просто остаться здесь, в их единственном настоящем доме, до тех пор, пока силы не покинут его окончательно, надеясь, что там, за чертой, он наконец найдет Чимина и сможет попросить прощения за всё, что не успел сказать.

***

Двое суток Чонгук провел в тишине этого старого дома, среди призраков их прошлого. Он говорил с пустотой, просил прощения у стен, у пола, у самого воздуха, который все еще хранил отголоски дыхания Чимина. Его голос сел, губы потрескались, но он не прекращал монолога любви, которая стала для него проклятием. — Я люблю тебя, мой ангел, — шептал он, глядя на старую фотографию, где Чимин смеялся, прикрывая лицо ладонями. — Ты в раю, Чимин. Ты всегда был слишком чистым для этого мира, слишком светлым. А я... мое место давно в аду. Я столько крови пролил, столько жизней погасил, что мне нет пути в твой свет. Чонгук дрожащими руками поднял пистолет к виску. Его палец лег на спусковой крючок. Он закрыл глаза, представляя, как делает этот последний вдох, надеясь, что там, за порогом, он хотя бы на мгновение увидит Чимина, пусть даже чтобы быть отвергнутым им в вечности. — Я иду к тебе, — прошептал он, зажмурившись. В этот момент дверь дома сорвалась с петель от мощного удара. В комнату вбежал его помощник, тяжело дыша, с лицом, перекошенным от невероятного возбуждения. — Господин! Стойте! Не делайте этого! — закричал он, видя пистолет у виска Чонгука. Чонгук открыл глаза, в них было столько ненависти за то, что его прервали, что помощник отпрянул. — Убирайся, — прорычал Чонгук. — Или я убью тебя первым. — Мы нашли его! — выкрикнул помощник, буквально кидая на пол перед Чонгуком планшет с фотографиями. — Он жив! Он выжил, господин! Он не умер в джунглях, он нашел способ выбраться, он смог улететь! Чонгук замер. Пистолет с глухим стуком упал на деревянный пол. Он медленно опустился на колени и дрожащими пальцами поднял планшет. Там был снимок, сделанный издалека. Тихий, залитый солнцем итальянский городок. На фотографии был Чимин. Он стоял на террасе, окутанный легким белоснежным платьем, которое развивалось на ветру, словно крылья. Его лицо было спокойным, почти неземным, а рука — нежно, с бесконечной любовью — покоилась на округлившемся животе. Сердце Чонгука, которое два дня считалось мертвым, пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. — Он жив... — Чонгук коснулся экрана, его слезы капали прямо на лицо Чимина на фотографии. — Боже мой... он спасся. Чимин был там, далеко, в безопасности, нося под сердцем их ребенка. Весь мир, который секунду назад казался Чонгуку адом, вдруг взорвался красками. Месть, боль, смерть родителей — всё это стало неважным. Остался только этот кадр: его ангел, который носит его жизнь внутри себя. Чонгук поднялся на ноги. В его глазах, еще секунду назад готовых к самоубийству, теперь горел самый чистый, самый яростный огонь надежды. — Готовь самолет, — приказал он, и его голос звучал так, будто он заново учился дышать. — Прямо сейчас. В Италию. Чонгук пробрался в дом через незапертую заднюю дверь. Его сердце колотилось где-то в горле, каждый шаг по старому деревянному полу казался ему святотатством. Он не был тем монстром, который сжигал особняки; сейчас он был лишь тенью, полным благоговения и невыносимой тоски альфой, который боялся спугнуть само свое счастье. Чимин был в гостиной. Он лежал на диване, его лицо исказилось от внезапной боли в животе, и он тихо застонал, прикрыв глаза. Чонгук замер, вцепившись в дверной косяк, чтобы не закричать от желания броситься к нему. Чимин медленно открыл глаза, глубоко вдыхая, и, все еще морщась, потянулся рукой к животу. Его движения были такими хрупкими, такими нежными. — Всё хорошо, малыш... — прошептал Чимин, лаская свой заметно округлившийся живот. — Потерпи чуть-чуть, солнышко. Сейчас я встану и приготовлю нам покушать. Мы справимся, правда? Он с трудом начал подниматься, опираясь на подушку, и в его голосе, когда он заговорил в пустоту дома, слышалась горькая, но сильная печаль: — Твой отец... он, наверное, где-то там, счастлив со своей истинной. А мы... мы справимся и без него, правда? Мы будем сильными. Эти слова пронзили Чонгука больнее, чем любая пуля. Его любимый, его верный Чимин, всё еще думал, что он его предал, что он выбрал ту, другую. Чимин, все еще слегка сгорбившись от боли, сделал шаг к выходу из комнаты, как вдруг чья-то сильная, до боли знакомая рука легла ему на талию, бережно прижимая к крепкому телу. Чимин вздрогнул, его дыхание перехватило, он хотел закричать, но запах — родной запах кедра и хвои, такой сильный и такой его — накрыл его, как волна. Чонгук прижался лицом к его шее, вдыхая аромат своего омеги, и горькие слезы, которые он сдерживал два месяца, наконец хлынули из его глаз. — Жизнь без тебя — не просто ад, Чимин, — прохрипел Чонгук, целуя его в нежную кожу шеи, чувствуя, как мелко дрожит его омега. — Это пустота. Это пытка. Я никогда... слышишь, я никогда не выбирал никого, кроме тебя. Он сильнее прижал его к себе, оберегая живот, где билось сердце их ребенка. — Я искал тебя по всему миру. Я сжег всё, что нас разлучало. Пожалуйста... не прогоняй меня. Я больше никогда не отпущу. Чимин застыл, не веря своим ушам. Он медленно повернул голову, и их взгляды встретились — в глазах Чимина смешались шок, боль и та самая, глубоко спрятанная любовь, которая не умерла даже после всего, что они прошли. Чимин вздрогнул, когда Чонгук коснулся его, и, собрав последние силы, резко отстранился. В его глазах, всё еще затуманенных болью и усталостью, вспыхнул огонек старой, глубокой обиды. — Почему ты здесь? — его голос дрожал, но в нем слышалась сталь. — Уходи к ней. Целуй свою истинную, раз уж ты так долго был с ней, пока я гнил в одиночестве, скрываясь от твоего отца и этого монстра Намджуна. Не смей играть со мной, Чонгук! Но Чонгук