добродетель невежества

Самура проснулся резко и первые несколько мгновений ощущал себя, словно выброшенная из воды рыба. Не мог даже вдохнуть. Потребовалось несколько секунд, чтобы сердце прекратило бешено стучать, грозясь вырваться из груди. Когда его мысли более-менее пришли в порядок, он понял две вещи: во-первых, кошмар наконец-то закончился, и он был не на поле боя, а где-то дома, в безопасности. Его руки были чисты, а под ногами не хрустели кости погибших. Во-вторых, он явно был не в своей комнате. Это легко можно было понять по запаху благовоний и другому ощущению от простыни… После возвращения в додзе он никогда не зажигал курильницу в своей комнате, даже несмотря на то, что ему советовали попробовать жечь лаванду для успокоения — после потери зрения нюх стал слишком чувствительным, и от обилия ароматов начинала болеть голова. Ну а простыня… просто у него была другая. Она была мокрой от пота, мерзко влажной, и Самура медленно поднялся на локте. Майка тоже взмокла. Такое иногда случалось после самых неприятных кошмаров. Когда он вспоминал Акемуру, например. Тот самый последний бой. Порой это случалось часто, порой он мог провести неделю в покое, пока подсознание не напоминало ему о совершенном грехе — о том, что они дали этому монстру сделать, не увидели знаков, что спрятали его деяние за завесой тайны. Медленно Самура коснулся лица. Провел пальцами по бинтам на глазах, по рубцам, выглядывающим из-под марли. Инори надеялась, что шрамы заживут и будут не так заметны. Жаль, что он разочаровал ее и тут, не только сбежал, но и не сумел дать глазам зажить нормально. Порой руки так и тянулись, желая разодрать кожу, так и… Рядом зашелестела бумага. Третий запах. Дерева и пота. Сигарет, которые курил только один человек тут — редко, правда. Сиракай-сан. Это была его комната. Ну да, он жег благовония… порой… говорил, зачем, но Самура уже не помнил. Судя по звукам, Сиракай был рядом, но он даже не шелохнулся, когда Самура сел на постели и отбросил одеяло в сторону. — Учитель, — после сна голос неприятно хрипел, и Самура ощущал себя плохо смазанным заржавевшим механизмом, который пытался работать, но никак в этом не преуспевал. Как будто тяжело заболел, и все никак не мог почувствовать себя лучше. — Что случилось? Он точно помнил, что засыпал в своей комнате. Сиракай, судя по голосу, даже не повернулся в его сторону, продолжая что-то писать. Ответ его был довольно безразличным. — Ты кричал во сне. — Прошу прощения. Раньше они спали в одной комнате с Урухой, тот будил его, когда начинались кошмары; недавно тот покинул додзе, уехал в город, и Самура остался один. Ему не нравилось напрягать Уруху этой проблемой, но тот сам вызвался, добровольно, хотя Самура все равно видел это крайне унизительным. Ему было двадцать два, а помогал ему ученик, которому не то, чтобы особо давно исполнилось восемнадцать! Почему у юноши, который пошел на войну даже не закончив школу, не было проблем с тем, чтобы справиться с кошмарами, а он никак не мог? Не мог справиться с собой так, что пришлось сбегать от жены? И он был взрослым человеком… Мерзость. Он был… просто мерзким слабаком. Лучше бы тогда он вырезал не глаза, а свое сердце, это трусливый комок плоти и крови. — И вы проснулись и перетащили меня сюда? — на его губах заиграла некрасивая улыбка. — Столько проблем. Зашелестели страницы. Сиракай не пошевелился. — Йодзи попросил за тобой присмотреть. — Могли просто пнуть меня, я бы проснулся. — Ты не просыпался. — Даже так? Зря вы тратите на меня время. — Сеити. Он просто строго назвал его по имени, и Самура тут же замолчал, пристыженно опустив голову вниз. Постепенно кожа начала остывать, и ему стало холодно. Надо было встать, высушить простыню… На свою бы он просто плюнул, уснул бы рядом на полу, но это была комната Сиракая, нужно было поступать так, как учили… Уважение к старшим, все это… Наверное, пронеслось в голове, потому Уруха за ним и подглядывал после развода с Инори. Больше у него не было причин. Самура