Портрет для одинокой ведьмы

Еще каких-то пару лет назад Гермиона Грейнджер даже в самых диких фантазиях не могла представить, в какую трясину ее затянет жизнь. Великую героиню войны, золотую девочку, теперь шарахались, как от прокаженной. Как это случилось? Все просто — сказки врут. После ужасов войны люди не возвращаются к «нормальной» жизни. Они ломаются. Трещат по швам, как старая мантия, и иногда просто разваливаются на куски. Сразу после войны все пошло наперекосяк. Отношения, которые только начали зарождаться, умерли еще в зачатке. Гарри и Рон не вернулись в Хогвартс. По особому приглашению их зачислили на стажировку в аврорат. А Гермиона? Она должна была получить диплом. Может, дело было не только в войне. Может, в том, что она шагнула обратно в эти проклятые стены. Если бы не вернулась, не провела там девять месяцев, ничего этого не случилось бы. Но она вернулась. Поначалу все казалось… обычным. Если «обычным» можно назвать первый день в школе, когда студенты сошли с поезда в полуразрушенный Хогвартс. Часть замка была заперта на ремонт. К концу года их починили, но в глазах вернувшихся детей — тех, кто пережил ад, все еще мелькали призраки их однокурсников. Первые звоночки прозвенели почти сразу. Ночи стали пыткой. Гермиона просыпалась в поту, с криком. Соседки поначалу жалели, гладили по спине, шептали утешения. Но через неделю это стало невыносимым. Ее пичкали успокаивающими зельями, а потом и вовсе выселили в отдельную комнату. Прецедента не было, но школа «вознаграждала» ее за заслуги. На деле учителя просто оберегали других. Состояние Гермионы пугало. Сначала только кошмары, но с каждым днем замок высасывал из нее жизнь. В одном углу она видела трупы учеников, в другом — Пожирателей смерти. Макгонагалл звала на чай, чтобы Гермиона выплеснула душу. Но слова застревали в горле, как в силках. Вне школы дышалось легче, воздух был свежим, но внутри — удушье. Она стала нервной, пугливой, как загнанный зверек. Гарри и Рон навещали поначалу часто. Рон устраивал романтические прогулки, но Гермиона, сама того не ведая, отталкивала их. В глубине души она корила себя. За что она имеет право ходить по этим коридорам? За что живет, когда другие нет? В один день первокурсник подбежал с фотоаппаратом, прося автограф. Она сорвалась. Закричала, как безумная, и убежала в слезах. Зал замер. Слухи поползли: «Грейнджер свихнулась». И это была правда. Мальчишка так похож на Колина — те же светлые волосы, тот же фотоаппарат. Казалось, чья-то жестокая шутка: переодеть парня в мертвеца, чтобы посмеяться над ней. В женском туалете она рухнула на пол и проплакала десять минут, а потом… засмеялась. Истерично, без остановки. Разозлилась на мальчишку... за что? За то, что она его кумир? За галлюцинацию? Или за то, что Колин мертв, а она жива, здорова и еще смеет страдать? Профессора уговаривали сдать экзамены досрочно, уверяя, что она готова. Но она не была. Забывала формулы, путалась в ответах. Но если бы сдалась, получила бы «Превосходно» — из жалости. Стыд жрал изнутри. Она не только выжила незаслуженно — еще и получала подачки. Хотела всего сама: сдать экзамены, заслужить стажировку в Министерстве. Но только глубже закапывала себя в могилу вины. Как-то раз на встрече с друзьями она обмолвилась о своих чувствах, что она считает несправедливым, как они вот так ходят по земле, когда большинство их родных с ними нет. Кто умер, а кто… просто их не помнит. Когда стирала память, Гермиона не учла нюансы. При должном умении и времени восстановить память можно. Но она сделала работу слишком «грязно», и слишком долго родители жили, пока крупицы шансов восстановить хотя бы что-то исчезали с каждым днем. Когда Гермиона явилась на порог, ничего не вышло. Целители из Мунго развели руками. В те дни она жила в Норе, ревела сутками, свернувшись в комок. Джинни не отходила, гладила по спине, шептала, что все наладится. Так Гермиона стала сиротой — как Гарри. В школе Джинни пыталась помочь подруге. Но Гермиона закрывалась все плотнее, а Уизли ушла в квиддич, мечтая о карьере в спорте. Вечера вместе, но дни — в одиночестве. Гермиона преуспела в самоизоляции, заперлась в себе. К концу года друзья отдалились. Не ругались, просто разошлись, как тропинки в лесу. Парни пропадали днями на стажировке, болтали о своем, а она была как по ту сторону изгороди. Устные экзамены прошли гладко, но практика… Палочка не слушалась, рука тряслась, руны выходили кривыми. Учителя закрывали глаза и ставили «Превосходно». Не могли подвести золотую девочку. После школы оставаться в Норе не хотела. Искала недорогую квартирку, пособие от Министерства щедрое, но не роскошь. Гарри предложил пожить пока на Гриммо, пока не устаканится. Щедрость удивила. Думала, он сам переберется, но нет, они с Джинни съехали в уютный домик на окраине Лондона. Ему было тяжело здесь из-за Сириуса, как-то раз признался лучший друг. Все в этом месте напоминало о потерях.