больше не был тем, кто оправдывается. Он был зверем, который нашел свою потерянную душу. Он сделал один решительный шаг, сокращая расстояние, и впился в губы Чимина страстным, почти яростным поцелуем, в который вложил всю свою боль, всю свою ненависть к разлуке и всё свое безумное обожание. — Ты моя единственная истинная! — рычал он в перерывах между поцелуями, не давая Чимину и шанса возразить. — Ты — моя душа, мой свет, моя жизнь! Плевать мне на биологию, плевать на метки, ты — единственный, кто дышит в моем сердце! Я умирал каждый гребаный день без тебя, я сжигал миры, чтобы найти хоть след твоих шагов! Он подхватил Чимина на руки — так легко, словно тот ничего не весил, — и, не прекращая целовать его лицо, глаза, скулы, перенес его к тяжелому обеденному столу. Он прижал его к дереву, нависая сверху, словно щит, защищающий от всего остального мира. — Намджун... — Чонгук зарычал, вспоминая, как тот смел касаться его Чимина. — Я видел его, я чувствовал его запах на тебе, и я обещал себе, что зацелую каждую клеточку твоего тела, которую он посмел осквернить. Я зацелую тебя до беспамятства, до самой смерти, чтобы он исчез из твоих воспоминаний, чтобы ты помнил только мои губы! Он прижался к животу Чимина, чувствуя там жизнь — их жизнь, — и начал целовать его кожу, жадно, до нехватки воздуха, словно пытаясь впитать в себя всё то время, что они провели порознь. В этом поцелуе не было места сомнениям, только одержимость человека, который вернул себе всё, что у него было в этой жизни. — Скажи, что ты тоже меня любишь, — шептал он, прижимаясь лбом к его лбу, и его дыхание было рваным. — Скажи, что ты не принадлежишь никому, кроме меня. Чимин, всхлипнув, с силой ударил Чонгука кулаком в плечо, стараясь оттолкнуть его, но альфа даже не шелохнулся. В глазах омеги полыхала ярость, смешанная с глубокой, кровоточащей обидой. — Ты изменял мне с ней! — выкрикнул Чимин, и его голос сорвался на плач. — Пока я прятался в лесах, пока я от всего отказывался, лишь бы сохранить наш ребенка, ты был с Джису! Ты предал меня, Чонгук! Чонгук перехватил его руку на лету. Его пальцы были жесткими, но движения — до отчаяния бережными. Он притянул ладонь Чимина к своим губам и долго, с нескрываемым благоговением целовал каждый палец, каждую косточку, будто вымаливая прощение. — Никогда, — прошептал Чонгук, глядя Чимину прямо в глаза. — Ни на секунду. Джису сама бросилась на меня, она пыталась использовать эту чертову «истинность», чтобы сломать меня. Она поцеловала меня, но я не ответил, я отшвырнул её, как падаль. Он сделал паузу, его взгляд потемнел от боли. — Но ты... — Чонгук горько усмехнулся. — Ты поцеловал Намджуна на моих глазах. Ты хоть представляешь, как это было? Это было больнее, чем если бы мне вырвали сердце живьем. Это выжгло мою душу дотла. Он крепче сжал его ладони, притягивая Чимина к себе так близко, что их дыхание смешалось. — Теперь мы квиты, Мини. Мы оба знаем эту горечь. Мы оба знаем, как это — видеть того, кого любишь, в чужих руках. Но всё это — просто пыль. Этого больше нет. Чонгук накрыл губы Чимина глубоким, собственническим поцелуем. В этом жесте было признание их общей боли и клятва, что больше никто не встанет между ними. Он целовал его жадно, стирая вкус чужого присутствия, вкладывая в каждое прикосновение свою верность, доказанную кровью и двумя месяцами безумной охоты. — Больше никаких тайн, — отстранившись на миллиметр, прошептал Чонгук, не сводя с него голодных глаз. — Никаких Джису, никаких Намджунов. Только ты, я и наш ребенок. Ты понимаешь? Чимин, наконец, позволил себе выдохнуть. Весь тот лед, что сковывал его сердце эти месяцы, начал таять под горячим, требовательным дыханием Чонгука. Он притянулся к нему, обвивая руками шею своего альфы, и ответил на поцелуй с той же жаждой, с какой ждал этой встречи каждую ночь, засыпая в страхе. — Я скучал... — выдохнул Чимин в его губы, и в этих двух словах было столько боли и любви, что у Чонгука перехватило дыхание. — Я так отчаянно скучал по тебе, Чонгук. В этот самый миг входная дверь, которую Чонгук оставил приоткрытой, скрипнула. В комнату вошел Минхо — сосед, который помогал Чимину в этом городке все эти недели, принося продукты и присматривая за тем, чтобы омега не чувствовал себя совсем одиноко. — Чимин, я принес... — начал было Минхо, но осекся, увидев сцену в гостиной. Чонгук в мгновение ока развернулся, закрывая Чимина своей широкой спиной. Его глаза, еще секунду назад полные нежности, превратились в две ледяные щели. Альфа смотрел на вошедшего с такой яростью, будто тот был последним врагом, посмевшим коснуться его собственности. Его тело напряглось, готовое в любую секунду совершить рывок. В комнате сразу стало душно от тяжелого, доминирующего запаха опасности, исходящего от Чонгука. Чимин, почувствовав, как Чонгук буквально закипает, мягко положил руку ему на плечо, чувствуя под пальцами стальные, дрожащие от напряжения мышцы. Омега тепло улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему искренне. — Все хорошо, Минхо, — мягко сказал Чимин, выглядывая из-за плеча мужа. — Не пугайся. Это мой муж. Чонгук, успокойся, это тот, кто помогал мне здесь. Все в порядке. Чонгук всё еще буравил Минхо тяжелым, подозрительным взглядом, но почувствовав прикосновение Чимина, немного ослабил хватку. Однако его ладонь на талии омеги сжалась крепче — он все еще не был готов делить свое счастье с кем-либо, даже с тем, кто помогал его любви выжить. Минхо, почувствовав исходящую от Чонгука угрозу и поняв, что здесь он лишний, поспешил ретироваться, плотно прикрыв за собой дверь. В доме снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием альфы. Чонгук медленно развернулся к Чимину, не разрывая объятий. Его руки, еще недавно сжимавшие пистолет, теперь дрожали, когда он касался лица