Тени прошлого

***

Прошло три дня. Три дня, в течение которых больница жила своей обычной жизнью — где-то рождались дети, где-то умирали надежды, коридоры наполнялись шагами, а в маленькой палате на втором этаже время будто остановилось. Алья почти не говорила.Она лежала у окна, смотрела в небо, и Джихан каждый раз, когда входил, видел одно и то же — её лицо, бледное, красивое, но такое пустое. Не сломленное. Нет. Просто ушедшее куда-то глубоко внутрь, туда, куда он пока не мог достучаться. — Ты сегодня ела? — тихо спросил он, садясь на стул рядом. Алья медленно повернула голову. Посмотрела на него. И едва заметно кивнула. — Суп. Одно слово. Без эмоций. Но Джихан уже научился читать между строк. Он взял её руку в свою и осторожно сжал. — Дениз спрашивает о тебе каждый день. При упоминании сына в её глазах наконец мелькнуло что-то живое. — Я соскучилась по нему, — тихо сказала она. Джихан кивнул. — Завтра отвезу тебя. Алья отвела взгляд обратно к окну. И снова замолчала. Он не давил. Не требовал разговоров. Просто сидел рядом. Иногда гладил её пальцы. Иногда поправлял одеяло. И ждал. Потому что понял — сейчас её боль не лечится словами. — Джихан, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. — Да? — Ты узнал, кто это сделал? Вопрос повис тяжелым камнем.Он сжал челюсть. Слишком долго молчал. — Узнаю. Алья наконец посмотрела на него.Прямо. Внимательно. — Ты мне не скажешь? — Скажу, — ответил он ровно. — Когда буду уверен. Она усмехнулась — горько, коротко. — Раньше ты говорил, что защищаешь меня от правды. Джихан опустил взгляд. — Потому что это не твоя война. — Теперь моя, — тихо сказала она. И в этом «теперь» было столько силы, что Джихан на секунду забыл, что она ещё не встала с кровати.Он поднял на неё глаза. И впервые за три дня увидел в них не только боль — но и сталь. — Фейаз, — сказал он. Алья замерла. — Кто это? — Бывший муж Мерьем. Она медленно моргнула. Переваривая. Потом тихо выдохнула: — Значит, это не из-за тебя. Джихан покачал головой. — Изначально — нет. Но теперь… — он сделал паузу, — теперь он хочет добраться и до меня. Она смотрела на него долго. Слишком долго. — Он хотел убить меня? Голос ровный. Слишком ровный. — Нет, — ответил Джихан. — Ранить. Предупредить. — О чём? — О том, что он может всё. В палате снова стало тихо.Алья медленно положила руку на живот. Там, где ещё недавно жило то, о чём она даже не знала. Её пальцы дрогнули. — Он отнял у меня ребёнка, которого я даже не успела почувствовать. Слова упали тяжело. Джихан сжал её руку сильнее. — Он заплатит. — Я знаю, — тихо сказала Алья. И впервые за три дня в её взгляде появилось то, чего Джихан боялся больше всего — не слабость, а холодная, тихая решимость. Она откинулась на подушку. Закрыла глаза. И добавила почти шёпотом: — Но сначала я хочу вернуться домой.

