ликорис

      чону кажется, что мунджо был с ним всегда.       а сейчас, когда они стоят на берегу реки, вдали от маленького родного, но одновременно такого чужого и враждебного городка, это ощущение вечной близости даже усиливается. мунджо просто, совершенно спокойно и сдержанно сжимает покрытую ссадинами ладонь чону своей, со сломанным и заклеенным кучей пластырей мизинцем и вырванными с корнем ногтями. но это даже не часть того, что происходило на теле мунджо, ведь остальное было погребено под вечной чёрной рубашкой с длинными рукавами и поношенными штанами — вся одежда была больше его худощавого, искалеченного тела.       чону всегда было жаль мунджо, пусть он сам не питал ни капли сожаления к себе — выливал всё на чону, не скупясь и одновременно с этим не растекаясь в жалости, чтобы не быть ещё одной кошкой, скребущей на душе.       мунджо ненавидел сожаление, но так сильно обожал чону, состоящего из него на девяносто девять и девять десятых процентов, что готов был позволить этой слабости появиться в его загрубелой душе.       мунджо было всего семнадцать лет, а он уже был похож на столкнувшийся с гнилыми внутренностями свиду прекрасной жизни, изжёванный, переваренное и начавшийся разлагаться цветок ликориса. чону было пятнадцать, но процесс тления не оставил и его душу, наверное, напоминающую чистую водную гладь, через которую мунджо увидел гладкое песчаное дно с различными ракушками и пёстрыми рыбками.       чону подвергся той же участи, что и все подобные водоёмы, к чьему берегу подошёл человек и вылил в воду целую цистерну с бензином, но у него в душе даже он переливался радужным цветом. и мунджо завидовал, хотел переносить всё так же.       чону выскребал из закромов сердца остатки улыбки и покрывал ей свои губы, как водостойкой помадой. а мунджо вечерами сидел и рассматривал лежащий под подушкой нож, в сотый раз обдумывая и пережёвывая придуманное ему предназначение. но оно ни разу не исполнилось — как только комната наполнялась диким стуком в еле державшуюся дверь, тело парализовывало, хоть разум был холоден и решителен, и мунджо не мог даже нащупать нож.        чону обожал раскраски, и когда у него заканчивались готовые листки, он лез с карандашами в душу со. и, чёрт возьми, сколько бы он не сопротивлялся, где-то в груди оставалось несколько цветных мазков.       — что было сегодня? — чону роняет слово в свежую майскую траву, а мунджо медленно его подбирает, вникая в смысл через мельчайшее прикосновение.       — ты точно хочешь это видеть? — он беспокоится, и ему некого обманывать, отрицая. потому что если чону сейчас увидит, он того гляди начнёт жалеть его, а может даже и плакать.       но чону знает все риски, и всё равно подписывает очередной контракт на отсутствие всех этих «щуплых плюшевых чувств», как их когда-то окрестил мунджо, и разрывает его сразу же, как только тот разворачивается и оголяет ему изрисованную ножом спину. дыхание спирает, на шее вмиг появляется колье из колючей ржавой проволоки, царапающей кожу и раздирающую горло в кровь.       — чону… чону-я… твою мать, я же говорил, — мунджо быстро опускает свитер, скрывая изуродованную кожу, и разворачивается к чону, вглядываясь в его лицо.       — я ненавижу его… ненавижу… так сильно ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу! — он лепечет, не переставая, даже когда мунджо прижимает его к своей груди и обхватывает руками содрогающееся в рыданиях тело. а чону не в силах его обнять — боится задеть спину.       мунджо хочет застрелиться на месте за то, что показал ему это.       — я так хочу, чтобы это всё закончилось… чтобы мы были счастливы, как все другие. за что нам это? за что?..       — я не знаю, — мунджо смотрит сквозь пространство, срезая с воздуха кожуру, как с яблока.       внезапно родившаяся идея приходится пощёчиной по бледной щеке, и она тут же загорается, как и вторая. в глазах вспыхивает нехороший огонёк. мунджо отстраняется от чону, кладя ладони на его плечи и всматриваясь в его жалобно блестящие и покрасневшие глаза.       — я знаю, мы можем быть как другие. мы можем всё исправить, это в наших руках.       — но как? что мы можем для этого сделать? мы же совершенно бессильны перед ними…       — чону, послушай. присядь.       они садятся на траву, и мунджо тут же припадает к уху чону, с жаром рассказывая едва родившийся, но разжигающийся всё сильнее план. глаза чону боязливо округляются, руки пробирает дрожь.       — мунджо…       — только представь, — со отсаживается, сгибая ноги в коленях. — мы сделаем это и будем свободны. ты не будешь бояться приходить домой, может, мы даже будем жить вместе. и это вовсе не посчитают преступлением, поэтому нас не накажут. всё будет хорошо. как у всех.       — но я… я боюсь… — чону захлёбывается в собственных мыслях, появившихся после того, как мунджо произнёс первое слово его плана. он представляет это всё, представляет себя, испорченное помещение и перемазанную одежду, и прежняя колючая проволока ещё пуще сдавливает его горло. — я не хочу… не хочу делать больно.       — больно? — мунджо потрясённо распахивает глаза, рывком подползает к чону и встряхивает его. — этот ублюдок делал тебе больно всю жизнь, и я не уверен, что он думал о том, что ты чувствуешь! жалость — это последнее, чего он заслуживает, даже не смей награждать его ей.       — но вдруг… вдруг что-то пойдёт не так? — чону весь дрожит. он ясно представляет теперь, что может быть, если кто-то из них окажется менее осторожным. и он совсем этого не хочет.       — план не может сорваться, он безумно простой, я тебе расскажу. мы оба будем действовать по одному алгоритму, всё будет нормально, ты веришь мне?       — я не смогу пережить, если с тобой что-то случи…       мунджо резко накрывает его губы своей ладонью, отрицательно мотая головой. но чону не верит, совсем не верит, хотя очень хочет поверить. видя все его увечья, которые наносит ему отец, он понимает, что он гораздо сильнее, и мунджо при всём желании не справится с ним.       как и он со своим.       — со мной всё будет хорошо. обещаю, я справлюсь. нужно просто выждать правильный момент.       чону недолго смотрит ему в глаза, а затем притягивает его к себе за шею и врезается в его губы своими. он никогда раньше не целовался по-настоящему, лишь пару раз стеснительно мазал губами по щеке мунджо, густо краснея и сразу же лепеча что-то про нарушенный комфорт. а мунджо никогда не был против, просто не знал, как правильно реагировать, и, возможно, бил наотмашь своей обычной стальной стойкостью.       но теперь, когда солёные губы чону вжимаются в его собственные, он не может не поддаться, и слегка покрывается румянцем. чувства, вызванные этим солнечным мальчиком, трогают душу, позванивая ей, как колокольчиками.       — чего это ты? — пылающий краской мунджо отстраняется и устремляет взгляд в опущенные глаза чону. стыдно ему, страшно, или наоборот, радостно — он не знает. может лишь догадываться.       — просто подумал, что могу это сделать, — чону улыбается уголком губ и поднимает голову, встречаясь со взглядом мунджо.       — значит, ты правда меня…       — правда.       мунджо заражается непривычной улыбкой.