омеги. — Муж... — повторил Чонгук, пробуя это слово на вкус, словно самое дорогое заклинание. Он смотрел на Чимина так, будто тот был святым, явившимся ему среди ада. Чимин, видя эту перемену в его взгляде, тихо и по-доброму улыбнулся, в его глазах промелькнула искра былой нежности. — Мы же никогда не разводились, глупый, — мягко произнес он, проводя кончиками пальцев по напряженной щеке альфы. — У нас все еще те же кольца, Чонгук. Чонгук рванулся к нему, обнимая так крепко, словно хотел спрятать Чимина внутри себя, защитить от всего мира, от времени и от собственных воспоминаний. — Никогда, — прошептал он в его волосы. — Никаких разводов. Никаких расстояний. Мы больше никогда не будем порознь. Я не переживу это снова. Он сделал паузу, чувствуя, как внутри ворочается старое, ядовитое чувство собственности и неуверенности, которое он не мог до конца заглушить даже сейчас. Чонгук чуть отстранился, заглядывая Чимину в глаза, и его голос стал ниже, почти требовательным, но в нем все еще слышалась мольба: — Пока я сходил с ума в Корее, пока я сжигал те поместья в Бразилии и искал тебя в каждом уголке США... Скажи мне правду, Чимин. Здесь, в этом тихом городке, пока ты был один... ты нашел себе кого-то? Был ли кто-то, кто смотрел на тебя так, как я? Кто пытался ухаживать, занять мое место? Он затаил дыхание, боясь услышать ответ, который мог бы стать для него новой пыткой. В его глазах отражалась вся та паранойя и страх потери, которые он пережил за эти месяцы. Чимин мягко, но уверенно притянул руку Чонгука к себе, заставляя его посмотреть в свои глаза — в них больше не было ни боли, ни обиды, только глубокая, бездонная преданность. — Ты с ума сошел, Чонгук? — тихо рассмеялся Чимин, и этот звук стал для альфы лучшим лекарством от всех ран. — Я отказался от самой судьбы, от истинного, которого мне навязала природа, только ради того, чтобы быть с тобой. Как ты мог подумать, что я дам хоть малейший шанс кому-то еще? За эти пять лет... для меня не существовало никого, кроме тебя. Даже когда ты был далеко, даже когда я думал, что потерял тебя навсегда — мое сердце оставалось запертым только на твой ключ. Чонгук замер, чувствуя, как его собственные доспехи из ярости и паранойи окончательно рассыпаются в прах. Он прижался лбом к животу Чимина, тяжело и прерывисто дыша. Его переполняло такое счастье, что он почти не мог дышать. В этот момент, словно отвечая на тепло рук отца, под ладонью Чонгука произошло нечто невероятное. Резкий, отчетливый толчок — первый, самый настоящий толчок их ребенка. Чонгук отпрянул на мгновение, его глаза расширились, в них плескался чистый, детский восторг, смешанный с благоговением. Он снова осторожно, почти боясь дышать, положил ладони на округлившийся живот Чимина. Малыш толкнулся снова, сильнее, словно узнавая своего папу. — Он... — голос Чонгука сорвался, в нем зазвенели слезы. — Чимин, он толкнулся. Он почувствовал меня. Чимин накрыл руки Чонгука своими, счастливо улыбаясь, глядя, как на лице его грозного, жестокого альфы впервые за все эти годы расцветает такая светлая, искренняя улыбка. — Он знает, что ты вернулся, — прошептал Чимин. — Мы оба тебя очень сильно любим, Чонгук. И мы тебя дождались. Чонгук опустился на колени прямо перед Чимином, бережно целуя его живот, где росла их жизнь. В этой маленькой, тихой комнате в Италии, тысячи километров от сгоревших особняков и разбитых судеб, Чонгук наконец-то обрел то, чего не смог купить ни за какие деньги, ни за какую власть — настоящий покой. Чонгук бережно, словно хрустальную вазу, подхватил Чимина на руки. В каждом его движении сквозила такая нежность, какой в нем не было никогда раньше — никакой грубости, только благоговение перед тем, кого он едва не потерял навсегда. — Я хочу... — прошептал Чонгук, прижимаясь лицом к плечу Чимина, вдыхая его запах, который теперь был для него воздухом. — Я хочу быть ближе. Так близко, как это только возможно. Эти месяцы... они не просто тяжело дались, они меня убивали. Я хочу чувствовать тебя, чувствовать, что ты настоящий, что ты здесь, что ты мой. Его голос дрожал от сдерживаемой страсти и облегчения. Он посмотрел на Чимина с такой мольбой в глазах, что сердце омеги затрепетало. — Где твоя спальня, любимый? — спросил он, не сводя с него влюбленного взгляда. — Покажи мне наш дом. Чимин, краснея и чувствуя, как внутри него просыпается всё то же непреодолимое влечение к своему альфе, тихо ответил: — На втором этаже, последняя дверь налево... Чонгук кивнул и, не теряя ни секунды, плавно зашагал по лестнице. Он чувствовал, как Чимин доверчиво прижимается к нему, и этот контакт был для него важнее всего золота мира. В спальне, залитой мягким закатным светом, он осторожно опустил Чимина на кровать, не отрывая от него взгляда. Каждое прикосновение теперь было наполнено глубоким смыслом. Они не просто хотели близости — они хотели стереть границы между своими душами, которые были разорваны этой ужасной разлукой. В этой спальне, в этом тихом итальянском доме, они начинали свою жизнь заново, где больше не было места боли — только их любовь и та новая жизнь, что росла под сердцем у Чимина. В полумраке спальни, где воздух был пропитан ароматом их любви, не осталось ничего, кроме двоих людей, которые два месяца жили в аду. Когда одежда была отброшена, Чонгук замер, глядя на Чимина, как на величайшее чудо в своей жизни. Он целовал каждый дюйм его кожи — от нежных ключиц до выступающих бедренных косточек, словно пытаясь излечить каждую рану, что нанесла им разлука. Его губы обжигали, его руки, такие сильные и привыкшие к оружию, сейчас были мягче шелка. Когда Чонгук вошел в него, спальня наполнилась их стонами — пронзительными, горькими и в то же время невероятно сладкими. Это был стон облегчения двух душ, которые наконец-то нашли друг друга после долгого