край бездны твоего безумия

      Слияние с образом Косаку Каваджири было не таким уж и затруднительным делом.       По крайней мере — для него.       Постепенно Кира приблизился к тому, чтобы познать все привычки своей «супруги». В их число входили: лежание на диване, истеричные возгласы со второго этажа и череда претензий, выстреливаемая в него с определенной периодичностью, которую, со временем, удалось бы даже предугадать.       К превеликому сожалению Киры Йошикаге, «супруга», словно почуяв неладное, тотчас же принялась свои привычки менять.       Вместо косых и надменных взглядов он вынужден был встречаться с чем-то, что более социально адаптированные люди прозвали бы «обожанием»; вместо дешевого рамена из ближайшего универмага ему стали подавать горячий ужин, а Шинобу все чаще облекалась во все более и более вызывающие наряды, которые совсем отдалялись от категории «домашней одежды».       Она хотела ему понравиться. Наверное.       Он не впервые встречался с некоторым притяжением персон противоположного пола к персоне собственной, и дураком не был — и приучился распознавать неуловимые сигналы человеческого тела (например, объятия — объятия были ужасно подозрительными). А что уж говорить про прямые призывы поцеловать её на прощание!..       …удивительно, но точную картину взаимоотношений в семье Каваджири установить сразу Кира Йошикаге не смог.       Он стоял перед зеркалом, повторяя про себя одно и тоже — Шинобу, Шинобу, Шинобу, — и нужная интонация никак не хотела звучать в ушах, как ни бейся — ни тихо, с мерзким придыханием, ни разочарованно-раздражённо —       произносил ли человек, чье лицо он носил, её имя вовсе? — Ты звал меня, дорогой? — огорошила его ворвавшаяся в комнату женщина, распахнув дверь и дерзко хлопнув ручкой по стене — наверняка оставив вмятину, что нужно будет заделать, — и Кира Йошикаге медленно покачал головой.       Лицо «супруги» вытянулось; она, застыв на месте, опустила уголки рта вниз, неторопливо и нехотя, а потом вновь озарилась улыбкой и развернулась на каблуках, приговаривая, что подготовит ему какой-нибудь приятный сюрприз.       …было бы куда проще, если бы отношения в этой семье выстраивались чуть более нормальным способом.       Но что такое «нормальный» способ, Кира Йошикаге знал лишь понаслышке.

✃---------

             Один календарный день сменял другой, и они умело разыгрывали собственные партии в этой небольшой игре. Он выучил приблизительный распорядок дня «собственного сына», и пусть мальчишка оказался достаточно настырным, и, казалось бы, даже норовил залезть в его дела — пока что и лишь пока что ситуация балансировала на грани с терпимой.       Не хотелось бы от него избавляться: слишком много внимания привлечет труп этого ребенка, пусть и чуть выбивающийся из стройной череды его рутинных жертв. В любом случае придется имитировать несчастный случай, который созовет к их дому гудящие сирены скорых и мигалки полицейских — если его противники окажутся настороже, то он сам окажется не в самом завидном положении.       За мальчиком было решено лишь присматривать. Кира Йошикаге — нет, Косаку Каваджири, как и положено настоящему отцу, периодически проверял его домашнее задание, нависая тенью за спиной мальчугана; провожал его пару раз в школу до поворота, ведущего к станции метро, на прощание похлопывая по спине рукой — и тщательно отслеживал любое, мельчайшее изменение в чужой мимике.       Ему нужно было получить еще больше информации. Жаль, что в семье был столь назойливый субъект, но куда деваться — постепенно и Хаято свыкнется с мыслью о том, что его отец стал чуть более — чуть более уверенным в себе человеком.       Вот его мать вела себя куда приличнее.       Пусть «супруга» несколько раздражала его своей несобранностью, со временем она тоже начала меняться, подстраиваясь под него: со столешниц исчезли грязные тарелки, в доме всегда было убрано, а «его» вещи лежали на своих местах.       Шинобу умело, пусть и неосознанно, балансировала на грани между «раздражающим» и «безразличным». Стоило ей чуть переступить черту, вызывая нестерпимое жжение в груди и желание обхватить пальцами её глотку, голодное и животное желание —       как «супруга» быстро отступала, спохватившись, убегала на кухню или же резко вздыхала, заставляя чуть оторопеть —       в общем, Шинобу Каваджири была везучим человеком, а он умел отдавать дань везению.