***

На следующий день Ялчын подписал выписку.Состояние Альи было стабильным, швы заживали, риск осложнений миновал. Но он всё равно долго смотрел на Джихана перед тем, как отпустить их. — Она ещё слаба, — сказал он тихо, чтобы Алья не слышала. — Не только физически. Береги её. — Я знаю, — коротко ответил Джихан. Он помог ей одеться. Сам застегнул пуговицы на её кардигане, потому что пальцы ещё дрожали. Поддерживал за талию, когда шла к выходу.Алья не сопротивлялась. Не спорила, что может сама.Она просто шла. Молча. Тяжело дыша. И только когда они вышли из больницы и свежий утренний воздух коснулся её лица, она на секунду закрыла глаза. — Ты как? — спросил Джихан. — Нормально. Этого было достаточно. Машина уже ждала. Джихан открыл дверь, помог сесть, сам обошёл и сел за руль. Никто из них не сказал ни слова. Но тишина уже не была тяжелой — скорее живой, наполненной тем, что оба чувствовали, но не могли выразить. Дорога до особняка заняла двадцать минут.Когда машина подъехала к воротам, Алья впервые за утро чуть оживилась. — Дениз дома? — Да, — ответил Джихан. — Он ждал тебя. Они вошли в дом. И первое, что увидела Алья — маленькую фигурку, которая летела к ней со всех ног. — Мама! Дениз обхватил её ноги так крепко, что она едва удержалась на ногах. Джихан сразу подхватил её за плечо, поддерживая. — Мама, ты болела? — мальчик поднял на неё свои огромные глаза. — Ты теперь не будешь болеть? Алья опустилась перед ним на корточки — медленно, осторожно, но сама. Провела рукой по его волосам. — Не буду, милый. Дениз обнял её за шею. И Алья, закрыв глаза, прижала его к себе. Впервые за много дней — не плакала. Только дышала. Джихан стоял позади. Смотрел на них. И молча благодарил судьбу хотя бы за это. Алья ещё долго не отпускала Дениза. Будто боялась, что если разожмёт руки — снова потеряет что-то важное.Мальчик прижимался к ней, что-то тихо рассказывал про дом, про игрушки, про то, как ждал её каждый день.А она слушала.И впервые за всё это время в её взгляде появилось что-то живое.Не счастье.Но возвращение. Джихан стоял рядом, молча наблюдая за ними.И только когда Дениз немного успокоился, он осторожно коснулся плеча Альи. — Тебе нужно отдохнуть. Она медленно поднялась, всё ещё держа сына за руку. — Я в порядке, — тихо сказала она, но голос уже не был таким пустым, как раньше. Он не спорил. Просто кивнул. Потому что знал — сейчас ей важнее не контроль, а ощущение, что она снова дома.Дениз потянул её за руку. — Мама, пойдём в мою комнату! Алья слабо улыбнулась. — Пойдём. И они ушли по коридору вдвоём — маленькая ладонь в её руке.Джихан остался на месте.Смотрел им вслед.Пока шаги не стихли.

***

Вечер у камина За окнами особняка медленно угасал день. Солнце уже село, оставив после себя лишь багряную полосу на горизонте, и теперь небо приобретало густой, тёмно-синий оттенок, усыпанный первыми робкими звёздами. В саду стихли птицы, и только ветер изредка шевелил ветви деревьев, напоминая, что мир за стенами дома продолжает жить своей тревожной, непредсказуемой жизнью. Но здесь, внутри, царила тишина. Не та, тяжёлая и давящая, которая сопровождала их последние дни, а другая — тёплая, уютная, почти забытая. В гостиной горел камин. Огонь мягко потрескивал, выбрасывая вверх золотистые искры, которые на мгновение вспыхивали и тут же гасли, растворяясь в полумраке. Свет от пламени танцевал на стенах, придавая комнате почти сказочное, умиротворяющее свечение. В дальнем углу, на широком диване, обитом тёмно-зелёным бархатом, сидела Алья. Она накинула на плечи мягкий шерстяной плед — подарок Джихана ещё прошлой зимой, — и её пальцы машинально перебирали край ткани. Она смотрела на огонь, но мысли её были далеко. Воспоминания о пережитом ещё не отпустили: боль в теле утихла, но та, другая, глубокая, ещё пульсировала где-то под сердцем. Однако сегодня вечером она впервые за долгое время не чувствовала себя разбитой. Просто уставшей. И почему-то спокойной. Когда в гостиную вошёл Джихан, она даже не обернулась — узнала по шагам. Тяжёлым, уверенным, но сейчас каким-то особенно бережным, словно он боялся нарушить хрупкую гармонию этого вечера. Он поставил на низкий столик перед ней две чашки дымящегося чая — с мятой, её любимый. Аромат поплыл по комнате, смешиваясь с запахом дров и воска от свечей, которые кто-то зажёг на каминной полке. Алья молча взяла чашку, согревая ладони о горячий фарфор. Тепло разлилось по пальцам, поднимаясь выше, к самому сердцу. Джихан сел рядом. Не напротив, не на край — а вплотную, так, чтобы чувствовать её дыхание. Он не сказал ни слова — просто сидел и смотрел на огонь, как и она. Тишина между ними не была пустой. Она была наполнена всем, что они пережили: страхом, болью, облегчением, надеждой. И любовью, которая выдержала очередное испытание и стала только сильнее. Алья сделала маленький глоток чая, потом поставила чашку обратно. Её движения были медленными, осторожными — тело ещё помнило рану, но душа постепенно оттаивала. Джихан заметил это и чуть подвинулся ближе, настолько, что их плечи почти соприкоснулись. Он не торопился. Он знал: сейчас нельзя давить, нельзя требовать, нельзя задавать вопросы. Нужно просто быть рядом. Просто дышать в одном ритме. И ждать, когда она сама захочет прикоснуться. И она захотела. Алья медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах, подсвеченных пламенем камина, отражалось что-то тёплое и беззащитное — то, что она показывала только ему. Джихан выдержал этот взгляд, и в его собственных глазах мелькнула такая глубина чувства, что у неё перехватило дыхание. Он поднял руку и осторожно, будто она была сделана из самого тонкого стекла, коснулся её щеки. Пальцы скользнули по скуле, по виску, убирая выбившуюся прядь волос. Алья прикрыла глаза, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу разливается тепло, не имеющее ничего общего с огнём в камине. — Иди ко мне. — тихо сказал он. Джихан осторожно, помня о её недавней операции, притянул её к себе. Алья устроилась у него на груди, положив голову на плечо, и он накрыл её сверху пледом, укутывая, как самое драгоценное сокровище. Его рука легла ей на талию — не сжимая, просто держа, будто якорь, который не даёт уплыть в штормовое море. Камин тихо потрескивал. Где-то в доме пробили старинные часы. А они сидели, прижавшись друг к другу, и время для них остановилось. Джихан чувствовал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, надёжно. Он уткнулся носом в её волосы, вдыхая знакомый, родной запах — цветов и чего-то ещё, что было только её, Альи. Его глаза сами собой закрылись, и он позволил себе наконец расслабиться. Впервые за много дней. — Я очень люблю тебя, Алья, — прошептал он ей в волосы. Голос его был хриплым, низким, пробирающим до самых костей. В этих словах не было пафоса, не было громких обещаний — только чистая, выстраданная, отчаянная правда человека, который готов был разорвать глотку любому за её улыбку, но сейчас просто держал её в объятиях и благодарил судьбу за то, что она всё ещё здесь. Алья медленно подняла голову. Их взгляды встретились. В её глазах блестели слёзы — не боли, не отчаяния, а чего-то большего. Того, что не всегда можно выразить словами. Она поднесла ладонь к его щеке, провела пальцами по линии челюсти. — Я тоже люблю тебя, Джихан, — тихо ответила она. Каждое слово падало в тишину, как капля в воду, расходясь кругами по их общему молчаливому океану. Она сказала это просто, без надрыва, но так, что у него внутри всё перевернулось. Он наклонился и поцеловал её. Нежно. Медленно. Без той жадной страсти, которая иногда вспыхивала между ними, а с той тихой, глубокой нежностью, которая рождается только после того, как оба прошли через ад и остались живы. Её пальцы скользнули в его волосы. Его рука чуть сильнее прижала её к себе — но всё ещё осторожно, помня о швах, о боли, о том, что она ещё заживает. Поцелуй длился вечность. И всего одно мгновение. Когда они отстранились, их лбы всё ещё касались друг друга. Дыхание смешалось в одном ритме. Глаза — открытые, смотрящие только друг на друга — говорили больше, чем любые слова. — Я больше никогда никому не позволю причинить тебе боль, — прошептал Джихан, и это была не угроза. Это была клятва. — Знаю, — так же тихо ответила Алья. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была первая настоящая улыбка после того страшного дня. И Джихан, увидев её, почувствовал, как внутри разжимается та тугая пружина, которая сжимала его сердце всё это время. Она снова опустила голову ему на грудь, и он накрыл её пледом, укутывая крепче. В доме было тихо. Дениз спал наверху. Охрана застыла на постах. А где-то в темноте притаился враг, но сейчас, в этот час, в этот миг, они были вдвоём — и этого было достаточно. — Не отпускай, — прошептала Алья, почти засыпая. Джихан поцеловал её в макушку. — Никогда. Ночь тихо опустилась на особняк. Камин догорел, оставив после себя лишь красные угли, которые ещё слабо тлели в полумраке. Алья уснула прямо на груди у Джихана — её дыхание стало ровным, спокойным, а рука так и осталась лежать на его сердце. Он не двигался. Не хотел разрушать этот хрупкий покой. Лишь когда за окном начало сереть, Джихан осторожно поднял её на руки и отнёс в спальню. Уложил в постель, укрыл одеялом, поцеловал в висок. Сам долго стоял у окна, глядя на просыпающийся город. Мысли снова вернулись к делам, угрозам, Фейазу. Но он отогнал их. Сегодня утром он хотел побыть просто мужем.