скитания. Кровать протестующе скрипела под ритмичными толчками, но ни один из них не слышал ничего, кроме учащенного дыхания друг друга. Их поцелуи были сбивчивыми, жадными, полными обещаний больше никогда не отпускать. В момент высшего наслаждения Чонгук с глухим рыком приник к шее Чимина, вонзая клыки в уже знакомый след — он обновлял метку, делая её ярче, сильнее, навсегда закрепляя связь, которую никто и никогда больше не посмеет разорвать. Чимин в ответ, обхватив плечи мужа, с тихим, полным экстаза вскриком, впился зубами в плечо Чонгука, оставляя свою метку на его горячей коже. И в этот самый миг, словно празднуя их воссоединение, малыш внутри Чимина толкнулся — сильно, уверенно, будто требуя внимания и участия в этом танце двух сердец. Чонгук замер на мгновение, его глаза, полные слез счастья, встретились с глазами Чимина. — Он с нами, — прошептал Чонгук, сбиваясь с дыхания. — Он чувствует нас. Они продолжили двигаться в унисон, уже не просто как любовники, а как единое целое — семья, которая прошла через пожары и смерть, чтобы обрести право на этот момент тишины и близости. Чонгук аккуратно, но властно усадил Чимина себе на колени, лицом к себе. Его руки, всё ещё подрагивающие от пережитого напряжения, бережно придерживали омегу за талию, не давая ему потерять равновесие. В этой позе всё было иначе — больше не было нужды спешить или защищаться. Осталась лишь их близость, которая сейчас казалась почти сакральной. Он смотрел на Чимина снизу вверх, с выражением такого обожания и голода, что у омеги перехватило дыхание. Чонгук слегка подтолкнул его, побуждая двигаться, и тихо прошептал, прижимаясь лбом к его животу: — Давай, милый... возьми меня. Покажи мне, как сильно ты скучал. Я хочу чувствовать каждый твой вдох, каждую твою эмоцию... Я хочу знать, что ты принадлежишь мне так же всецело, как я принадлежу тебе. Чимин, краснея от этой откровенности и силы их связи, медленно подался вперед, насаживаясь на него. Его движения были осторожными, но с каждым сантиметром в них появлялось всё больше уверенности. Чонгук шумно выдохнул, закинув голову назад, когда Чимин достиг самого конца, и его ладони крепче сжались на бедрах омеги. — Вот так... — хрипло выдохнул альфа. — Именно так, Чимин-а. Почувствуй, что я здесь. Что я никуда не уйду. Чимин начал двигаться — сначала плавно, подстраиваясь под ритм, который задавал Чонгук своими бедрами, а затем всё быстрее и увереннее. Кровать снова заскрипела, но теперь этот звук сливался с их прерывистым дыханием и короткими, гортанными стонами. Чонгук не отрывал взгляда от лица Чимина, ловя каждое изменение в его мимике, каждую искру наслаждения в его глазах. Он был готов отдать всё, лишь бы этот момент длился вечно, чтобы боль разлуки навсегда растворилась в их общем ритме, в их общем дыхании. Когда буря страсти, наконец, утихла, в спальне воцарилась блаженная, звенящая тишина. Чонгук осторожно уложил Чимина на подушки, поправляя выбившиеся пряди волос, и притянул его к себе так близко, будто боялся, что омега может просто испариться. Он поцеловал его в висок, а затем — в место, где теперь пульсировала их общая метка. Чонгук глубоко вздохнул, и в этом звуке больше не было боли, только немыслимое облегчение. — Послушай меня, — прошептал он, глядя Чимину прямо в глаза, чтобы тот не искал в них лжи. — Больше нет никакой охоты. Нет никакой борьбы за выживание. Мы здесь, мы в безопасности, и никто, слышишь, никто в этом мире не смеет больше встать между нами. Он нежно провел ладонью по животу Чимина, где затих их малыш, и его голос стал удивительно мягким, почти торжественным: — Я уничтожил всё, что тянуло нас на дно. Моя семья, мои долги, мое прошлое — всё превратилось в пепел. Мы начинаем здесь с чистого листа. Завтра утром солнце взойдет, и я проснусь рядом с тобой, и это будет первый день нашей по-настоящему свободной жизни. Ты мне веришь? Чонгук прижался губами к его ладони, ожидая ответа. В этот момент он был готов на всё, лишь бы увидеть, как в глазах Чимина окончательно гаснет тень страха. — Завтра мы просто будем дышать, — добавил он тише. — Мы будем выбирать цвет детской комнаты, будем гулять по этим итальянским улочкам, где нас никто не знает. Мы будем просто... счастливыми. Ты готов к этому, Чимин-а? Или тебе нужно время, чтобы привыкнуть, что мир перестал быть для нас клеткой? Чимин нежно притянул лицо Чонгука к себе и прошептал в самые губы: — Давай, Чонгук. Начнем нашу жизнь с чистого листа. Здесь, в Италии, где нас никто не знает. В эту ночь они уснули, крепко прижавшись друг к другу, словно боялись, что одно неосторожное движение разорвет их связь. Чонгук держал Чимина в объятиях до самого рассвета, не позволяя себе даже закрыть глаза до конца, впитывая в себя тепло его тела. Но когда первые лучи солнца пробились сквозь ставни, Чонгук проснулся от неестественной тишины. Он протянул руку в сторону Чимина, но пальцы коснулись лишь остывших простыней. В ту же секунду его охватила паника. Сердце пропустило удар, в голове вспыхнули картины джунглей и горящих особняков. — Чимин?! — голос Чонгука сорвался на крик. Он вскочил с кровати, забыв, что на нем ничего нет, и рванул из спальни. Его дыхание было тяжелым, глаза метались по комнатам — он обыскивал дом с той же яростью, с какой искал его два месяца назад. — Чимин! — он влетел на кухню, готовый разрушить всё вокруг в своем страхе. Но там, в залитой солнечным светом кухне, он замер. Чимин стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. На нем тоже не было ничего, кроме его нежной кожи и той мягкой улыбки, с которой он всегда встречал Чонгука по утрам. Чимин обернулся на шум, удивленно приподняв бровь, и тут же оказался в «стальных» тисках альфы. Чонгук обнял его так сильно, что Чимин едва мог дышать, зарываясь лицом в его шею, вдыхая родной