Я не хотел любить другую

Я делал вдох, но кислород не доходил до легких. Эмоции, раскачанные до предела за эти долгие месяцы съемок, сейчас свернулись в тугой, удушливый ком. Я находился в абсолютной прострации. Передо мной колыхалось море лиц — чужих, искаженных экстазом, слезами, криками. Кто-то тянул ко мне руки, кто-то размахивал бумажными плакатами, которые тонули во вспышках фотокамер. Толпа бесновалась. Они ждали победителя. Они получили его. Но я их не слышал. Совершенно. Я словно оказался на дне глубокого колодца, в глухом, непроницаемом вакууме, где внешний шум доходит лишь жалкими, неразборчивыми вибрациями. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в тяжелую золотую руку — символ того, к чему я так отчаянно шел. Стекло холодом обжигало кожу даже сквозь черную ткань, которой я обмотал кисть. Я должен был ликовать. Эта тяжесть в руках должна была стать триумфом, апогеем моей силы, доказательством превосходства. Но вместо радости по венам расползался липкий, парализующий страх. Всё закончилось. Голова гудела от одного этого осознания. Камеры скоро выключат. Софиты погаснут. Готический зал опустеет. Кто я теперь, когда эта гонка завершена? Что от меня осталось? В чем теперь мой смысл в этом мире, если декорации свернут, а повод находиться там, где я находился, исчезнет? Я шел сквозь живой коридор фанатов и молчал. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Люди видели уверенного в себе чернокнижника, триумфатора, непробиваемого Влада Череватого. Они не знали, что внутри меня в эту секунду разворачивалась катастрофа. Я давно усвоил одно правило: буря может сносить города, но настоящий, абсолютный хаос не издает ни звука. Он просто пожирает тебя изнутри, пока ты вежливо киваешь в объективы. Рядом шла Лена. Моя жена. Её лицо блестело от слез, она не пыталась их прятать. Она сжимала мою свободную руку, и в ее пальцах было столько жизни, столько неподдельного, бьющего через край счастья, что мне стало физически больно от нашего контраста. Лена испытывала эмоции, прямо противоположные моим. Она прошла этот адский телевизионный и энергетический марафон вместе со мной, шаг за шагом. Она была не просто женой — она была моим тылом, моим менеджером, моим голосом разума. Она вытягивала рекламу, сутками не спала, отбивала атаки хейтеров, собирала меня по кускам после тяжелых испытаний. Лена добровольно, без единого упрека, положила себя на алтарь этой победы. Она забыла про свои собственные интересы. Забыла про то, что она — отдельный человек со своими слабостями и желаниями. Она будто вросла в меня, растворилась в этой заварушке под названием «Битва сильнейших», став моим продолжением. И я был бесконечно, до ломоты в костях благодарен ей. Я любил ее. Любил как мать нашего ребенка, как самого преданного друга, как женщину, отдавшую мне всю себя. В этот момент, глядя на ее мокрое от счастливых слез лицо, я должен был бы упасть перед ней на колени прямо здесь, на грязный асфальт. Должен был целовать ее руки, признавая, что эта победа — ее заслуга не меньше, чем моя. Это было так. Но я не сделал этого. Я правильный муж. Я хороший отец. Я ни разу не позволил себе переступить черту, ни разу не дал повода усомниться в своей верности. Я держал свои действия под стальным контролем, потому что я мужчина, а не животное, идущее на поводу у инстинктов. Но я не мог контролировать то, что происходило в моей голове. В моем воспаленном сознании. Я влюблен. До одержимости. До сбитого дыхания. До того, что каждую секунду, глядя на жену, смотря в камеры, забирая этот проклятый приз, я думал только об одной женщине. О той, что старше меня. О той, с которой мы каждый день работали бок о бок, смеялись, обсуждали съемки, и для которой я был просто отличным, надежным парнем. О Ангелине. И теперь, когда проект завершен, я терял единственное легальное право видеть ее каждый день. И я сходил с ума. Медленно, методично, изо дня в день. Я ненавидел себя за эту слабость, за эту непрошеную, разрушительную нежность, которая проросла в груди, как сорняк. Я мог до миллиметра выверять свои действия, взгляды, дистанцию между нами, но я был абсолютно бессилен перед собственными мыслями. Эта беспомощность раздирала меня изнутри, оставляя кровавые ошметки от моего показного спокойствия. Я не хотел всего этого. Господи, как же я этого не хотел. Я не хотел ночами проваливаться в тягучие, душные сны, где позволял себе сдаться. Где я наслаждался мимолетными касаниями ее рук, запахом ее духов, тяжелым, пробирающим до мурашек взглядом... чтобы потом резко выныривать в реальность от теплых, любящих поцелуев Лены. В эти утренние минуты я чувствовал себя самым грязным предателем на земле, хотя физически моя совесть была абсолютно чиста. Я не хотел в дни съемок маниакально смотреть на часы, мысленно подгоняя время. Я сидел дома, механически кивал в ответ на разговоры о том, куда мы сходим с сыном в выходные, а сам думал только об одном: как бы быстрее оказаться там. В нескольких метрах от нее. Просто дышать с ней одним воздухом гримерок, игнорируя то, что моя настоящая жизнь, моя семья сейчас нуждается во мне. Я презирал себя за те моменты, когда намеренно, словно искусный кукловод, цеплялся за любую спорную тему. Я делал всё возможное, бросал вызов, провоцировал, только чтобы задержать ее в коридорах после Готического зала еще хоть на десять минут. Чтобы она спорила со мной, злилась на меня, чтобы ее внимание принадлежало мне. А потом я возвращался в свою идеальную жизнь, поворачивал ключ в замке и видел накрытый стол. Видел жену и сына, которые специально не ужинали, терпеливо и с любовью дожидаясь отца. Этот стыд выжигал меня дотла. Я не хотел быть таким. Я, черт возьми, не хотел любить не ту женщину. И сейчас, продираясь сквозь этот орущий коридор людей, я не хочу искать ее в толпе. Не хочу. Но мои глаза жадно, вопреки всякой логике и здравому смыслу, пытаются сфокусироваться на лицах, надеясь выхватить знакомый силуэт. Я отчаянно не хочу мечтать о том, чтобы рука, которая сейчас так преданно сжимает мою ладонь, принадлежала Ангелине, а не Лене. Я не хочу стоять здесь с куском стекла в руках и вместо пьянящего счастья давиться горьким осознанием: это финал. Даже если Ангелина еще вернется в стены этой передачи, даже если снова встанет на эти черные мраморные плиты — меня рядом уже не будет. Потому что я забрал эту руку. Мой путь здесь окончен. Я — победитель. Проигравший везде победитель.