***

Солнце поднялось выше, заливая комнату мягким золотистым светом. Алья проснулась от того, что кто-то осторожно гладил её по руке. Открыла глаза — Джихан сидел рядом, уже одетый, и смотрел на неё с той теплотой, от которой у неё каждый раз замирало сердце. — Доброе утро, — сказал он тихо. — Доброе, — прошептала она, ещё не до конца проснувшись. Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Завтрак готов. Дениз уже внизу, ждёт тебя. Алья улыбнулась. Впервые за долгое время улыбнулась легко, без усилия. Она оделась, спустилась в столовую. Дениз радостно закричал «Мама!» и бросился к ней, но на полпути затормозил, вспомнив, что маме ещё нельзя прыгать на руки. Подошёл осторожно, обнял за пояс. — Ты сегодня красивая, мама. Алья рассмеялась — тихо, но искренне. — Спасибо, мой хороший. Они позавтракали втроём — первый нормальный завтрак после всего, что случилось. Джихан почти не ел, только смотрел на них, запоминая каждую секунду этого утра. Он знал: такие минуты — на вес золота, и он будет беречь их, как зеницу ока. А после завтрака, когда Дениз ушёл рисовать, во дворе послышался шум машины. — Кто это? — спросила Алья. — Я знаю, — ответил Джихан, уже направляясь к двери. — Я пригласил. Он открыл дверь, и на пороге появилась Наре. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, а движения стали чуть медленнее, чем обычно. Но глаза… глаза горели тем особенным внутренним светом, который появляется у женщины, носящей под сердцем новую жизнь. Беременность делала её ярче, живее — будто сама природа подсвечивала её изнутри мягким, тёплым сиянием. — Наре, — Алья шагнула к ней, и они обнялись. Осторожно, чтобы не причинить боль ни Алье, ни будущему ребёнку Наре. — Как ты? — спросила Наре, заглядывая ей в глаза. — Жива, — ответила Алья той самой фразой, которая стала для них обеих теперь чем-то вроде пароля. Наре кивнула, понимая без лишних слов. Джихан оставил их вдвоём, вышел во двор — проверить охрану, позвонить Эролу. А женщины прошли в гостиную, к тому самому камину, где ещё вчера вечером догорал огонь их общей боли и надежды. Они сели рядом. Наре взяла Алью за руку. — Рассказывай, — сказала она тихо. Алья посмотрела на огонь — его снова зажгли утром, потому что в доме стало прохладно. Помолчала. И начала говорить. Алья говорила, а Наре слушала. Сначала — о том, как проснулась сегодня утром и почувствовала, что мир не рухнул. Потом — о Джихане, который каждую ночь просыпается и проверяет, дышит ли она. О том, как Дениз попросил у неё прощения за то, что «не уберёг маму», хотя сам ещё ребёнок. Голос Альи дрогнул, когда она дошла до того, о чём молчала все эти дни. — Наре… я ведь даже не знала. Ничего не чувствовала. Ни тошноты, ни усталости, ничего. Он был там, внутри меня, а я даже не подозревала… Она замолчала, сжимая пальцы в кулак. — А когда узнала — его уже не было. Слёзы потекли снова, но не те, отчаянные, что заливали лицо в реанимации. Другие — тихие, смиренные, с примесью горечи, которую не выплеснуть и не выплакать до конца. Наре молчала. Её собственные глаза наполнились слезами, но она не отводила взгляда от подруги. Внутри неё, под сердцем, шевелилась её собственная маленькая жизнь — и от этого боль Альи становилась ещё острее, ещё ближе. — Это общее горе, — наконец сказала Наре тихо, так, чтобы услышала только Алья. — Не только твоё. Не только Джихана. Это горе всей нашей семьи. Я чувствую его так, будто потеряла собственного ребёнка. Потому что ваш ребёнок — это часть нас всех. Алья подняла на неё заплаканные глаза. — Не говори так… — Это правда, — перебила Наре мягко, но твёрдо. — Семья Альбора не просто фамилия. Это мы. Ты, я, Джихан, Кайа, Дениз.