не был ему столь уж близким другом, Уруха говорил это просто для порядка, потому что так было принято. Ноги не слишком держали, но он поднялся. — Простите за беспокойство. Я сейчас сменю наволочку. — Оставь. Я сам сделаю. Пальцы похолодели. Значит, Сиракай считает его настолько бесполезным, что даже не даст совершить нечто настолько простое? Ну да. Разумно. От лучшего ученика он скатился до полного ничтожества. Бросил жену с дочкой, теперь даже не мог толком тренироваться — руки дрожали, когда он брал меч. Отребье. Сиракай держал его тут просто из жалости, иначе бы точно выгнал. Недалеко слышался плеск воды. Пруд с карпами. Ну да. Хорошо было бы там утопиться. Просто закончить это нелепое существование. Но он даже на это решиться не мог. Трус. — Простите… — Сеити, подойди сюда. Зачем, хотелось спросить ему. Зачем вам звать меня. Я стал полным разочарованием. Я не смогу унаследовать додзе, из лучшего ученика я скатился на самое дно. Но хороший ученик должен был слушаться своего мастера, и Самура, к своему сожалению, не мог противиться вбитым в него с детства привычкам. Зачем Сиракай это делал? О, точно, сейчас он скажет ему — убирайся. Ты позоришь мой стиль. Ты трус и слабак. Проваливай прочь. Можешь даже удавиться. О, как Самура хотел это услышать! Может, у него наконец хватило бы храбрости так поступить! Может, наконец-то… Когда он сел на колени рядом с Сиракаем, тот схватил его за майку и дернул ближе к себе. Самура ожидал пощечину. Удар. Что угодно. Что-то, что было бы в духе Сиракая. Он часто бил их с Урухой, но это было нормально для него — таким уж он был человеком. Только внучку любил в своей странной манере. Но вместо удара Сиракай просто притянул его ближе и положил руку на плечо, укрыл рукавом. — Мне это напомнило, как мы с тобой познакомились. Когда ты был мелким юрким говнюком, который бродяжничал и воровал еду. Помнишь? — Самура медленно кивнул. Это было давно, около десяти лет назад. — Тогда тебя было невозможно заставить вести себя уважительно. Если бы не угроза, что я сдам тебя полиции, ты бы ни за что даже в додзе не пришел. И не раскрыл бы в себе такой талант. Но я тогда все равно знал, что ни черта ты не равнодушный засранец. И что по ночам ты плакал в подушку, потому что скучал по мамке своей. Отец часто бил их, и мать не выдержала первой. Сбежала. Порой Самура гадал, жалела ли она о том, что оставила его, но, если даже не сказала, что уходит… наверное, ей было все равно. Иронично, что он сам сбежал от своей семьи. Ничем не лучше, чем она. Такой же трус. Только хуже. Мать хотя бы бежала от мужа-тирана, а Самура отвернулся от любящей жены и дочери. От Сиракая сильнее пахло деревом — настилом в тренировочном зале, благовониями, все это смешивалось в единый неповторимый запах, который ассоциировался у него с домом. Все же, он жил в додзе почти десять лет. Сиракай, можно сказать, заменил ему отца. Лупил на тренировках знатно, но помогал с домашним заданием, даже в школу ходил, если Самура с кем-то дрался. Только вместо того, чтобы журить за нарушение порядка, громогласно смеялся, мол, ну и ну, Сеити, нужно было ему еще наподдать, чтобы точно не лез! Орал за то, что он начал курить, они даже собачились, а потом говорил, какую марку лучше брать, чтобы не платить слишком много… Хорошие спокойные времена. Потом среди других учеников появилась новая звездочка, Уруха, тоже ничейный ребенок. Широкая ладонь легла ему на макушку. — Ты думаешь, мне доставляет удовольствие видеть, как мой лучший ученик себя калечит? — Самуре захотелось еще раз извиниться, коснуться лбом пола, но Сиракай крепко держал его, словно зная, что он хотел, и не давая этого сделать. — Как лучший талант в этом сраном додзе, который я своими руками взрастил, не может спать и ходит по округе, словно живой труп? Я, конечно, тот еще фрукт, давай уж честно, но вот так махнуть на тебя рукой было бы уже слишком. Ты, считай, для меня как лучшее творение. Самый умелый ученик среди сотни неудачников и