***

Одним холодным вечером, когда улицы Лондона уже вторые сутки затапливал безжалостный ливень, Гермиона сидела за столом, уставившись в очередной отказ. Ей хотелось нервно расхохотаться, но вместо этого вышел только сдавленный всхлип. Грейнджер всегда пророчили светлое будущее. А теперь? Каждый отказ сопровождался приторно-вежливым письмецом: «Учитывая ваше состояние, предлагаем должность менее напряженную…». Мечта стать Министром Магии сгорела дотла в первом же конверте. Вместо этого ей предложили отдел хозяйственного обслуживания. Она швырнула письмо в камин. Подала в Отдел магических происшествий и катастроф, потом в невыразимцы, даже в аврорат шутки ради, с горькой ухмылкой. И везде — отказы, завернутые в псевдозаботу: «Мы заботимся о вашем самочувствии, мисс Грейнджер». Она и не заметила, как заперлась в комнате. Дни сливались в серую кашу. Не выходила, не ела толком. С друзьями — редкие переписки, полные лжи о ее успехах. Писала это, опрокидывая бокал вина на пустой желудок. Часы пробили полночь, сон не шел, и она встала, шатаясь по дому, как призрак. Половицы скрипели под ногами. Комнаты казались заброшенными и настолько пыльными, что хотелось кашлять. От скуки рылась в вещах, трогала старые книги, перебирала безделушки. Поднявшись на верхний этаж, она наткнулась на запертую дверь в дальнем углу коридора, раньше не замечала или просто не хотела видеть. Замок поддался магии, открывая лестницу на чердак. Она зажгла Люмос и осветила комнату, заваленную хламом. Старая мебель, чемоданы, покрытые слоем грязи. Она пробиралась сквозь нагромождения, чихая от пыли, что летала в воздухе из-за ее присутствия. Стала поочередно открывать чемоданы. Внутри была одежда из другого века, плотные ткани темных тонов, с кружевными вставками и завязками. Платья или корсеты — непонятно. Выглядело завораживающе — и жутко, как реликвии мертвецов. Она не стала доставать, слишком грязно, слишком лень убирать. Оставив их, двинулась дальше. Комната была огромной, и в каждом углу — зеркала. Десятки. Высокие, в потрескавшихся рамах, маленькие, с потемневшим стеклом по краям. Раньше, бродя по дому, она замечала пустые пятна на стенах — вот откуда они. Гермиона спотыкалась пару раз, ругаясь про себя, пока не дошла до дальней стены. Там — что-то крупное, укрытое тканью. Потянула за край, ткань соскользнула, открыв портрет. Темноволосый юноша с глазами, черными как бездна, сидел в кресле. Взгляд было не оторвать, красивый, до боли. Он казался живым. Осмотрела углы, раму, заднюю сторону, ни подписи, ни намека. Очевидно, из Блэков. Не Сириус, не похож на него, слишком грустный. Брат? Отец в юности? Не понимая почему, она потащила портрет вниз, аккуратно левитируя в свою комнату. Там очистила и уставилась. На вид — не старше двадцати. Ей отчаянно захотелось узнать имя. Она прошлась в комнату с древом Блэков, вглядываясь в каждое лицо и надеясь, что он не из выжженных. Никого похожего. Может, его стерли? Или не Блэк вовсе? Время близилось к утру. Она убрала портрет в коридор, но перед уходом не удержалась и провела пальцами по кудрям, по белоснежному лицу, задержалась на губах. Они манили так странно, почти гипнотически. — Кто же ты такой? — прошептала она в пустоту.