запах. — Я испугался... — сбивчиво шептал Чонгук, целуя его плечо, ключицу, щеку. — Я проснулся, а тебя нет. Я подумал, что всё это — просто сон, что я до сих пор сижу в том старом доме и схожу с ума... Не делай так больше, слышишь? Никогда не уходи без меня. Чимин тихо засмеялся, чувствуя, как у него самого наворачиваются слезы от этой первобытной любви. Он отстранился, взял лицо Чонгука в свои ладони и нежно поцеловал его в нос, а потом в губы. — Я здесь, глупый, — прошептал он, глядя прямо в его полные страха глаза. — Я просто решил приготовить завтрак, чтобы мы начали этот день правильно. Посмотри вокруг, Чонгук. Это не сон. Это наше утро. Наше настоящее. Чимин прижался лбом к его лбу, его глаза светились спокойствием и надеждой. — Наша жизнь не заканчивается прошлым, Чонгук. Она начинается сейчас. С этого завтрака, с этого рассвета и с нашего ребенка. Чонгук выдохнул, наконец-то чувствуя, как ледяные когти паранойи разжимаются. Он снова притянул Чимина к себе, и теперь, когда вокруг был лишь покой, он впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему дома. В дверях кухни возник помощник, который выглядел как человек, пришедший с похорон собственной совести. Он был бледен, и его руки заметно дрожали, когда он начал свой доклад, не поднимая глаз на стоящего перед ним «Чон Чонгука». — Господин... всё кончено, — глухо произнес он. — Весь мир считает вас мертвым. Официально: Чон Чонгук не вынес горя после того, как в джунглях погиб его муж, Пак Чимин. Следствие подтвердило, что вы устроили бойню в особняке, выследили и лично расправились с Ким Намджуном и Ким Джису в США, а затем... — он сглотнул, — затем вернулись в тот загородный дом, где всё началось, и застрелились. Для всего мира вы — монстр, самый опасный преступник, который стер с лица земли собственную семью, а потом наложил на себя руки от безумия. Чонгук, услышав это, лишь сильнее прижал Чимина к своей груди, укрывая его широкой спиной от взгляда помощника. Чимин, накинувший на обнаженное тело лишь белую рубашку, едва заметно вздрогнул, слушая свой собственный некролог. Помощник сделал паузу, чувствуя, как в воздухе сгущается невидимая, но тяжелая энергия. — Всё имущество заморожено, счета закрыты, династия Чон официально пала. Вас больше нет, господин. Никто не будет искать мертвого человека. Чонгук лишь коротко кивнул, не поворачиваясь. Его голос был холодным, лишенным каких-либо эмоций: — И это лучшее, что могло случиться. Свободен. Когда шаги помощника стихли и дверь за ним закрылась, в доме вновь воцарилась тишина. Чонгук обернулся к Чимину. Его лицо выражало глубокое удовлетворение — он наконец-то «убил» того монстра, которым его хотела видеть семья, и того человека, которым он был вынужден стать. Чимин поднял на него глаза. В них светилась тихая, почти детская радость. Он нежно провел ладонью по щеке Чонгука, чувствуя, как напряжение, державшее альфу годами, окончательно покидает его плечи. — Пасит Гук и Пасито Мини, — тихо прошептал Чимин, пробуя на вкус их новые имена. Он улыбнулся так светло, что Чонгуку показалось, будто солнце в их кухне стало ярче. — Ты не мог придумать ничего лучше. Это самый идеальный финал для тех, кто никогда не существовал для этого жестокого мира. Чонгук прильнул к его губам в долгом, нежном поцелуе. — Нас нет, Чимин-а, — прошептал он, отстранившись лишь на мгновение. — Есть только мы двое, наш ребенок и эта вечность, которую мы украли у судьбы. Они стояли посреди своей маленькой итальянской кухни, два «призрака», которые наконец-то обрели плоть, кровь и право на счастье. Весь остальной мир мог продолжать верить в легенду о кровавом убийце, но здесь, вдали от больших дорог, начиналась самая простая и самая прекрасная история любви, которую когда-либо видел этот мир. Чонгук крепче прижал Чимина к себе, чувствуя, как его сердце наконец-то бьется в унисон с жизнью, которая зарождалась внутри омеги. Он знал, что счета, на которые он годами откладывал средства «на всякий случай», — теперь его единственный якорь в этом спокойном мире. Пасито Гук и Пасито Мини были богаты — не деньгами, а той свободой, которую они купили ценой своей прошлой жизни. — Впереди у нас целая жизнь, Мини, — прошептал Чонгук, целуя его в макушку. — Никаких советов директоров, никаких погонь, никакой крови. Только ты, я и наш сын. Деньги на счетах... это просто бумага, которая позволит нам никогда не расставаться. Он осторожно опустил руки на живот Чимина, чувствуя под ладонями ту жизнь, которая была важнее всех империй мира. — Нам пора узнать о нем всё, — с теплотой в голосе сказал Чонгук. — Пора найти лучшего врача в этом городе, чтобы он убедился, что наш мальчик здоров и силен. Чимин, сияющий, как утреннее солнце, положил свои ладони поверх рук альфы и с гордой улыбкой посмотрел на него. — Это мальчик, Чонгук, я просто знаю это, — уверенно произнес Чимин. — Посмотри, даже пяти месяцев нет, а он уже такой большой и сильный, совсем как ты. Он толкается так, будто хочет поскорее увидеть мир, где его папа больше не будет сражаться, а будет просто... папой. Чонгук, чье лицо всегда было каменной маской, сейчас светилось такой искренней, мягкой улыбкой, что это было непривычно видеть даже самому Чимину. Он прислонился ухом к животу омеги, прислушиваясь к тихому биению сердца их ребенка. — Наш маленький Пасито, — тихо рассмеялся Чонгук, чувствуя, как внутри него растворяются последние остатки тьмы. — Ты прав, он уже такой большой. Он будет самым счастливым ребенком на свете, потому что у него будут самые лучшие родители, которые знают цену настоящей любви. Они стояли на кухне, забыв обо всем: о счетах, о былых грехах и о том, что когда-то были связаны с миром жестокости. В этот момент существовали только они — Гук и Мини — и их маленькое чудо, которое уже вовсю давало о себе знать.