✃---------

      В булочную St. Gentleman's Косаку Каваджири заглядывал только после работы, сметая с прилавка ту редкую падаль, что доставалась ему после налёта утренних посетителей; лишь по выходным нынешний Косаку Каваджири мог отведать столь желанный кацу-сэндвич, но с недавних пор и он стал вызывать у него необъяснимое раздражение.       Быть может, то было связано с относительно недавным происшествием, что и столкнуло его с несносными мальчишками, всячески вмешивающимися в его беззаботную жизнь.       И что стоило тому коротышке просто пройти мимо, не цепляясь за этот несчастный пакет? Всем было бы лучше. Всем — было бы — многим — лучше.       …воспоминания прошлого заставляли стискивать до хруста зубы.       Он бы продолжил жить своей собственной жизнью в своем собственном теле, если бы не эта малолетняя гнида.       Был бы шанс убить его снова — Кира Йошикаге бы им точно воспользовался — уж до боли раздражающей была та цепочка событий, что заставила его скрываться под чужой личиной в новом доме.       …вместо сэндвича было принято решение прийти хотя бы с чем-то: было бы достаточно странно, если бы приличный муж вернулся с прогулки с пустыми руками, не порадовав собственную семью.       Но он, признаться, понятия не имел, что могло бы их порадовать.       В морозилке были обнаружены едва-едва надгрызенные дайфуку-моти, обратившиеся в нечленораздельное месиво, и Кира Йошикаге, поморщившись, отправил их на утилизацию; никаких особенных приправ, кроме запасов кешью, не было найдено, и о вкусовых предпочтениях «супруги» и «сына» у него было собрано недостаточно данных.       Размышления перебила уже знакомая ему новенькая кассирша со своим «посоветовать ли вам чего-нибудь?».       Повернувшись к ней лицом, Косаку Каваджири приветственно улыбнулся — не слишком вычурно и заметно, но в рамках допустимой вежливости. — Знаете, я когда-то брал у вас одно пирожное для своей супруги, но все никак не могу припомнить, как же оно выглядело… — Косаку Каваджири, чуть расширив неловкую ухмылку, почесал затылок и побегал взглядом по прилавку. — Помню только, что ей оно очень понравилось.       Кассирша вытянула губы трубочкой, что-то задумчиво промычав, — и через мгновенье на её лице мелькнуло озарение. — О! Да-да, господин, я помню! Это случилось в мою первую смену, а вы были моим первым клиентом за день, — просветлев, сообщила девушка, расплывшись в широкой улыбке.       Ха.       Ха. Ха-ха-ха.       Как же ему повезло родиться в зените собственной судьбы, под лучами её обласкивающего солнца — никто бы не смог ему помешать только потому, что ему всегда категорически везло.       Кто-то бы назвал это недопустимой вольностью со стороны госпожи Фортуны, кто-то бы пожаловался на несправедливость — но, увы и ах, мир действительно несправедлив, и он, Кира Йошикаге, вовсе не виноват в том, что ему досталось чуточку больше.       На его плечах, в конце концов, лежала такая тяжелая ноша…       …       Запакованный в розовую в белый горошек упаковку бисквитный торт с аккуратно нарезанными дольками клубники он нёс домой в особенно приподнятом настроении. Эта женщина, по обыкновению, встретила его прямо у порога, вовремя сняв с плеч пиджак и подхватив картонный коробок с десертом — она с таким торопливым воодушевлением поставила его в центр стола и принялась выгружать туда тарелки с акварельной россыпью цветов, что Кира Йошикаге даже почувствовал некоторую гордость. — Ой, — ахнула его «супруга», развязав подарочный банк с упаковки. — Дорогой, ты снова принес нам тот самый торт?       …в её взгляде читалась некоторая доля недоверия.       Неужели прежний Косаку Каваджири настолько не знал свою жену, что притащил в дом какую-то дрянь, а сейчас он будет расплачиваться за его проступки?       Черт.       Ничего, ничего, сейчас можно будет что-нибудь придумать — — У тебя ведь аллергия на клубнику, — чуть приподняв брови, крайне вовремя напомнила ему «жена», отведя взгляд и коротко вздохнув. — Мне даже неловко, что тебе вновь приходится под меня подстраиваться.       …значит, дело в этом. Отлично, сейчас наиболее подходящим вариантом будет — — Я уже успел опробовать другие их десерты, — нашелся Кира Йошикаге, неторопливо заступая в столовую, — мне показалось неприличным приходить после такого с пустыми руками.       …отчего-то его супруга не расплылась в умилении от подобных слов, а лишь опустила подбородок, что-то гневно сопя себе под нос. — Косаку! — тотчас же обрушилось на него, заставив рефлекторно попятиться. — Мы же договаривались сходить вместе в следующий раз, когда у тебя будет время!..       …Косаку Каваджири, несносная ж ты тварь…       И ему приходится терпеть подобное из-за его неподобающего поведения? Раз уж договорился — выполняй, мужчине положено держать свое слово, и Кира Йошикаге, к примеру, от него никогда не отступал.       …ну, кроме тех случаев, когда обманывал людей намеренно, но давайте опустим эти незначительные детали. — …мне все равно приятно, конечно, — каким-то потускневшим голосом добавила супруга, и нотки разочарования в её голосе нависли над головой дамокловым мечом, — но… — Обещаю, — быстро перебил её Кира, рефлекторно сделав пару шагов вперед, — обещаю отвести тебя туда на следующих выходных. Ты закажешь все, что пожелаешь. — Да? Всё-все? — …да. — А если я закажу все-все десерты с витрины? — Даже если ты закажешь все десерты с витрины. — А если ещё возьму домой? — Мой ответ не изменится.       Шинобу Каваджири расслабленно опустила плечи и мягко улыбнулась. Сработал он на чистой автоматике, отвечая ей быстрее, чем мозг успевал предложить подходящий вариант, и, судя по её реакции, выбрал правильный маршрут —       Шинобу чуть приподняла голову и с теплом в голосе добавила:       спасибо тебе, Косаку!       …достаточно искренняя фраза заставила что-то внутри зависнуть стянувшейся тяжестью.       Отчего же — он разыграл всё прекрасно и правильно, избежав ненужных конфликтов —       но расползшаяся от сердца шальная мысль крепко обхватила его за горло, едва не заставив закашляться.       Кира.       «Спасибо тебе, Кира!» звучало бы лучше.

✃---------

      Несмотря на общее благоговение, судьба все-таки подкидывала ему редкие испытания — видимо, для личностного роста. Бродячее животное, заползшее в их дом, оказалось никем иным, как обладателем стенда — причем стенда достаточно неприятного, но одновременно и весьма полезного в нужных руках и при правильном применении.       Stray Cat даже умудрился ранить Шинобу, которая, слава небесам, списала все на внезапное проклятие. Пришлось потратить достаточно времени на то, чтобы то ли развеять ее страхи, то ли мельком их подкрепить — в итоге после нескольких раундов подобных манипуляций его супруга наконец смогла вздохнуть спокойно, и он —       тоже.       …на самом деле в этом утверждении таилась небольшая ложь.       Кира Йошикаге привык взвешивать и оценивать каждый свой поступок для того, чтобы вычищать из череды решений наиболее оптимальные выборы, и, столкнувшись с собственной бессознательной иррациональностью, не смог найти для неё подходящего мотива.       Он, разумеется, убеждал себя в том, что защита этой — что защита Шинобу — была делом весьма инстинктивным и повторенным по мотивам того, что он слышал и чему учился — он сделал так, как должен был поступить любой хороший муж, и всего лишь стремился избежать излишней нервотрепки, которую мог бы вызвать выколотый глаз или серьезное ранение —       но интуиция нашептывала ему, что он так и не дошел до правильного ответа. Тот затерялся в веренице версий, и Кира Йошикаге не счел свой поступок делом, достойным более ближайшего рассмотрения и даже успел о нем быстро позабыть.       (Он ошибся).       …после сражения с хищным цветком животного происхождения рука, из которой изъяли воздушный пузырь, ещё побаливала. Совершенно невовремя за обедом он умудрился закряхтеть от боли, и обеспокоенная супруга выдала свое ошарашивающее: — У тебя болит спина? Ты порою жаловался на неё из-за офисной работы!       Шинобу приблизилась к нему чересчур взволнованно и быстро, будто бы ей и вправду было не все равно, и её руки почти что раскаленной плетью опустились к нему на плечи —       сдержать внутренний порыв сдернуть их со спины было даже почти что сложно, но супруга начала мягко разглаживать мышцы, проминая напрягшиеся мускулы, и в какой-то момент её пальцы даже скользнули ему за воротник, заставив застыть на стуле. — Ну же, — хихикнула Шинобу, и её ладони раздвинули жесткую ткань рубашки возле его шеи, словно на что-то намекая, — стесняешься, как будто бы в первый раз!       …да это и был первый раз — тш-ш, но не для Косаку Каваджири. Косаку Каваджири был привычен к подобным жестам, и потому и он сам должен был позволить супруге безраздельно завладеть своей спиной.       Золотистый бульон из чаши глядел на него даже как-то осуждающе, словно подначивая поскорее освободиться от лишней одежды.       Но они же, в конце концов, были даже не в душе и не в спальне, в столовой, где —       Шинобу, опередив его движения, скользнула ладонями вперед и стала расстегивать пуговицы одну за другой, немного неловко и, казалось бы, даже с какой-то непривычки —       её дыхание щекотало уши, и инстинктивно хотелось сжаться и отодвинуться подальше —       но наблюдение за подцепляющими пуговицу ноготками оказало на него успокаивающий эффект.       …правда ли все супруги занимаются подобным? Или такова особенность этой семьи?       Во что он вообще ввязался?.. — Сейчас тебе будет приятно, — пообещала Шинобу, заставив волну напряжения и некоторого дурного предчувствия прокатиться по груди.       После этих слов супруга надавила на самое ноющую от боли мышцу, заставив его резко дернуться вперед, впечатавшись животом в острый угол стола, и еще долго извинялась, причитая что-то про свои сомнительные навыки массажа.       Она казалась действительно расстроенной, и интенсивность её раскаяния заставила его тихо усмехнуться.       …это не было такой большой проблемой.       Она могла — могла? — могла продолжить?.. — Я пойду в ванную, — несколько рассеянно сообщил ей Кира Йошикаге, избегая взволнованного взгляда супруги.       …могла продолжить?!..

