Четверг

Подумай, например, ещё раз о смерти — и ты в самом деле удивишься, что не познал благодаря этому явлению новые понятия, новое поле действия языка.

— Иоганн Витгенштейн

                          Люди умирают каждый день. Это не новая информация. Об этом знают все. Но слёз после каждой смерти больше, чем соли в мёртвом море. Случайно или нет. Быстро или пребывая в агонии. Люди умирают.       Люди умирают каждый день. Безропотно и с молитвой на устах. Бессмысленно и отчаянно. С криком и бранью. Люди умирают.       Катастрофы, природные катаклизмы, случайности, несправедливости, пренебрежение, депрессия (и множество других страшных болячек души). Это не все причины. Их больше. Настолько много, что люди умирают каждый день.       Смерть есть в каждом часовом поясе. В каждой точке на глобусе. В каждой координате, даже той, где определить можно только с минутами и секундами.       Эпидемии и праздники, кстати, забирают жизней примерно в одном диапазоне чисел. Где-то бдительность излишняя, где-то недостаточная. Так люди и умирают. Каждый день.       Каждый день Петя наблюдает одну и ту же картину. Он смотрит, как информация мира собирается в одну большую пелену времени, оплетая собой всё пространство бытия, а после смахивает с ножниц старухи Атропос пыль, скопившуюся за ночь, чтобы перерезать парочку нитей, ради поддержания баланса между рождаемостью и смертностью. Все «случайные» смерти — его вина, которую он на своих плечах не ощущает. Потому что нет над ним никого: ни бога, ни закона, ни истины. Петя сам по себе. А потому — люди умирают каждый день.       И опять же, Петя не изверг. Даже когда он заносит косу над клеткой старого попугая, ставшего своей хозяйке самым лучшим другом. Даже когда выходит из женского туалета, оставляя девушку, пережившую свой первый выкидыш, в слезах. Даже когда во всём мире члены одной новой секты решают покончить собой в один день. Петя не изверг, но он присутствует при каждой такой смерти. Потому что Петя и есть Смерть.       Он не её отголосок, не проявление, не поблажка жизни. Он есть сама механика. Сама судьба, если так кому-то угодно. Петя не выбирал это. Он просто появился, прийдя на смену своим предшественницам и предшественникам, которых не знал и никогда не видел. От прошлых «смертоносцев» остались только отпечатки образов в человеческой мифологии. Даже эти ножницы — кто знает, точно ли Мойры существовали? А может они всё ещё где-то есть, но знание об этом Пете недоступно? Или он их новое воплощение? Три в одном.       Один глаз Пети, кстати, всегда был под повязкой. Смотреть им на мир было страшно даже для Смерти. А вам бы не было страшно видеть начало и конец чужой жизни одновременно? Петя вот всегда укрывается холодным потом, когда снимает повязку и вглядывается в нить чужой судьбы, удостоверяясь в её прочности.       И нет, Петя никогда не был человеком. Да, он похож на смертных, но лишь из-за того, что его телесность не должна была стоять под вопросом. Что-то должно быть его олицетворением.       Да. Не какой-то дух. Не какая-то могущественная богиня. Не бог.       Петя.       Обычный Петя, у которого волосы по плечи и навсегда кривоватая переносица. Слегка. Если очень долго присматриваться.       Ещё у Пети совсем обычная одежда. Человеческая. Рубашка чёрная в белую клетку, чёрная майка и безразмерные штаны из джинсовой ткани. И это только во вторник. В среду он уже в мантии священнослужителя. В понедельник, допустим, в байкерской форме. В прошедшую субботу был в ковбойских сапогах и шляпе. А в следующующий четверг будет в чёрной толстовке и с большим белым крестом на шее.       Нет. Он реально Смерть, а не подросток с бушующими гормонами и лёгкой стадией шизофрении. Одежду он выбирает исходя из того, что подвернётся ему в день, когда он решит забрать жизнь лично. Причина для этого всегда одна. И Петя каждую букву в ней ненавидит.       Одиноче-       Нет. Без этого слова. Он не хочет его слышать. Не хочет даже о нём думать.       Четверг наступил внезапно. Такой же, как и другие — он был особенным.       Сегодня должен был умереть мальчик, который со смертью знаком с раннего возраста. Он видел смерть своей бабушки, за ней дедушки, за ними смерть обеих собак своей мамы, а затем и смерть родительской надежды на выздоровление Ильи.       Илья ещё не родился, когда Петя уже знал, что ниточка его жизни тоньше обычной. И Петя долго ужасался тому, как её колыхает от каждого взмаха косы. Будто эта жизнь никогда и не стремилась к «жизни». Будто смерть — изначальный и единственный вариант для её счастья.       У Ильи множество диагнозов с самого рождения. А с пятнадцати ему поставили ПРЛ, которое не вылечить таблетками, а только удержать на том уровне, который уже есть.       Илья, кстати, хотел быть спортсменом. Очень. Но люди умирают каждый день, а ему бы очень хотелось пожить подольше. Даже если дорога в спорт (как и в любое другое место, где может находиться даже минимальная опасность для его иммунитета) закрыта. Илье как-то снилось, как он летит по льду, отрываясь и взмывая ввысь, чтобы закрутить очередной лутц или аксель. Он бы так хотел стать таким же, как Ханю или Плющенко. А если уж и загадывать, он бы хотел превзойти их. Стать самым лучшим... Но с самого своего рождения он ни разу не мог стать тем, кем хотел быть. Кажется, что сама судьба ежедневно насмехалась над ним, подкидывая всё новые и новые заболевания в список возможных опасностей.       — Илья Малинин?       Голос был похож на шуршание железной подошвы о песок.       Илья обернулся. Он опять уставился в окно, выглядывая на территории больницы хоть какую-то живность. Но тут не было ни голубей, ни бродячих кошек. Статичность картинки за окном иногда доводила до паники.       — Вы не сотрудник больницы, — с долей удивления произнёс Илья, упираясь взглядом в белый крестик на фоне чёрной ткани толстовки.       Юноша в дверях выглядел как тот самый панк-одноклассник с последней парты. Раньше такие ещё красили губы и ногти в чёрный, а потом шли на кладбище, чтобы создать вокруг себя загадочную ауру. (Илья не был уверен в том, что сейчас такие были, но и знать точно он не мог — последние три года он провёл в стенах этой больницы. Единственным источником информации для него были книги и сплетни медсестёр. Ну и телефон, который из-за падающего с каждым годом зрения приходилось получать по расписанию).       — Я предлагаю тебе сбежать. Сейчас нас никто не заметит.       Голос человека в дверях продолжал будто состоять из отдельных звуков. То китовий вой, то шорох листьев, то шелест страниц, то громыхание аплодисментов.       — Без этой машины — я труп, — меланхолично подметил Илья, кивая на аппарат, к которому было подключено его сердце. Каждый удар — пиликанье. Каждый нездоровый перескок — уведомление главврачу.       — Ты в любом случае труп.       Машина надрывно пиликнула, будто подтверждая чужие слова. Илья нахмурился, оборачиваясь к экранам, на которых было множество данных о его состоянии. Но не успел его взгляд зацепиться хоть за что-то, как свет во всей больнице потух.       Снега было мало. Но падать в сугробы было всё равно мягко.       Петя удерживал Илью под локтями, пока тот неуклюже переставлял ноги. Коньки были чудесными. Лезвия у них были позолоченными, а сбоку даже выгравировано имя того, кому коньки предназначались. Илье.       Да. Илья стоял на льду. Пытался стоять, если точнее. Он только час назад вспомнил, что ходить — это навык, а не то, что дано тебе от природы. По равновесию на льду — было совсем худо. Он не мог стоять и ехать без поддержки.       — У тебя уже лучше получается.       Голос Пети вне стен больницы стал живым. Человечным. Илья был этому непомерно рад, ведь каждый раз с особым усилием выцеплять суть чужих слов из эха и гомона — тяжело и отнимало много сил.       Сейчас, кстати, сил хоть отбавляй. Илья никогда бы не подумал, что-       — Чего ты остановился?