***

Грейнджер провалилась в сладкую дрему. Но вдруг — жуткий крик. Она подскочила мгновенно, сердце колотилось, палочка уже в руке. — Гоменум Ревелио! — прошептала она, свет заклинания пробежал по комнате. Никого. Дом был пуст. «Приснилось», — подумала она, опускаясь обратно на смятые простыни. Тяжелый выдох. Чей это был крик? Из сна? Или ее собственный? Снова проснулась ближе к обеду. Солнце пробивалось сквозь грязные окна. Неспешно оделась, прошла в душ. Спустилась вниз, голод грыз изнутри, организм требовал еды за столько-то дней. Схватила пару бутербродов и направилась вверх по лестнице, жуя на ходу. И вдруг замерла на полпути. С этого ракурса портрет в коридоре… изменился. Два быстрых шага — и она на коленях перед ним, дыхание сбилось. Прекрасное лицо юноши, вчера белоснежное, словно снег, теперь покрыто красными пятнами, словно свежие ожоги. Правая щека и губы изуродованы. Кожа вздулась, потрескалась, как будто к ней прижали раскаленный утюг. Ужас сжал горло. Она прикрыла рот руками. Палочка снова в деле, сканирующие чары пробежали по холсту и обнаружили остаточную магию, едва пульсирующую. Такое бывает у зачарованных портретов, когда маг умирает, его копия оживает на холсте. Но этот портрет был статичен.