✃---------

      Как оказалось, его «супруге» — его супруге было строго воспрещено пить сверх меры. Мера для неё заключалась в одном — максимум двух — бокалах вина, не самого крепкого и не старше пятилетней крепости, — иначе Шинобу начинала нести всякую околесицу, в содержании которой он мало разбирался.       Даже мелкий сынишка, морщась, в такие моменты вновь молчаливым призраком убегал на верхний этаж как-то чересчур торопливо, словно бы стыдясь собственной матери.       …её попросту необходимо было научить. Это не такой сложный навык — осознание собственных границ, и если доселе Шинобу никто не сообщал об особенностях её поведения — что ж, с их стороны это было большим и едва ли не преступным недосмотром.       Ему пришлось проследить за тем, чтобы она не шмякнулась головой прямо об обеденный стол, позволить даже возложить руку себе на плечо и дотащить её до дивана, где Шинобу растеклась по спинке и в каких-то раздумьях проскользила по нему взглядом. Супруга, издав какие-то смятые звуки, заставила его, вдобавок, с долей некоторого непонимания примоститься рядом и изучающе всмотреться в её растерянное лицо. — А знаешь, — вполголоса проговорила супруга, опустив голову и перебирая пальцами, — я ведь раньше тебя совсем не любила. Сама не знаю, зачем вообще вышла за тебя замуж.       Неожиданная откровенность, но…       …достаточное объяснение для того поведения, с которым он столкнулся в самом начале. Впрочем, информация к нему никак и не относится, а потому и сымитировать достойную реакцию, пожалуй, не так уж и просто — нужно, вероятно, отразить смятение, ошеломление, некоторый гнев и обязательно щепотку обиды, возможно, даже ярости, ненависти, —       …и пока Кира Йошикаге молниеносно перебирал в голове все допустимые опции из тех, которые следовало бы отразить на своем (?..) лице, Шинобу внезапно подняла голову, светло улыбнулась и чуть приподняла руку —       возможно, намереваясь его ударить? своеобразная прощальная пощечина, ведь —       что-то чуть шершавое и теплое коснулось кожи его правой кисти.       Кира Йошикаге опустил взгляд.       У его супруги был тёмно-алый, аккуратный маникюр, больше напоминавший коготки из-за сужения к кончику ногтя; пальцы у неё были не такие уж и длинные, но достаточно стройные и элегантные.       Челюсти рефлекторно прижались друг к другу, издав легкий скрип внутри черепной коробки. — …но с недавних пор всё изменилось, — Шинобу Каваджири глухо усмехнулась и провела пальцем по его напряженной ладони, чуть поглаживая. — Ты изменился. И ты мне очень понравился.       …все ещё прикованный к её руке взглядом Кира Йошикаге почему-то не задумался о том, как умело спрятать тело; почему-то он не погрузился в размышления о том, что женщина не так уж и часто выходила из дома, а потому её убийство вскрылось бы далеко не сразу, да и можно было бы успешно замаскировать его под несчастный случай, а лучше — и вовсе подставить мелкого пацана, что был её сыном; почему-то он даже не стал рассуждать о том, как умело можно было бы втянуть в её ликвидацию даже команду Джоске, обставив все так, что они сами бы оказались за решёткой — нет-нет, голова Киры Йошикаге была забита одним очень простым и лаконичным вопросом, который, невзирая на всю свою простоту, заполнял собою все пространство.       Кире Йошикаге очень хотелось узнать —       а чем я тебе понравился?       …наверное, для того, чтобы потешить нарциссическое эго; для того, чтобы в очередной раз подтвердить собственное превосходство и подкрепить самооценку —       наверное, потому что он никогда и ни у кого этого не узнавал.       Все, кто признавался ему в любви — и пусть таких было немало — никогда не знали его настоящего. Они судили по внешности и по обложке, и пусть порою серьезно за это расплачивались, но —       но и Шинобу Каваджири настоящий он был неизвестен.       Вряд ли бы она обольстилась убийцей, на счету которого не одна безвременно упокоенная душа.       …подобные размышления бессмысленны и не заслуживают даже того, чтобы на них тратили хоть какую-то энергию.       Шинобу, не добавив никаких дальнейших разъяснений, прикрыла глаза и спокойно задремала.       Её удивительная расслабленность в его присутствии создавала какой-то необыкновенный и непривычный эффект: ни одному живому человеку доселе не удавалось продемонстрировать ему столь безмятежное, но всё ещё дышащее лицо.       Она почти точь-в-точь копировала тела его жертв, прежде чем он отделял от них наиболее важные составляющие —       но грудь у неё тихо и мерно вздымалась вверх-вниз, а иногда Шинобу даже что-то шептала в полудреме, ворочаясь туда-сюда и вызывая мимолётный призрак улыбки.