трусов. Какой ж дебил позволит золоту темнеть? Вы мне льстите, не произнес Самура. Ему стало обидно, но он не мог понять, почему. К глазам подступили слезы. Опять повязки придется менять, чтобы ранки не воспалились. Но он ничего не мог с собой поделать. Он был таким же трусом и слабаком, как другие ученики. Просто погас позже. Почему Сиракай продолжал беспокоиться о нем? Ах, наверное, потому что он был одним из немногих, кто освоил его стиль. Точно. Разумно… — Нет, Сеити. Какой же ты идиот, а? Как я тебя таким воспитал? Это потому что я волнуюсь о тебе. Как твой учитель. И мысли уже читал, да? Когда Самура был совсем юным — наверное, лет четырнадцати — он порой невероятно тосковал по дому, хотя там его ждал лишь отец-тиран, безучастный к судьбе сына. Он никому не говорил об этом, никому не показывал. Это был его маленький секрет, слабость, которой он не делился даже с Урухой, хотя они доверяли друг другу очень сильно. Но Сиракай все равно это знал. Помогал со всем. Был рядом. Да, плохим он был воспитателем, что уж тут, но он все равно был той опорой, на которую Самура мог положиться. Даже сейчас… Прошло столько лет, а он снова ощутил это — тоску. По дому. По Инори, по дочери. Но он не мог вернуться. Он уже сбежал, порвал все связи. Он не мог… просто взять чистого невинного ребенка такими грязными руками… и… Лучше бы он тогда и правда решился наконец и вместе с глазами лишил себя и жизни. Всем было бы гораздо проще. Смотри, ты даже старого засранца Сиракая-сана заставил тебе посочувствовать. Ну не эгоистично ли это? — Простите, — прогнусавил он, чувствуя, как подступили слезы. — Совсем расклеился. Плохой из меня ученик. — Хныкать, может быть, позорно для человека твоих достижений, но это все еще не делает тебя полным слабаком. Война — это не шутка, — Сиракай подумал, будто гадая, чего бы еще плеснуть в этот суп крайне важных слов. Он всегда был горделивым и упертым старым ослом, и говорить такое ему явно было в новинку. — То есть, ты все еще трус. За то, что сбежал от жены. И от тебя целый ворох проблем сейчас. Но, поверь, Сеити, даже такой ты все еще дорог людям. В том числе и такому старому засранцу, как я. В этот раз Самура не стал ничего отвечать, просто уткнулся носом ему в плечо сильнее, спрятал лицо. Он снова ощущал себя мелким паршивцем, которого поймали на воровстве, а потом взяли в додзе, где дали теплую еду и одежду. Первую ночь в доме, где ему не нужно было мучительно вслушиваться в шаги разгневанного отца. Тогда он захныкал, и Сиракай, будто этого не ожидавший, растерялся; он попытался его успокоить, но вышло так себе, потому он просто позволил ему выплакаться себе в плечо, а потом уложил спать. Наверное, его родные дети, как и Кири-тян, были другими. Спокойными. Больше похожими на самого старика. Вот он и не знал, что делать. Но тогда широкая ладонь тоже гладила его по спине, пока Самура глотал слезы. Прямо как сейчас. Простите, Сиракай-сан. За то, что у вас такой непутевый ученик. Если бы я был лучше, может, все было бы иначе. Акемура бы не изменился, Уруха бы не стал убийцей. Те люди бы не погибли. Инори была бы счастлива, а у Иори был бы нормальный отец. Если бы я только был лучше. Но я вечно все порчу. Как черная кошка — приношу всем несчастье. Он снова беззвучно заплакал, в этот раз уже не сдерживаясь, и широкий рукав накрыл его, словно пряча от всего мира, и он снова ощутил себя тем ребенком, которого Сиракай забрал с улицы и дал второй шанс, только сейчас ему было за двадцать, за плечами у него была война, и он совсем недавно позорно сбежал от жены. Но для Сиракая, наверное, даже его блестящий ученик навсегда останется таким, каким он встретил его в первый раз. Может, потому он его и жалел. Кто знал? Самура не хотел слышать ответа на этот вопрос. Он вцепился пальцами в его рубашку, и Сиракай рассеянно, будто пребывая мыслями не здесь, пробормотал: — Главное — это не сдаваться. Так что не отчаивайся, Сеити. За черной полосой обязательно придет белая. И даже ты ее увидишь.