***

Впервые за долгое время она выбралась на улицу. Дождь моросил, Косая аллея казалась призрачной в тумане. В книжном магазине провела часы, перебирая кучу книг, ругаясь с продавцом, прося задержаться еще ненадолго — время уже позднее. Скупила все по зачаровыванию картин. Вернулась домой, сразу села напротив портрета прямо на холодный пол и погрузилась в чтение, лихорадочно перелистывая страницы от корки до корки. Единственное упоминание остаточной магии, если зачарование прошло неудачно, следы тают со временем. Но портрет пылился на чердаке годы, если не десятилетия, времени хватило бы, чтобы магия угасла. Здесь что-то не так. Взгляд упал на изуродованное лицо и вспышка воспоминания. Перед сном она коснулась его, пальцы скользнули по холсту, по волосам, по губам. — Это из-за моих касаний? — прошептала она, обращаясь к безмолвному слушателю, к этим грустным глазам. Прикусив большой палец до боли, решила проверить. — Прости, но мне нужно знать наверняка. — Легонько коснулась открытой кожи на его руке. Замерла, не сводя глаз. И вдруг — стон. Болезненный, приглушенный, но реальный. Она подскочила, отступила, споткнувшись о книгу. — О, Мерлин… Опустившись снова, увидела как место прикосновения стало краснеть и набухать, как свежий ожог. Ее касания прожигали его. Теория появилась мгновенно: Блэки ненавидели грязнокровок, все, кроме Сириуса. Проклятие? Но если бы картина обжигала ее, то да. А здесь наоборот. Она жгла его. Грейнджер металась по коридору туда-сюда. Все, что писалось в этих пыльных томах, совершенно не складывалось с происходящим. Картины можно сжечь, разорвать на клочки, но не… не обжечь, как живую плоть. Она пыталась заговорить с ним, но холст молчал. Каждый раз, заглядывая в это изуродованное лицо, в покрасневшую руку, ее пронзала боль. Она причинила ему страдания. Ему? Это же картина! Холст и краски не чувствуют боли. Но почему тогда крик был столь душераздирающим? «Если я смогла обжечь его, то вдруг смогу и вылечить?» — идея нелогичная, абсурдная, как сон сумасшедшего. Лечить холст? Но вот она уже рисует исцеляющую руну. Стоило отвести палочку, как покраснения начали проходить, кожа на лице побледнела, вернулась к своей молочной белизне. Повторила то же с рукой — успех. Она плюхнулась на пол, прижав спину к холодной стене, колени подтянула к груди. — Я явно схожу с ума, — прошептала она. Схватив за раму, перевернула портрет задней стороной к себе, сканируя магией, выискивая невидимые руны, проклятия — что угодно. Пусто. Даже раму сняла, пальцы в пыли, но ничего. Единственный выход — обратиться к специалисту по зачарованным картинам. Глаза слипались, веки тяжелые. Она собрала книги в стопку, отодвинула в сторону, чтобы не споткнуться завтра, спускаясь на завтрак. Два шага и она замерла, пораженная сумасшедшей мыслью: «Наверное, ему холодно стоять на полу». Но тут же одернула себя, усмехнулась. Это картина, черт возьми, ей не может быть холодно. Переоделась в пижаму и продолжила спорить с собой: «Но я же обожгла его. Чары? А если нет? Если он чувствует, да еще и пролежал в грязи, в пыли, в холоде десятилетия?» Вернулась в коридор, схватила раму и отнесла в комнату, где камин был уже разожжен. Поставила стул рядом с камином на безопасное расстояние, водрузила портрет сверху. Легла в кровать, прикрыла глаза, но открыла снова. В таком положении он смотрел прямо на нее, глаза черные, пронизывающие, как ночь. Стыд вспыхнул жаром на щеках. Она потянула одеяло выше, до подбородка, а потом отвернулась спиной, уставившись в стену. Сон не шел. Ощущение чужого взгляда жгло затылок, сводило с ума, как паранойя. Но переставлять не хотела: «А вдруг подумает, что я его боюсь?» Что, простите? Ее внутренние монологи уже бесили — хотелось заткнуть саму себя. Она смущалась картины, не хотела показывать этой… вещи, что краснеет. Абсурд. Всю ночь ее мучили странные сны. Утром ни один не вспомнился, но странное ощущение, что она испытывала, не забыть. Будто в комнате затаился кто-то чужой. Она списывала на паранойю, надуманную из-за всей этой безумной истории с портретом. Позавтракала на скорую руку, вытряхнула сумку от пыли и мелочей, уменьшила картину заклинанием, завернула в шелковый платок. Затем, наложив защитные чары, чтоб холст не пострадал, убрала в сумку. Гермиона металась по улочкам. Наконец нашла: снаружи — скромный магазинчик с облупившейся вывеской, а внутри — пространство прилично расширилось магией, несколько этажей вверх, стены увешаны портретами. Тысячи глаз уставились на нее разом, бормотание резко затихло. В Хогвартсе такое было нормой, но после времени с ее «незнакомцем» — статичным, молчаливым, это казалось непривычным. Она замерла, щеки вспыхнули. Почти сразу вышел низенький старик с седой бородкой, поправляющий очки на носу. — Добрый день, сэр. Мне нужна ваша помощь, — подошла она к прилавку. Аккуратно извлекла портрет, увеличила до истинного размера. Рассказала все: о находке, ожогах, криках, магии, упустив лишь Гриммо. Старик пыхтел над холстом долго, бормотал заклинания, хмурился. Ничего. В итоге договорились, она покажет. Мысленно извинившись перед юношей. «Прости меня», — коснулась пальцем руки. Ждали: пять минут, десять. Старик покосился странно, как на душевнобольную. Гермиона уставилась на портрет, непонимающе, потом коснулась щеки — вина кольнула, губу прикусила до крови. — Я не понимаю… Дома он… кричал от боли, кожа краснела пятнами… — А где же эти пятна, мисс? — скепсис в голосе. — Я их залечила… — осознала, как глупо звучит, щеки запылали. Поспешно уменьшила портрет, сунула в сумку без заботы о сохранности. — Но ведь там была остаточная магия, вы видели! — Это так, но не та, что оживляет портреты, — он смотрел с жалостью. Гермиона не выдержала, развернулась, выскочила. «Крыша поехала», — подумала она. Вернулась на Гриммо, поставила портрет на стул, уставилась, ища изменения. Непреклонен. Те же грустные глаза, бледное лицо. Злость вскипела, шлепнула ладонью по его лицу, холст дрогнул. «Какая же я глупая, мне срочно нужно к лекарю…» Не успела мысль угаснуть — вопль разорвал воздух, жуткий, как предсмертный. Сердце сжалось. Она рванула за палочкой, обернулась и слезы хлынули рекой. Все его лицо покраснело, покрылось волдырями, кожа вздулась, потрескалась, как под пыткой. Гермиона выводила исцеляющую руну лихорадочно, пальцы дрожали, лишь бы унять эту муку. Кожа медленно стала бледнеть. Она упала на колени перед ним. — Прости меня, прошу, прости… Я не хотела причинить тебе боль. Мне так жаль, прости меня, — шептала она, гладя раму, не сводя глаз с его лица. Такого прекрасного, идеального. Вьющиеся волосы, губы, что манили даже в статике. А она отвратительна, жестока, издевается над беднягой, запертым в холсте, как в тюрьме. Слезы текли по щекам. Ей так хотелось коснуться его по-настоящему, услышать голос. Ощутить прикосновение, тепло кожи. Узнать имя.