***

      — встретимся в четыре утра на нашем месте, — мунджо поглаживает чону по плечу. на часах далеко за полночь, они впервые за несколько десятков часов идут каждый в свой дом с вырезанным из сырого, но на первый взгляд прочного дерева планом в голове, оттачивая его и убирая все недочёты и попутно обговаривая друг с другом. ничего проще нет, но каждый раз всплывают всё новые «но», которые приходится обдумывать на месте.       — всё… точно будет хорошо? — глаза чону в свете жёлтого фонаря выглядят как звёздное небо, которое вот-вот затянется чёрными тучами и прольётся тёплым дождём.       — я обещаю тебе. я приду на наше место ровно в четыре часа, а потом там мы вместе придумаем, как быть дальше. мы заживём лучшую жизнь, я тебя уверяю, чону-я.       — всё правда будет хорошо? — чону коротко всхлипывает, и мунджо, нахмурив брови от его излишней эмоциональности, обнимает его. — ты справишься же, да?       — даже не сомневайся в этом.       они стоят так непонятное количество времени, пока мунджо не отстраняется, легко улыбаясь. он вытирает его лицо от слёз и поглаживает по макушке.       — ты готов? — тихо спрашивает он и бросает мимолётный взгляд на угол его дома. на соседней улице располагался дом самого мунджо — можно сказать, они были соседями. — нам пора расходиться.       — тогда… удачи тебе. прошу, береги себя и приди на место вовремя, — чону утыкается лбом в его костлявую грудь, как утыкаются особо ласковые коты.       — приду. всё будет хорошо. и ты тоже береги себя, действуй быстро и холодно.       — мг. я… я тебя люблю.       — я тебя тоже. обещаю, я справлюсь и устрою тебе лучшую жизнь, чону-я.       мунджо оставляет чону осторожный поцелуй в лоб, подмигивает ему и уходит, уверенно переставляя ноги. а чону ещё долго смотрит ему вслед, пока его спина не скрывается за поворотом в конце улицы.

***

      кровь.       везде кровь.       чону неистово рубит одно место, в которое он вогнал нож в первый раз, с каждым разом развевая сомнение о том, что отец сейчас может встать и побежать за ним, едва он выскочит на улицу. его руки и босые ступни липкие от успевшей засохнуть крови, футболка и штаны измазаны, а тонкий матрас, пол и тело стали одного цвета, в котором нельзя ничего разобрать. лицо отца застыло в гримасе недоумения, из его рта течёт струя крови, а конечности раскинуты в разные стороны, совсем не мешая чону.       он дрожит и задыхается. страх сковал всё его тело, разум уже давно покинул голову, отправившись к мунджо домой. взгляд вдруг метнулся к окну, сквозь засаленные шторы которого пробивался синевато-розовый утренний свет, а затем к настенным часам. пять минут пятого утра. рука суёт нож в бездонный карман лезвием вверх, и чону, с трудом влезая в сандалии, выбегает на улицу. ему кажется, что он бежит бесконечно долго и тут же забывает, где бежал, поэтому он постоянно останавливается, оглядываясь.       их с мунджо место встречает его безбожной пустотой. он оббегает глазами всю поляну, выискивая со взглядом, однако никак не может найти его. он и так прибежал с опозданием, где же мунджо, который обещался прийти точно вовремя?       — м… мунджо? — чону пугается своего голоса. он охрип от долгого молчания, и первое слово выходит шипящим шёпотом. — мунджо… выходи, пожалуйста, я знаю, ты где-то рядом.       пусто.       где-то на дереве засвистела птица.       — мунджо… я умоляю тебя… мунджо! ну где же ты? — чону крутится на месте, оглядываясь и выискивая его глазами. — а-а… я понял, наверное, ты опаздываешь, я ведь тоже невовремя пришёл! ничего, мунджо, я подожду! я сяду, вот, посижу тут, буду тебя ждать…       чону пытается говорить с улыбкой, но горло сдавливают слёзы. он трёт лицо руками, размазывая кровь по щекам. сердце готово выпрыгнуть через глотку.       он сидит не переставая трястись, отсчитывать минуты и тихо звать мунджо. но он не приходит ни через десять минут, ни через пятнадцать, ни через полчаса, ни через час. и когда чону в последний раз зовёт его дрожащим от слёз голосом, его теплившаяся надежда получает смертельное ранение, и он медленно идёт куда-то, куда несут подкашивающиеся ноги.       двадцатого мая, ночью, примерно в три часа тридцать пять минут со мунджо вынул нож из-под своей подушки и направился в комнату к спящему отцу, и занёс над ним нож, однако именно в тот момент он проснулся. между ними произошла жестокая бойня. мунджо скончался от нанесённых ему увечий. его тело было найдено в реке через три дня.