✃---------

      После окончания рабочего дня, ровно в девятнадцать-ноль-ноль, Косаку Каваджири покинул офис, подобострастно склонившись едва ли не в проходе в знак приветствия вышестоящего начальства.       Восхождение по карьерной лестнице не казалось ему делом настолько стоящим, чтобы так гнуть ради него спину — но чересчур резкая перемена в лизоблюдском отношении прошлого обладателя тела вызвала бы излишнюю сумятицу и была бы ему весьма некстати.       Эта привычка вызывала в Косаку Каваджири доселе ему незнакомое раздражение, и на плотной коже портфеля проявлялись острые вмятинки-полумесяцы, которые он позднее с неудовольствием разглаживал не без помощи особого спрея, найденного в хозяйских закромах.       …взамен пришлось впиваться в собственные ладони, незаметно складывая их за спиной в поклоне.       Порой ему хотелось их убить. Проследить до маленького дома где-то на окраине; целой виллы, где был бы слышен шум морских берегов; вгрызться пальцами в пульсирующую под натяжением мышц шею, ощутить в собственных руках чью-то трепещущую жизнь, заглянуть в округлившиеся от страха глаза и сочно хрустнуть позвонками —       но Косаку Каваджири был очень пристойным мужем и законопослушным гражданином.       Тем более, он не питал к мужчинам никаких особых преференций. Они не столько интересовали его, сколько и вовсе отторгали, и запах их крови, впитавшийся в кожу, возможно, показался бы ему даже чересчур броским, зловонным и отталкивающим.       В конце концов, его коллеги тоже порою отпускали воистину смертоносные шутки в адрес шефского коллектива, пусть тихо, себе под нос и вскользь; подобного Косаку впервой опасался, но быстро привык и обучился мимикрировать под окружение, изредка дополняя нотации своих коллег совсем беззаботным и невинным замечанием.       Таким был Косаку Каваджири. Беззлобным, беззубым, бесхребетным, бесполезным и беспардонно бестолковым и бесталанным человеком, безусловно, безо всяких перспектив на светлое будущее; вдобавок, он был еще и без меры беспомощным в отношениях с собственной супругой мужем и, бесспорно, являлся весьма — посредственным отцом.       Его безликость и привлекла Киру Йошикаге тогда, в очередной худший момент ему жизни, когда он, оставляя за собой из след кровавой капели, ковылял к салону красоты «Золушка», где обитала владелица единственного стенда, что смог бы ему помочь.       Косаку Каваджири был всего лишь пятном в общей массе. Как и все, он спешил тогда по своим делам, мельтеша среди таких же безвкусных галстуков и похожих друг на друга костюмов; выделялось, быть может, его конвенционально привлекательное лицо, а уродливой внешности Кира Йошикаге стерпеть бы не смог.       Она бы значительно повлияла — в негативную сторону — на предварительную обработку жертв. О нем бы, несомненно, стали бы куда чаще судачить, да и маячащий за спиной силуэт какого-нибудь уродца привлекает к себе куда больше внимания.       Лицо Косаку было ему — ха-ха, — к лицу, верно. Возможно, на то повлияла особенность стенда, но Кира Йошикаге не успел детально погрузиться в особенности его использования, прежде чем основательно продырявить его обладательницу.       Из тех сведений, которыми он располагал, можно было заключить, что дамы разного толку и характера, а иногда и достопочтенные господа захаживали в салон для того, чтобы обрести истинную любовь.       Пфф. Во-первых, их потребности были весьма низменными и вызывали только сухой смешок в горле. Во-вторых, нечто столь неестественное для всех остальных, как стенд — разве же ему было подвластно столь человеческое чувство?       Сила дарить истинную любовь не принадлежала этому миру и представляла из себя лишь дешевое маркетинговое обещание. Чем больше стендов он узнавал, тем более склонялся к мнению, что излишне эфемерные способности лишь очаровательно обводили владельцев и их жертв вокруг пальца. Исполнение желаний дарило лишь фальшивые иллюзии; переписывание судьбы в соответствии с выдуманным сюжетом можно было передавить и переправить, а чудодейственное исцеление проиграло вложенной в тело бомбе.       Разрушение всегда побеждало созидание. Проще, понятнее и куда эффективней.       …Кира Йошикаге — нет, Косаку Каваджири, как гласила идентификационная карта, выловленная из бумажника — успел покинуть место преступления задолго до того, когда туда ворвались неугомонные малолетки в компании с тем, кого он опасался больше всего.       Напоследок в спину ему донесся не удар вражеского стенда, а лишь скрипящее и харкающее кровью предостережение-проклятие —       Ая Цуджи с предсмертной угрозой в голосе пророчила ему сгореть в аду собственных желаний.       Боже.       Весь ад пуст, и все демоны давно здесь.