О

      Илья поднял глаза. Небо. Звёзд так много. И он видит каждую. Словно рассыпанная по сиреневой скатерти мука. И орнамент этот неповторимый. Илья зачем-то запоминает каждую мерцающую крупинку.

Д

      Он не голоден. Совершенно точно. Он ведь не ел уже часов-       — Илья?

И

      Да. Он не ел около шести часов. И всё ещё не задумывался об этом. Его тело не имело желания пить, есть, спать. Он не заметил этого и за тем, кто сейчас настойчиво тряс его за плечи.

Н

      Кто он? И как он это делает?       Нет. Не так.       Как он умудрился убедить в этом Илью? Как он умудрился доказать ему, что это всё — реальность?

О

      — Это реальность.       — Ты ещё и мысли читаешь?       О, я многое могу, сказал Петя собирая слова из обрывков чужой памяти.

Ч

      Мама. Папа. Сестра. Бабушка. Дедушка.       Где они? Встретит ли их Илья? Или память о них была драгоценной лишь пока Илья был жив?

Е

      — Я мёртв. Когда света в больнице не стало. Моё сердце остановилось?       Чёткого «да» не следовало, но в глазах Пети легко было прочитать ответы на все вопросы, которые Илья продолжал задавать шёпотом мыслей.

С

      Небо всё так же пестрило бликами звёздной крошки. Илья без очков никогда бы так чётко его не увидел. Но именно сейчас — он был рад тому, что мог быть тем, кто не нуждается в сторонней помощи, чтобы видеть жизнь такой, какой она всегда была.       И даже если это его последние мгновения здесь.       Даже если он больше никогда не почувствует вкус воды, не услышит скрип качели во дворе и не обнимет старую пыльную плюшевую игрушку.       Это самые лучшие мгновения в его жизни.

Т

      — Мне так страшно.       Умирать.       Быть понятым и брошенным. Быть нужным и выброшенным. Быть собой, но уже обречённым.

В

      Первый луч Солнца окрасил небосвод.       Нить лопнула.       Волна вибрации облетела всю вселенную и вернулась обратно.       Лёд под ногами и тишина в голове. Петя опускает руки. Они устремляются вдоль тела. Свисают обглоданными костями по швам.

О

      Люди умирают каждый день.       Илья Малинин умер в этот четверг.