***

Кабинет врача в этой итальянской глубинке был светлым и пах стерильностью и цветами. Молодой врач-альфа, который все эти месяцы наблюдал за Чимином, с улыбкой поднялся навстречу, но как только за Чимином в дверях показалась высокая, мощная фигура Чонгука, его улыбка заметно померкла. Чонгук вошел, не выпуская руки Чимина из своей. Он смерил врача таким тяжелым, сканирующим взглядом, что тот невольно выпрямился. — Приветствую, — врач с трудом отвел взгляд от Чонгука и посмотрел на Чимина, пытаясь вернуть профессиональный тон. — Рад вас видеть, Чимин-ши. Я, признаться, не знал, что у вас есть... муж. В голосе доктора проскользнула отчетливая нотка разочарования и скрытой досады. Он не мог скрыть, что за эти месяцы Чимин стал для него чем-то большим, чем просто пациент. Ему симпатизировал этот хрупкий, но стойкий омега, и сейчас, видя, как Чонгук с явным собственничеством прижимает Чимина к себе, врач почувствовал укол ревности. Чонгук уловил этот взгляд мгновенно. Его челюсть сжалась, а в глазах полыхнул холодный огонь. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство доктора, и его голос прозвучал низко, с рычащими нотками: — А теперь ты знаешь. Чимин всегда был моим. Мы поженились, как только мне исполнилось восемнадцать, — Чонгук позволил себе усмешку, полную вызова, — и с тех пор я не упускал ни одного шанса показать ему, кто его альфа. Мы не тратили время на пустые свидания. Я брал его везде, где нам хотелось: в каждом углу того огромного особняка, в салоне машины, в академии, прямо на кухонных столешницах... для нас не было запретных мест. Чимин густо покраснел, его щеки залил яркий румянец. Он дернул Чонгука за рукав, чувствуя, как атмосфера в кабинете становится почти осязаемо тяжелой от запаха альфы. — Чонгук! Хватит... — пробормотал Чимин, стыдливо опуская глаза, но в глубине души он чувствовал странную смесь смущения и того самого трепета, который вызывала в нем эта дикая, не знающая границ одержимость мужа. Чонгук не отвел взгляда от врача, давая ему понять, кто здесь хозяин. — Переходи к делу, — отрезал он, кивнув на аппарат УЗИ. — И постарайся смотреть только на экран, а не на моего мужа. Врач, подавленный напором альфы, поспешно занял свое место за монитором. В кабинете воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь звуками аппаратуры.

***

Процедура, казавшаяся бесконечной, превратилась в момент абсолютного чуда. На экране аппарата УЗИ замелькали очертания маленького человечка. Они увидели крошечные ручки, которые беспокойно двигались, и услышали четкий, быстрый ритм сердечка, бьющегося где-то совсем рядом. Чонгук, еще секунду назад готовый вырвать горло врачу за один только взгляд на Чимина, застыл, не в силах оторваться от экрана. Его глаза наполнились влагой, а пальцы, которыми он сжимал руку омеги, стали нежными, как у ребенка. — Он... он такой крошечный, — прошептал Чонгук, его голос охрип от нахлынувших чувств. Он повернулся к Чимину и прильнул губами к его лбу, к щекам, к уголкам губ, шепча в самое дыхание: — Спасибо... Чимин-а, спасибо тебе за него. Это лучшее, что я когда-либо видел. Ты — моя жизнь. Врач, казалось, на мгновение забыл о своей неприязни и профессионально комментировал развитие малыша, но когда процедура подошла к концу, старая привычка взяла верх. Чимин начал медленно подниматься с кушетки, все еще немного дезориентированный от волнения, и врач, по привычке по неосторожности, протянул руку, чтобы поддержать его, на секунду задержавшись ладонью на тонкой талии омеги. — Осторожнее, Чимин-ши, давление могло немного упасть, — мягко произнес доктор. Чонгук увидел это движение периферийным зрением. В одну секунду весь уют кабинета испарился. Его взгляд стал хищным, а вены на шее напряглись. Он не стал ждать, пока врач отнимет руку — он просто грубо перехватил запястье доктора, заломив его назад, и отшвырнул его от своего мужа. — Я сказал — не трогай его, — прорычал Чонгук, и в его голосе проступили те самые звериные нотки, которые когда-то внушали ужас всей Корее. Он мгновенно подхватил Чимина на руки, прижимая его к себе так, словно хотел защитить от самого воздуха этого кабинета. Чимин испуганно вскрикнул, глядя на то, как стремительно меняется выражение лица его мужа. — Чонгук, нет! Это просто врач! — попытался утихомирить его Чимин, но альфа уже не слушал. Чонгук смерил опешившего и бледного от страха доктора последним, уничтожающим взглядом. — Больше ты его не увидишь. Никогда, — процедил он сквозь зубы. Он развернулся и, широкими шагами прочь из кабинета, понес Чимина к выходу, игнорируя любые попытки омеги оправдать действия врача. Его собственнический инстинкт, подогретый недавней угрозой потери, был сейчас в зените — он чувствовал себя медведем, защищающим свою территорию. В салоне мощного внедорожника повисла тяжелая, почти электрическая тишина. Чонгук сжимал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его дыхание было рваным, а запах альфы — терпкий, агрессивный — заполнял всё пространство, буквально подавляя Чимина. Чимин сидел на пассажирском сиденье, скрестив руки на груди, и чувствовал, как внутри него закипает праведный гнев. Он не собирался молчать. — Чонгук, ты ведешь себя как безумный тиран! — воскликнул Чимин, глядя на профиль мужа, который был напряжен до предела. — Этот врач... он был единственным, кто заботился о моем здоровье, пока я был здесь совершенно один! Он приносил мне лекарства, когда у меня были приступы боли, он следил, чтобы я нормально питался, когда я не мог даже встать с кровати! Он просто делал свою работу! Чонгук резко затормозил у обочины, едва не сорвав покрышки с дисков. Он развернулся к Чимину, и в его глазах полыхнул настоящий, неконтролируемый пожар ревности. — Заботился? — голос Чонгука перешел на зловещий шепот. — Работу