Братьев не выбирают

Данте лежал на полу, его тело горело от бесчисленных травм. Каждый удар Вергилия отзывался глухим стуком в висках, кровь стекала по губам, солёная и тёплая. Он не сопротивлялся — никогда не сопротивлялся брату. Даже когда Вергилий, дыша тяжело и неровно, разорвал его джинсы и вошёл в него без предупреждения. Боль была острой, разрывающей, но Данте стиснул зубы. Он верил, что вытерпит. Всегда терпел. Вергилий был его кровью, его плотью, его проклятием и спасением. Он принимал каждый удар, каждый толчок, каждый болезненный захват горла, оставляющий синяки на бледной коже. Но когда пальцы Вергилия сжали его шею всерьёз, мир начал расплываться. Темнота подступала с краёв зрения, лёгкие горели, требуя воздуха, который не мог пробиться сквозь сжатые руки. Последнее, что он увидел — слёзы на лице брата. А потом — ничто. Резкая боль в груди. Холодный пол под спиной. Воздух, насильно вгоняемый в лёгкие. Горький вкус чужого дыхания на губах. Данте закашлялся, тело выгнулось в мучительном спазме. Вергилий давил ему на грудь, его ладони дрожали. Лицо было мокрым от слёз. — Прости... прости, прости, — шептал он, голос срывался. — Я не хотел... я не хотел... Данте попытался вдохнуть, но горло болело так, что каждый глоток превращался в пытку. Он не мог говорить. Не понимал. Вергилий, который только что избил его, изнасиловал, пытался убить — теперь плакал над ним. Вергилий, всегда такой холодный и расчетливый, сейчас рыдал, как ребёнок. Данте хотел сказать что-то язвительное, что-то злое, что-то, что заставило бы Вергилия страдать так же, как он сам. Но вместо этого он просто захрипел и попытался приподняться. Вергилий тут же положил его обратно, сжимая за плечи, тёплыми, но дрожащими руками. — Не двигайся, — прошептал он, и голос его звучал так, будто слова рвали ему горло. — Пожалуйста. Данте был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Когда Вергилий поднял его на руки, он просто безвольно опустил голову на плечо брата. Вергилий нёс его через всю квартиру, прижимая к груди, как самое дорогое сокровище. Он заботливо мыл тело Данте, смывая следы своего же безумия. Тёплая вода в старой ванне окрасилась в розовый от крови цвет. Вергилий мыл его волосы, смывая запёкшуюся кровь, его пальцы дрожали, касаясь шрамов, которые он сам и оставил. Дни сливались воедино. Вергилий не отходил от брата ни на шаг. Он менял повязки, заставлял Данте есть и пить, поправлял подушку под его шеей и одеяло каждый раз, когда тот ворочался от кошмаров (как будто вдруг стал экспертом по заботе). Но иногда, по ночам, Данте просыпался от тихих всхлипываний и чувствовал, как пальцы Вергилия осторожно проверяют его пульс, будто боясь, что сердце остановится снова. Однажды, когда боль стала чуть тупее, Данте поймал брата за руку. — Хватит, — прохрипел он. — Я не сдохну . Вергилий замер, его пальцы дрожали, едва касаясь чужой кожи, а глаза потемнели. — Ты не знаешь этого, — резко ответил он. — И я не знаю. И тогда Данте понял: Вергилий боится. Боится так, как никогда не боялся ни перед кем и ни перед чем. Это было почти смешно — великий, надменный Вергилий, дрожащий над своим младшим братом, как над угасающей свечой. Но Данте не смеялся. Он позволил Вергилию прижиматься к нему по ночам, чувствуя, как тот дышит слишком часто, слишком неровно, будто проверяя, дышит ли Данте в ответ. Позволил ему кормить себя, даже когда уже мог делать это сам. Позволил ему вытирать пот со своего тела тряпкой, которую Вергилий, кажется, никому не доверял мыть. И однажды утром, когда солнце пробивалось сквозь шторы, Данте поймал взгляд брата и ухмыльнулся как раньше: — Прикинь, — хрипло сказал он, — а ведь ты мог бы просто не душить меня. Вергилий замер. Потом его лицо исказилось, и он резко наклонился, прижав лоб к плечу Данте. Его пальцы впились в простыню. — Я знаю, — прошептал он. — Боже, я знаю. Данте вздохнул и поднял руку, медленно, через боль, опустив её на затылок брата. — Ладно, — пробормотал он. — Ладно, Верг.