***

Грейнджер сама не заметила, как начала разговаривать с портретом. Слова лились рекой, без умолку. Она болтала о школе, о друзьях, о любимых предметах. Гермиона вывалила ему все страхи и желания. Таскалась с ним по дому, разве что в уборную не брала. Ей нужно было, чтобы он был рядом. Часами зачитывалась книгами, конечно же вслух, чтобы и он слышал. Поднимала взгляд и ловила его, щеки вспыхивали румянцем, она отводила глаза, но сердце колотилось. Смесь стыда и странного, запретного возбуждения. Попытки спасти его не угасли. Она рылась в книгах по артефактам, заклятьям, перечитала уйму статей. Искала зацепку, хоть что-то. Как-то раз ей пришла абсолютно безумная идея. Надела перчатки, пропитанные защитными чарами, и коснулась его руки на холсте. Палочка наготове, готовая сразу же исцелить. Но… ничего. Ни ожога, ни стона. Гермиона заметалась по комнате, как безумная, смех вырвался истеричный, радостный. — Теперь я могу касаться тебя! — выдохнула она, слезы блеснули в глазах.

***

Посреди ночи она проснулась от того, как чьи-то пальцы медленно, почти благоговейно, скользили по ее волосам, перебирая пряди. Гермиона вздрогнула. — Не открывай глаза, — прошептал голос прямо в ухо. Губы почти касались мочки, горячее дыхание щекотало кожу. Гермиона замерла. Даже не шелохнулась. Кровать прогнулась под тяжестью тела. Теплая фигура прижалась к ее спине. Рука скользнула ниже и легла на талию. — Ты делаешь мою ужасную жизнь… терпимой, — прошептал он ей в затылок. Голос дрожал. — Не бросай меня. — Он притянул ее ближе, уткнулся лицом в ее затылок. — Никогда не брошу, — прошептала она, не открывая глаз. Боялась. Боялась, что это сон. Боялась, что это не сон. Что стоит моргнуть, и он исчезнет. Ее пальцы легли поверх его ладони, накрыли. Кожа была именно такой, как она себе представляла: нежная, теплая, идеальная. Он замер. Дыхание стало неровным. — Обещай, — почти простонал он. В этом одном слове было столько боли, столько сломленного неверия, что у Гермионы сжалось сердце. Будто он уже сотни раз слышал такие обещания и все они оказывались ложью. — Я обещаю. Никогда тебя не брошу.

***

Гермиона открыла глаза и сразу поняла — его нет. Постель рядом была пустой. Разочарование ударило сильнее, чем она ожидала. Грейнджер села, обхватив колени, и несколько секунд просто смотрела на смятую подушку. Он был здесь. Или нет? Или она уже начала сходить с ума? Гермиона повернула голову к картине, которая всю ночь стояла развернутой к ее кровати. Лицо на портрете было спокойным, но глаза… глаза смотрели прямо на нее. Живые. Слишком живые. — Ты правда приходил? — голос сорвался. — Или это был сон? Теплая капля скользнула по щеке. Она не сразу поняла, что это слеза. Смахнула ее дрожащими пальцами. — Даже если сон… он был самым прекрасным. Потому что мне приснился ты. Попытки найти способ уже не были «попытками». Это было все, что у нее осталось. После этой ночи она поняла: в мире больше нет ничего важнее. Ни еды. Ни сна. Ни собственной жизни. Только он. И ответы. Она вдруг вспомнила о чердаке. С того самого дня в этом проклятом доме она ни разу туда не поднималась. Как могла забыть? Как могла быть такой глупой? Гермиона выругалась сквозь зубы и бросилась вверх по лестнице. Портрет оставила в комнате. Он и так слишком долго провел в этой пыли. Пусть отдохнет. А она… она разберет этот дом по кирпичику, если понадобится. На чердаке стоял мрак. Один Люмос здесь не помог. Она стащила сверху пару подсвечников, потом еще десяток из других комнат, пока весь чердак не осветился желтым светом. Теперь она видела, с чем имеет дело. Пыль лежала толстым слоем. Так что первым делом она зачистила как могла от грязи. Гермиона работала как одержимая: сдвигала мебель, освобождала одну стену, чтобы не путаться. Каждый сундук. Каждая коробка. Каждый ящик. Она вытаскивала вещи одну за другой, проводила пальцами по каждой поверхности, искала тайные знаки, руны, потайные отделения. Старые платья, потрепанные книги, разбитые зеркала. Она искала хоть что-то: письмо, дневник, проклятый артефакт, намек. Кто запер его в портрете? За что? И главное — как сломать заклинание. Время потеряло смысл. Часы могли пройти, а могли и дни. Свечи оплывали, воск капал на пол. Пальцы почернели от пыли. Волосы прилипли к вспотевшему лбу. Но она не останавливалась. Потому что где-то здесь, среди этого кладбища чужих жизней, лежал ключ. Она чувствовала это.