делал? Не смей мне лечить зубы этой чушью! Я видел, как он смотрел на тебя. Я видел, как его рука задержалась на твоей коже дольше, чем того требовала «профессиональная необходимость». Он подался вперед, нависая над Чимином, и в упор прорычал: — Говори мне правду, и не вздумай лгать. Что еще он делал, пока тебя «осматривал»? Он касался тебя где-то еще? Он давал тебе что-то, кроме лекарств? Сколько раз он приходил сюда, когда не было приема? Говори мне всё, Чимин, до последней секунды, иначе я вернусь туда и разнесу эту клинику по кирпичику вместе с этим ублюдком! Его ярость была настолько осязаемой, что Чимин на секунду замер, пораженный тем, насколько глубоко зашла паранойя мужа. Но затем, понимая, что если он не поставит Чонгука на место сейчас, их жизнь превратится в еще одну клетку, Чимин с вызовом поднял подбородок. — Ты хочешь знать, что он делал? — Чимин прищурился, его голос задрожал от обиды. — Он был единственным, кто разговаривал со мной, когда я думал, что ты мертв! Он выслушивал мои слезы, когда я умолял ребенка не шевелиться от боли, потому что не мог выносить мысли, что он останется сиротой! Он был для меня всем, потому что тебя — моего единственного альфу — рядом не было! Чонгук дернулся, будто от пощечины. Его лицо на мгновение исказилось от боли, но собственническое чувство тут же взяло верх над виной. — Больше его не будет, — отрезал Чонгук, снова нажимая на газ, так что машина рванула с места. — Я буду твоим врачом, твоим защитником, твоим всем. Ты мой, Чимин. И только мой. Понял? Чимин с силой оттолкнул плечо Чонгука, его глаза метали молнии. — Ты невыносим, Чонгук! — воскликнул Чимин, его голос звенел от возмущения. — Ты до сих пор такой же, как в те годы! Вспомни Академию! Ты же не просто ревновал, ты загонял в угол каждого альфу, который осмеливался хотя бы посмотреть в мою сторону. Ты превращал их жизнь в ад, только чтобы доказать, что я твоя собственность! Я тогда терпел это, потому что был влюблен, но сейчас я — твой муж, который носит твоего ребенка, а не вещь из твоей коллекции! Чонгук, услышав это, не ответил агрессией. Напротив, в его глазах, где еще секунду назад бушевал шторм, промелькнула искра опасного, темного воспоминания. Он сбавил скорость, съезжая на обочину, и остановил машину посреди пустой дороги, залитой закатным светом. Он медленно повернулся к Чимину, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал как признание в самом греховном из их пристрастий: — А разве я был не прав? — Чонгук усмехнулся, и эта улыбка была полна самоуверенности. — Каждый из них смотрел на тебя так, будто хотел украсть. Я просто напоминал им, кто ты на самом деле. И помнишь, чем заканчивались все эти мои «напоминания»? Когда я находил тебя в коридоре после очередного твоего «успешного» выступления или после того, как какой-нибудь идиот пытался пригласить тебя на танец? Он подался вперед, сокращая расстояние, и его рука, властная и горячая, легла на бедро Чимина, поглаживая его через ткань одежды. — Мы запирались в туалетах Академии, — прошептал он, и от этого воспоминания у Чимина по спине пробежал холодок. — Ты стонал так громко, что слышал весь этаж, и мне было плевать. Я вбивал в тебя свою метку прямо там, на холодной плитке, среди запаха твоих слез и моих клятв. Я трахал тебя до тех пор, пока ты не забывал имена всех этих альф, пока ты не мог дышать ничем, кроме меня. Чонгук придвинулся совсем близко, его дыхание опаляло губы Чимина. — Потому что ты мой, Мини. Всегда был и всегда будешь. И если мне придется снова стать тем монстром из Академии, чтобы ты помнил, кому принадлежишь — я им стану. Никакой врач не сравнится с тем, что я делал с тобой в тех туалетах. Чимин тяжело дышал, глядя в его темные, горящие глаза. Его гнев таял, уступая место той самой разрушительной, липкой страсти, которая преследовала их все пять лет. Чимин почувствовал, как внутри него рушится последняя плотина сопротивления. Слова Чонгука, пропитанные тем самым властным, опасным запахом альфы, который когда-то сводил его с ума в коридорах Академии, вмиг уничтожили весь его праведный гнев. Он понимал, что Чонгук манипулирует им, играя на их общем прошлом, но это было именно то, чего он подсознательно жаждал: признания того, что он — единственный смысл жизни этого зверя. — Ты невыносим... — прошептал Чимин, и в его голосе уже не было злости, только сдавленная мольба и готовность сдаться. Чонгук не стал ждать приглашения. В одно движение он перебросил Чимина на свое сиденье, заставляя его оказаться сверху. Руки альфы, привыкшие властвовать и ломать, сейчас впились в его талию с такой силой, словно он боялся, что Чимин растворится в воздухе. Машина, тяжелый черный внедорожник, внезапно пришла в движение, раскачиваясь на своих амортизаторах под их рваным, яростным ритмом. Чонгук целовал его жадно, почти грубо, выбивая из легких Чимина все остатки воздуха. В салоне стоял запах кожи, их пота и того самого электричества, которое всегда сопровождало их близость — смесь ненависти к разлуке и исступленной любви. Каждый толчок отдавался гулким скрипом металла и сдавленными стонами Чимина, который вцепился пальцами в обивку потолка, чтобы хоть как-то удержаться в этом водовороте чувств. Чонгук, прижав его к себе, рычал ему прямо в губы, напоминая о каждой их встрече, о каждом украденном моменте, о том, что теперь никто и никогда не сможет их разделить. Они были здесь, посреди пустой дороги, под равнодушным небом Италии, два человека, которые наконец-то сбросили маски, чтобы вновь стать теми безумцами, которыми были пять лет назад. В этом хаосе, в этой тесной кабине, где машина раскачивалась из стороны в сторону, Чонгук доказывал — не врачу, не миру, а самому себе — что Чимин принадлежит только ему, до самой последней капли дыхания.