✃---------

      Желание убийства становилось все бесконтрольнее с каждым днем. Хуже того: оно стало куда более непредсказуемым.       Ранее оно послушно склоняло голову, лишь едва переча, в том случае, если статистика пророчила ему неудачливый месяц: оно шипело, царапалось и иссушало горло, но повиновалось; оно поддавалась гласу сознания и затихало на время.       Терпкое, как прогорклый маття-чай, оно вызывало у него неподдельный голод, который нужно было утолять хоть какими-то субститутами: в ход шли даже подгнивающие подруги, которых он совсем давно, будучи неопытным, оставил в морозилке на черный день меж свиных костей; но от них спустя считанные часы несло так, что даже Killer Queen морщил нос и недовольно гнул спину.       Иногда голод утолялся массажем в единственном пристойном месте этого города, к юго-западу от центра; иногда оттого он только пуще распалялся, и чем чаще случались приступы, тем ближе Кира Йошикаге приближался к краю бездны собственного безумия.       Ему приходилось отрываться от работы якобы в уборную, и расчерчивать миниатюрное пространство на маленькие-маленькие клеточки маленькими-маленькими шагами, стараясь не шуметь; он чувствовал скапливающуюся во рту слюну и разбежавшееся сердцебиение, он чувствовал       потребность убивать.       Как завтрак, обед и ужин, как сон и кислород — такую же потребность, как и у всех остальных. Какая разница, что от неё страдали не все — он бы, разумеется, не простил, если бы его назвали великомучеником, ведь на него снизошла великая сила и великая свобода, свобода от глупейших общественных установок —       он, своего рода, был санитаром этого города. Выполнял неоплачиваемую и внеурочную работу, освобождая его жительниц от тягот бренной жизни. Они так на неё ему жаловались, так жаловались — возможно, одна из них бы даже воздала бы ему почести, если смогла?..       Неблагодарные стервы.       Кто вообще придумал, что людей нельзя убивать?.. Кира Йошикаге порою раздумывал над тем, что, возможно, где-то на других краях Японии нашлись бы те, кто способен был бы его понять — но свой собственный город он бы не стал делить ни с кем.       Морио принадлежал ему. От гор Муцукабе до индустриального порта, от мыса Боинг-Боинг до рифа Рёгару — только ему и ему одному, и он бы не потерпел конкуренции мелких сошек, да и тем было бы с ним не сравниться — ни годов опыта, ни нужных способностей, ни уж, тем более, чудодейственного стенда —       пусть местные полицаи развлекаются поимкой редких бандитов. Ему же легче, а им — имитация хотя бы какой-то деятельности.       …порою в изголодавшуюся голову приходили совсем уж странные мысли. Кира Йошикаге ловил себя погруженным в рассуждения о том, что он, быть может, хотел бы —       он, быть может, чувствовал некоторую — некоторую дыру. Хищную и ненасытную дыру с груди, которой вечно не хватало разговоров с подругами и близости к ним: именно она вынуждала его брать их с собой даже на улицу, прижимая к сердцу во внутреннем кармане пиджака; она заставляла накрывать им на стол, она приказывала ему сменить наволочки и набить пуховую подушку помягче прежде, чем уложить туда драгоценную спутницу; и ей вечно было мало-мало-мало-мало;       дыра только ширилась и очень-очень-очень хотела, чтобы её кто-то послушал.       Ей, быть может, хотелось, чтобы кто-то выслушал всю историю Киры Йошикаге от начала и до конца.       Некоторые детали можно было бы и опустить, но обязательно стоило бы упомянуть о том, как впервые в восемь лет он попытался изобразить на салфетке в местной, уже давно сгинувшей кофейне руки материнской коллеги; они все никак не хотели перерождаться на тонкой бумаге под нажимом школьного механического карандаша и его неловкими движениями; салфетка исходилась трещинами и, треща, рвалась; мать, выдержав ровную улыбку, попрощалась с коллегой и ударила его по кистям грубым хлопком.       Она тогда отчеканила только одно — позорище, — и потом, по пути домой, много-много раз повторяла это слово, пока не дошла до кухонного полотенца и не подарила ему несколько резвых и громких шлепков, попадавших вразнобой то на спину, то по лицу, то прямо по носу —       он понятия не имел, что такого он совершил. — Как ты на неё пялился, как ты на неё пялился, — раскачиваясь в истерике, причитала мама, обхватывая лицо ладонями, грубыми и черствыми, а потом вновь принимаясь за свое оружие, — все судачат о том, что мой сын — ненормальный. Ненормальный! Все мои коллеги уже прознали! Все наши соседи!       …он не сделал ничего плохого. Теперь он знает, что не делал ничего плохого, и вся вина и ответственность лежат на матери, но тогда — тогда в глаза просочилась едкая обида и боль, и ему захотелось спрятаться куда-то, где его бы никто не смог найти.       Ни-ког-да.       «Жалею, что ты и вовсе появился на свет», добавила мать, на этот раз не отвесив ему пощечины.       Пощечины запоминались особенно ярко. Нет, особенно ярко запоминалась летящая в воздухе ладонь, словно бы рассекающая пространство перед глазами — после неё наступала жгучая боль и пощипывающее сотнями иголочек тепло, затекающее в виски и глазницу, но сама кисть —       сама кисть была по-своему прекрасна, не будь это кисть его собственной матери.       Чтобы вырвать из памяти мельтешащую картинку, он откручивал ручки у маленьких кукол, брошенных на детской площадке — впервые одну из таких он приметил в песочнице, и едва-едва высовывающийся пластиковый мизинчик словно бы тонул в океане этой маленькой дюны, и он его, считай, спас — потом перешел на манекены из художественного школьного кружка, и однажды даже открутил одну из ладоней и унёс её домой, тщетно пытаясь расписать дерево под человеческую кожу, а в ещё один раз выкрал уж особенно привлекательную работу одной из старшеклассниц, что вылепила из глины почти что само совершенство, и, разглядывая точеные белые пальцы, чуть осыпающиеся крошкой, чувствовал необъятное тепло внизу живота и в груди и легкое головокружение —       дверь за спиной скрипнула, Кира резко обернулся, и в открывшемся проёме застыл его сгорбленный отец. — Ничего-ничего, солнышко, — пробормотал тот, чуть перебирая ногами на месте, — ничего-ничего. Звонили из твоей школы. Сочиняют, что ты у них что-то там украл! Бессовестные клеветники. Я поговорил с этой бесстыжей женщиной, не беспокойся —       слова отца он зачастую пропускал мимо ушей. Они лились однотипной рекой, дозволяющей ему все, и иногда потворство собственного родителя казалось ему глубже всякого бездонного омута.       Даже убей он собственную мать — отец бы его наверняка простил, а потому желания ощупывать несуществующие границы не было никакого.       …и эта дыра — она была явлением нелогичным и нерациональным. Она зияла пустотой и мнимым ощущением одиночества, и заткнуть её удавалось ненадолго и только тогда, когда перед убийством выдавалось несколько минут на достойное представление.       Одной из девушек, с короткой черной стрижкой, что даже осмелилась чуть поскалиться, он рассказал о том, как местная офисная сплетница распустила про него зловонные слухи только потому, что он отказал ей в свидании — уж больно неаккуратно у неё отросла кутикула. Вертихвостке, что гуляла сразу с тремя, он поведал о утомлявшей его рутине и кажущейся бессмысленности будней, если в тех не присутствовало придававшие хоть какие-то краски насилие —       и лишь однажды рука, сомкнувшаяся на чужом горле, немного помедлила.       …ей было, наверное, где-то около девятнадцати. Сирота, которую никто бы не стал искать.       Непримечательные мышиные волосы, худые скулы, слишком тяжелая челюсть и накачанные бедра — и одни из самых прелестных рук, что ему довелось увидеть. Пальцы у неё были особенно вкусными и отдавали легкой морской солью, а под ногтями все было тщательно вычищено.       Почему-то девушка вздумала предположить, что его смягчат рассказы о её тоскливом прошлом, вызвавшие лишь натужный вздох; глаза у неё застилались дымкой слез и чуть закатывались, но она нашла в себе силы прошептать одну хриплую фразу —       «я так мечтала о том, чтобы меня наконец заметили».       На выплюнутом «почему?..» её речь оборвалась навсегда.       …она была начинающей танцовщицей. Ее силуэт Кира Йошикаге разглядел через стекло одного из открытых залов для тренировок, и пальцы обхватывали станок так крепко и одновременно нежно, что тотчас же захотелось смыкание их на собственном запястье —       но, невзирая на все изящество движений, будущая жертва держалась у стены, едва-едва кружась под всполохами света; вставала всегда в предпоследний ряд, смешиваясь с толпой товарок и быстро прощалась, убегая после занятий.       Она мечтала о свете софитов, но так и не смогла выйти даже из собственной тени.       …и что-то в этом так сильно воодушевило пустоту в груди, что та мигом пустила корни и заставила его даже щелкнуть челюстями.       …       …эта женщина — Шинобу — могла ли она его заметить?..       Заметить — вероятно, да; понять — вряд ли. Он не поступал неправильно, он просто жил собственной жизнью и удовлетворял собственные потребности, и, когда его не трогали, был тише комнатного цветка —       будь у него возможность зарыться в землю и прожить так всё время, не испытывая ни голода, ни страха, ни страданий — он бы так и поступил.       …но если он ей расскажет —       Шинобу придется убить.       Возможно, у него как раз выдастся достаточно времени для этой исповеди — она, всенепременно, вначале растеряется и не поймет, начнет вновь раскрывать свои пухлые губы и убеждать его в том, что ему, вероятно, поплохело — потом её зрачки расширятся от ужаса и преисполнятся осознанием того, что именно он из себя представляет —       ведь в глазах окружающих он наверняка был монстром. Разумеется, ведь им никогда не приходилось испытывать того, через чего прошел он сам; они никогда не чувствовали на собственной шкуре жгучего желания раскрошить чье-то лицо в кровь, так, чтобы в растекшейся и покрывшейся пузырями лужице можно было разглядеть осколки зубов; они не испытывали благоговения перед изящными изгибами кистей и не могли оценить их красоту по достоинству; они были глупы и несведущи, они были другими — и он был вынужден сливаться с их тусклым и надоедливым мирком.       Они не могли его понять. Да разве они когда-то пытались?       Ведь он сам — пытался. Да, очень давно и очень редко, но это мерзкое выражение отторжения, непонимания и отвращения, обезобразившее до того милое лицо, он запомнил надолго; огрубевший тон и стремление его переубедить — тоже;       Кира Йошикаге прекрасно ощущал чужое охлаждение к себе, и не мог этого стерпеть.       Никто не должен был питать к нему ни особой страсти, ни ненависти — он должен просто раствориться среди всех них, идентичных между собой; слиться с фоном и стать элементом интерьера.       И как же поступит женщина, что, судя по поведению, испытывала к нему какие-то невнятные чувства? Станет ли она убеждать его в том, что ему пора в лечебницу? Испугается ли, вжавшись в стенку? Надолго замолкнет, намертво зафиксировавшись на нём полупустыми зрачками? Сдастся ли мгновенно или начнет сопротивляться? Отползет назад, пряча взгляд и возвращая к нему наполнившиеся слезами глаза, начнет инстинктивно пятится, слепо шарить по полу в поисках хоть чего-то, чем можно будет защититься — или, быть может, даже попытается ударить его шваброй, как того заблудшего кота?       Губы подергиваются в легкой улыбке при воображаемой сценке. Шинобу дотягивается до рукояти, пытается попасть по нему — хотя бы куда-то, точно не сразу по голове, — и он с легкостью перехватывает её запястье, проскользнув большим пальцем по мягким подушечкам ладони.       Далее он, быть может, даже провел бы по ним влажным языком, не отрывая взгляда от её взволнованного лица; она бы чуть приоткрыла губы, всхлипом вдохнув воздух и, возможно, покрылась бы легким и нервным румянцем —       он бы ударил её затылком о полку шкафа, недостаточно крепко для того, чтобы она потеряла сознание; прижал бы собственным телом, ощущая, как вдавливается её грудь в его мышцы, почти ласково и бережно свободной рукой обхватил бы тонкую шею, поочередно смыкая пальцы, и она бы потянулась к его предплечью своей ладонью, тщетно и почти заботливо поднимаясь от локтя к запястью, едва ли не поглаживая —       а точно ли так отреагировала бы Шинобу Каваджири на попытку её убить?       …       …от своих же фантазий он испытывает определенное возбуждение неясного характера.       Они, должно быть, вызваны тем, как он представляет собственную исповедь, от «а» до «я», ту иллюзорную возможность излить все, что осталось на душе — и даже в самых далеких уголках воображения он не вздумает предполагать, что Шинобу предложит ему понимание, которого он даже не ищет.       Проблема не в нем, а в них. Они попросту неспособны понять его потому, что они — другие, и она тоже — другая, а потому —       да, конец разговора неминуем, всегда одинаков и неизменен. Он избавится от ненужного свидетеля, возможно, сымитировав самоубийство — а лучше сам заявится в полицию, горько рыдая о пропавшей супруге, что исчезнет по одному щелчку Killer Queen.       Такой спектакль ему еще не доводилось отыгрывать, и, видимо, лишь его новизна привлекает Киру Йошикаге.       Сам того не замечая, словно отыгрывая в голове всю сценку, он мягко опускает пальцы на собственное горло и почти что приобнимает собственную шею, а другой рукой нежно проводит по щеке.       Если Шинобу добровольно согласится умереть — возможно, такой опыт откроет для него что-то новое? Если она, скажем, будет так поглаживать его, пока кислород не вытечет из её легких —       и скажет на прощание «люблю тебя, Кира Йошикаге» —       почувствует ли он достаточно для того, чтобы закрыть пустоту хотя бы на полгода и пожить совершенно спокойной жизнью?..       …вероятно, нет?.. Он уже слышал похожие слова, и все они отдавали то душком лжи, то страха, и она бы не отличалась от всех остальных — наверное.       …наверное, он бы только ненадолго задумался, отчего же ей взбрело в голову сказать именно такие нелогичные слова.