***

Прошел год. Тишина в их новом доме теперь была наполнена не страхом, а умиротворением, которое можно было почти потрогать руками. Огромный особняк, построенный Чонгуком на уединенном холме, стал их крепостью — местом, где каждый камень был пропитан безопасностью и любовью. В детской комнате, залитой мягким лунным светом, царила гармония. В кроватке, сделанной из самого лучшего дерева, крепко спал их сын — маленький, крепкий альфа с отцовскими чертами лица и папиным спокойным дыханием. Чонгук стоял позади Чимина, обнимая его со спины. Его сильные руки бережно покоились на талии омеги, а подбородок он опустил на его плечо, вдыхая родной аромат, ставший для него единственным смыслом существования. Они оба, не отрываясь, смотрели на спящего малыша. В этом взгляде было столько благоговения, что казалось, они до сих пор не могут поверить в реальность происходящего. — Посмотри на него, — прошептал Чонгук, и в его голосе, обычно холодном и резком, сейчас дрожали нотки невыразимой нежности. — Мы смогли. Мы дали ему жизнь, Мини. Он чуть крепче прижал Чимина к себе, словно напоминая самому себе, что это не сон, что они прошли через ад, через кровь, разлуку и безумие только для того, чтобы стоять здесь, в этой тишине, и смотреть на продолжение своей любви. — Мы прошли через многое, — продолжил он, глядя в глубокие глаза Чимина, отражавшие свет ночника. — Через каждую рану, через каждую ночь, когда я сгорал от мысли, что потерял тебя... Мы прошли через всё, чтобы дойти до этого момента. Чтобы увидеть его. Чимин накрыл ладонью руку Чонгука, прижимаясь к нему всем телом. В его глазах не осталось ни обиды, ни следа той пятилетней боли — только бесконечная благодарность судьбе и человеку, который, пройдя сквозь тьму, сумел построить для них этот рай. — Мы не просто прошли, Чонгук, — тихо ответил Чимин, улыбаясь краешком губ. — Мы победили. Мы построили наш мир с нуля. Чонгук поцеловал его в висок, чувствуя, как его сердце наконец-то нашло свой вечный покой. Больше не было погонь, не было «Пасито Гука» или «Пасито Мини» — был просто Чонгук, был Чимин и их сын, который мирно сопел, даже не подозревая, какой ценой была куплена эта тихая, счастливая ночь. Чонгук медленно провел рукой по своим волосам, а затем бережно переплел свои пальцы с пальцами Чимина. В их новом доме, построенном на холме, вдали от яда прежней жизни, воздух был пропитан не порохом, а ароматом жасмина, проникающим сквозь открытые окна. — Ты спрашиваешь, отпустил ли я прошлое? — тихо спросил Чонгук, словно читая мысли Чимина. — Прошлое — это пепел. Я развеял его над океаном, когда мы переехали сюда. У меня нет подвалов с оружием, Мини. У меня есть только чертежи нашей новой жизни, ключи от этого дома и клятва, которую я дал в день нашей первой встречи. Чимин обернулся в его объятиях, прильнув лбом к груди мужа. Он слышал ровный, сильный стук сердца человека, который когда-то был способен разрушить мир, но предпочел создать его для них двоих. — Мы не будем оглядываться, — ответил Чимин, глядя на Чонгука с нежностью, которая была сильнее любой власти. — Мы больше не те люди, что жили в особняках из золота и лжи. Мы — это просто мы. Чонгук посмотрел на спящего сына. Малыш тихо вздохнул во сне, и в этом звуке было столько чистоты, что у альфы перехватило дыхание. Он знал, что если когда-нибудь — в какой-то далекой, невозможной реальности — угроза постучится в их дверь, он встретит её не как убийца, а как отец и защитник. Но сейчас... сейчас он был просто мужем и отцом. — Мы победили, — повторил Чонгук, прижимая Чимина к себе так, будто хотел защитить его от самого времени. — Мы не просто прошли через ад, мы вынесли из него самое дорогое. Он наклонился и нежно, почти благоговейно поцеловал Чимина в губы. Этот поцелуй был финальной точкой в их долгой истории — в нем не было боли, не было страсти, граничащей с безумием, не было ревности. В нем было лишь глубокое, спокойное счастье, которое они заслужили. Они стояли в полумраке детской, две души, наконец-то нашедшие свой берег. Снаружи, за окнами их особняка, простиралась бесконечная Италия, залитая лунным светом, но для них весь мир сузился до размеров этой комнаты, где мирно спал их сын. Прошлое осталось за дверью. Впереди была только жизнь. Их общая, светлая, настоящая жизнь.