✃---------

      Хаято отправился на ночевку к своему школьному товарищу. Вначале Кира даже слегка удивился тому, что у этого пронырливого мальчишки вообще сохранились хотя бы какие-то товарищи, но внешне никакого волнения не выказал, искоса прослеживая за реакцией Шинобу.       Судя по её едва-едва поучительным репликам, такая ситуация, хоть и редко, но происходила, а потому он ослабил хватку, обоснованно полагаясь на то, что его собственный отец уведомит его о любом столкновении с наконец отставшими от него Джостарами и их сомнительной шайкой «героев».       Хотя бы на один-единственный день его жизнь могла достичь того самого уровня покоя, о котором он давно мечтал.       Дверь за сыном закрылась пару часов назад. На город спустились сумерки, Шинобу зажгла несколько ненавязчивых ароматических свечей, и, что-то мурлыча под нос и покачивая бедрами под бойкие трели радио, готовила ужин.       У неё всегда выходило что-то довольно-таки специфическое, но, пожалуй, вкусное.       Съедобное.       Мелодия сменилась на что-то более успокаивающее и размеренное; от вороха спагетти на тарелках тянулся витиеватый пар, согревающий щёки; Шинобу рассказывала что-то о том, что одна из её редких подруг предложила поучаствовать в каком-то скромном дельце — смесь книжного и кафе, где посетители смогут выбрать не только чашку эспрессо, но и приглянувшееся издание — и, кажется, в её голосе чувствовалось легкое воодушевление. — На самом деле, в детстве мне нравилось читать, — с мягким смешком на конце призналась Шинобу, обволакивая пальцами белоснежную чашку из столь дорогого ей сервиза. — Правда, читала я такие книжки, что надо мной смеялись и родители, и подруги. Говорили, что я постоянно влюбляюсь в злодеев!       …       …да ну.       Он не сразу подобрал правильную реакцию: вышло как-то иронично скосить краешек губ вправо, но Шинобу, слава богу, была весьма неприхотливой женщиной.       И того ей оказалось достаточно для того, чтобы без зазрения совести щебетать дальше, и, сам того не замечая, Кира Йошикаге выдохнул, расслабившись, опустил плечи и даже выронил скромный комплимент приготовленным блюдам. — О? — очнулась Шинобу, чуть округлив глаза и наклонившись вперёд. — Правда? Тебе сильно понравилось? Тогда я буду готовить такое чаще!       …это и называли заботой, верно?       Он видел такую. Да, иногда забота была едва ли не удушающей, смыкающей влажные и потные руки на горле; иногда она была молчаливой и незаметной, иногда выражалась через грубость и скандалы, а иногда выливалась в нечто подобное — не совсем знакомое и понятное, но вполне осязаемое.       Она заботилась о нем, как и должна была бы заботиться хорошая супруга. Хорошие родители, в слабом и вычитанном-наблюдаемом-воображаемом представлении Киры Йошикаге, делали следующие вещи: не ругались друг с другом сверх меры и не повышали голоса, за исключением случаев крайней необходимости (это нарушает спокойствие), не игнорировали друг друга, провоцируя накопление внутренних претензий (это нарушает спокойствие), проявляли знаки внимания (соответствует публичным представлениям о норме и вызывает положительный отклик общества) и старались сделать жизнь друг друга как можно комфортнее и приятней.       Шинобу соответствовала критериям. Она искренне старалась его порадовать, и спустя столько времени, проведенного вместе, он не стал более подозревать её в чем-то другом.       Его жизнь стала стабильной и удобной формой существования.       Шинобу гарантировала часть порядка и благоустроенности этой системы. Пожалуй, как растениям благоволило солнце, она привносила достаточно пищи на стол его внутреннего комфорта и безмятежности.       (Кира Йошикаге не осознавал, что его фальшивая супруга, пожалуй, с каждым днем становилась все менее и менее фальшивой. Как актриса, пришедшая на замену приме, она теряла оттенки «временности» и в ней проступало все больше «постоянства».       К своей жене Кира Йошикаге привык. Постепенно она даже начинала чувствоваться «своей», и пусть он задавался вопросами, отчего он все чаще и ярче реагирует на ее вскрики, вызванные то перегревшейся духовкой, то залетевшей в окно стрекозой, объяснение такому поведению находилось почти сразу.       Он всего лишь сохранял спокойствие в своей жизни. Он всего лишь ликвидировал любой дискомфорт. Он берег хрупкий конструкт стабильности.       Он привязался к Шинобу Каваджири.       И совершил огромную ошибку, ведь, как известно, привязанность — корень всех наших бед).       Зашуршала скатерть, застучали отодвигаемые стулья, зашумела вода из крана и колючая губка заскользила по фарфоровой глади — Кира Йошикаге почти инстинктивно приблизился к супруге со спины, ненадолго зафиксировавшись взглядом на её шее и спадавшим на бледную кожу прядях, а после заменил её у раковины, решив домыть всю посуду самостоятельно. — Так будет справедливо, — сказал он вместо того, чтобы выразить свои пожелания о том, чтобы кожа её рук не страдала от хозяйственных химикатов. — Спасибо тебе, — с какими-то неуловимыми интонациями в голосе, почти неслышно добавила Шинобу, и —       его ладони резко разжались и едва не выронили опасно выскользнувшую из пальцев вилку.       На щеке остался невидимый след, к которому он так и не смог толком привыкнуть — да, несколько раз во имя раздражения Хаято и из какой-то почти постыдной вредности он проделывал те же маневры, но вот Шинобу целовала его в щеку регулярно и без всяких, как он надеялся, посторонних мотивов.       Незримый отпечаток её губ напоминал какое-то клеймо, штрих-код, на котором указали артикул к несуществующему товару, который он никак не мог отыскать на полках.       Его не хотелось стереть, лишний раз вызвав подозрения своими грубыми и неподходящими теловижениями; но и его наличие, ощущавшееся лишь подсознательно, вызывало необъяснимое беспокойство.       От него не появлялось ни жажды крови, ни голода убийства.       Беспокойство просто существовало в формате какой-то приподнятости сердца и беглой задержке дыхания.       …       Посуда отправилась в сушилку. Шторы оказались задернуты. Шинобу примостилась на диване, раскрыв невзрачную книжку и изредка поглядывала в его сторону, пока он не закончил с уборкой.       …идиллия не могла быть бесконечной.       Влетевшая в неплотно закрытое окно фотография, тыча стрелой в разные стороны и заставляя поморщится, сообщила ему, что Хаято Каваджири пересекся с одним из группы Джоске — невзрачным и низкорослым пареньком в типичной школьной форме, и пусть, согласно сведениям отца, тот, кого звали Коичи, не признал в Хаято важного свидетеля, это был лишь       вопрос времени.       Они не должны были пересекаться.       Они не должны были встречаться.       Почему его просто не могут оставить в покое?       Что он такого сделал?       За последние два месяца он даже не совершил ни единого убийства, нет, более того — ни единого поползновения в его сторону! Он жил своей спокойной, нормальной, обычной, такой, как у всех, жизнью —       и этим ему отплачивают?..       Насколько велика вероятность повторной встречи? Мог ли Хаято сболтнуть чего-то лишнего, чего отец не разглядел в пелене намеков? Он его подозревал, определенно подозревал, но кто поверит маленькому несносному школьнику и его фантазийным прихотям?..       Могли ли они общаться невербально? Видел ли их кто-либо еще? Запомнилась ли эта встреча? Известно ли Хаято о том, кто такой Коичи, или это случайное совпадение? Вероятность разоблачения достаточно низка, и никакой необходимости в немедленных действиях нет, однако…       Привычная стылая кровь в жилах; привычная пустота в голове, быстро сменяющаяся потоком мельтешащих мыслей, среди которых мозг оперативно наводит порядок, выстраивая четкую структуру; нехватка кислорода, беззвучный вдох-выдох, вдох-выдох, почти до крови врубленные во внутреннюю сторону кисти ногти, и он едва-едва удерживается от того, чтобы не дернуть руками вверх, по старой привычке, чтобы их сгрызть, и истерика отца вовсе не помогает упорядочить рассуждения и оценить здраво степень опасности —       чья-то ладонь ложится на плечо, и Кира Йошикаге едва не вздрагивает.       …судя по всему, он застыл посреди комнаты и пропустил не одну призывающую реплику.       По мышцам ползет напряжение; первым делом хочется убрать с себя чужое касание, но раздражение утихает достаточно быстро. — Тебе нехорошо? — уточняет Шинобу, и оборачивается он к ней, почти как в замедленной съемке, размыкая губы и позволяя воздуху проникнуть в легкие; взгляд снова задерживается на ободке обручального кольца, что придает её ладони особый, необъяснимый шарм.       Прежде, чем он успевает что-то ответить, Шинобу кладет его голову к себе на плечо и начинает успокаивающе поглаживать его по затылку.       …?       …       Косаку Каваджири любил подобный жест? Или же ей самой он привычен?..       Шинобу, вероятно, предположила, что он просто устал после долгой рабочей недели, и потому решила его — утешить? — и наиболее подходящей реакцией, вероятно, будет —       будет?..       Это подтверждение тому, что роль работает, но —       да, это подтверждение временного и хрупкого спокойствия его жизни, но —       да, это подтверждение того, что он отлично исполняет свою роль, но —       что «но», Кира Йошикаге?       Тебе не так уж и мешают её руки на собственном затылке? Готов подставить свою шею?..       Да-нет-нет-не-совсем? Нет?       …навязчивое гундение отца заставляет вернуться к более насущным размышлениям. Он оставит этот вопрос на потом. Он не так срочен, как —       а что, если       оторвавшись от наблюдения и примчавшись сюда, старик упустил куда более важные детали? Что, если его всего лишь обманули — и эта мимолетная встреча была лишь приманкой? Что, если они выстраивают против него свои коварные планы, плетут сети — и да, он обрел достаточно могущества, но они хотят на него посягнуть, они хотят уничтожить его спокойную и безмятежную жизнь —       Кира Йошикаге почти механически отрывает голову от плеч своей супруги и фиксируется взглядом на её обеспокоенных зрачках.       Она говорит что-то, что проходит мимо ушей, как если бы они находились под водой, на глубине многих сотен метров, и почти схожее давление обволакивает виски плотным скафандром, и нужно приоткрыть рот, чтобы научиться снова дышать и восстановить душевное равновесие —       слишком много мыслей в голове.       Слишком много выбивается из его тщательно отрегулированной и безопасной системы.       Ему кажется, что ногти вновь с еле слышным поскрипыванием, лишь чуточку, самую малость — отрастают.       Шинобу обнимает его лицо ладонями и внимательно всматривается, обеспокоенно приподняв брови —       тёплые. тёплые чужие руки.       тёплые.       …       …       и       жажда.       снова та же самая жажда, стягивающие горло крепкими, свинцовыми лентами.       Неутолимая потребность насилия, неумолимое желание обхватить чужую шею руками и сжать до трения кожи, хрипа и хруста, голод по насилию, единственное, что способно его по-настоящему успокоить, единственная, что способна его по-настоящему успокоить —       ему срочно нужно кого-то — — Как я могу тебе помочь? — спрашивает Шинобу, и, кажется, спрашивает искренне.       Может ли он дать ей искренний ответ? Было бы лучше, если бы она ушла? Если было бы лучше, то кому —       мысли слишком туманны и переплетены в мертвый узел из противоречивых сигналов, который слишком тяжело растянуть и пересобрать заново.       Настенные часы в тишине приговаривают: тик-так, тик-так, тик-так.       Тик-так.       Этот звук ему кое-что напоминает.       Супруга мягко гладит его по лицу, и Кира Йошикаге не может оторвать взгляд от её хрупкой шеи.       Собственная голова на плечах кажется слишком тяжелой и затянутой дурманящим туманом.       …нельзя отказать ей в миловидной внешности — она определенно, пусть и с некоторыми поправками —       подходит по его типаж.       …       Тик-так, тик-так.

✃---------

      …Тик-так, тик-так.       Тик-так.       …спустя час Кира Йошикаге, успокоившись и достигнув желаемого уровня безмятежности, разместившись на диване в гостиной, мягко накрывает ладонь жены своей рукой, и уголки рта у него едва-едва тянутся в сторону улыбки.       Её кисти, пожалуй, в чем-то особенно прекрасны.       Они и вправду заставляют взволнованное сердцебиение чуть замедлиться.       Любопытное наблюдение.       Возможно, такой шарм придает им обручальное кольцо, чуть свободно приобнимающее безымянный палец; возможно, все те крема и лосьоны, которыми пользовалась Шинобу, оказались по-настоящему действенными.       Ему… нравится держать её за руку. Сплетать свои пальцы с её пальцами, ощущать мягкость её кожи и разминать с легким усилием податливую плоть, разрисовывая её ладони незримыми узорами.       По-настоящему нравится.       Пусть даже молча.       Тик-так, тик-так.       Тик-так.