Все остальные. И тот малыш, который не успел родиться, — он тоже был одним из нас. И мы будем помнить о нём. Всегда. Алья всхлипнула, и Наре притянула её к себе, осторожно, но крепко. Они сидели так долго — две женщины, связанные не только кровью брака, но и общей болью, общим домом, общей любовью. Когда Алья наконец отстранилась, Наре взяла её лицо в ладони. — Слушай меня. Ты не одна. Ты никогда не была одна. И если тебе станет тяжело — ты звонишь мне. В любое время. Даже ночью. Даже если я буду в родзале. Алья почти улыбнулась сквозь слёзы. — Ты своего ребёнка рожать будешь, а я тебе названивать? — Значит, будешь держать меня за руку, — ответила Наре с той мягкой, упрямой теплотой, на которую была способна только она. В дверях гостиной показался Джихан. Он не вошёл — только посмотрел на них, замер на секунду, увидев заплаканные лица, и его взгляд стал тяжелее. Но Наре незаметно покачала головой: не надо, не сейчас, мы сами. Джихан кивнул и бесшумно исчез за дверью. Наре снова взяла Алью за руку. — А теперь скажи мне честно, как ты себя чувствуешь физически? Алья чуть выпрямилась, собираясь. — Швы заживают хорошо. Кровотечение остановилось. Давление в норме. Ялчын говорит, что через неделю я смогу вернуться к лёгкой работе. — А психологически? Вопрос повис в воздухе. Алья долго молчала, смотря на догорающий огонь. — Не знаю, — наконец сказала она честно. — Иногда мне кажется, что я справлюсь. А иногда внутри такая пустота, что хочется лечь и не вставать. Наре сжала её руку крепче. — Это нормально. Это пройдёт. Не сразу. Но пройдёт. А пока — просто живи. Дыши. Ешь. Пей. Смотри на Дениза. Обнимай Джихана. А плакать будешь у меня на плече. Договорились? Алья кивнула. — Договорились. Они ещё долго сидели у камина — говорили о жизни, о работе, о пустяках, о том, что Наре хочет назвать сына в честь Шахина, а Шахин уже мечтает о дочке. Обычные разговоры, которые возвращали в реальность, в которой есть место и будущему. Когда Наре стала собираться домой, Алья обняла её на прощание особенно крепко. — Спасибо, что приехала. — Я всегда буду приезжать, — ответила Наре. — Всегда, слышишь. Она уже выходила, когда Алья окликнула её: — Наре… ты береги себя. И ребёнка. Наре обернулась, положила руку на живот и улыбнулась той самой улыбкой — светлой, несмотря ни на что. — Обязательно. Теперь у нас есть кто-то, ради кого стоит быть сильными. Алья осталась у камина. Чай остыл, огонь догорел почти полностью, остались только угли, которые ещё светились тёплым, ровным светом. Где-то наверху Дениз бегал по коридору — Джихан возился с ним, слышался смех, топот маленьких ног. Она закрыла глаза и впервые почувствовала не пустоту, а тихое, спокойное дыхание жизни. Той самой, которая продолжается. Несмотря ни на что. Минут через сорок в гостиную спустился Джихан. Он был в домашней одежде, но выглядел сосредоточенным — как человек, который даже в тишине продолжает просчитывать ходы. Он сел рядом с Альей, взял её за руку, молча погладил пальцы. — Наре уехала? — спросил он. — Да. Сказала, что приедет через пару дней. — Хорошо. Он хотел что-то ответить, но в кармане завибрировал телефон. Джихан взглянул на экран — Эрол. Его лицо мгновенно изменилось: расслабленность исчезла, сменившись привычной жёсткой собранностью. — Да, — ответил он коротко. Он слушал, не перебивая. Алья видела, как напряглись его плечи, как пальцы сильнее сжали её руку, а потом — резко отпустили. — Где именно? — спросил он тихо, но таким тоном, от которого мороз шёл по коже. Пауза. — Понял. Ждите. Я выезжаю. Он сбросил звонок и сразу поднялся. Движения стали быстрыми, резкими — Джихан превратился в того самого человека, которого боялись враги. — Что случилось? — Алья тоже встала, чувствуя, как внутри снова просыпается тревога. Он уже направлялся к выходу из гостиной. — Ничего страшного. Рабочие моменты. — Джихан. Она позвала его так, что он остановился. Не потому что приказала — потому что в её голосе было что-то, отчего невозможно было просто уйти. Он обернулся. Посмотрел на неё — усталую, но снова сильную, с этим своим упрямым подбородком и глазами, которые видели его насквозь. — Ты уходишь, — сказала она. Это был не вопрос. — Я скоро вернусь. — Куда? Он не ответил. Только подошёл ближе, осторожно взял её лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам — нежно, почти невесомо. — Скоро буду, — повторил он. Алья смотрела на него, и в её глазах была мольба, которую она не произносила вслух: «Не уходи. Останься. Я боюсь». Но она не сказала этого. Потому что знала — он должен идти. И потому что любила его именно таким — готовым защищать, даже если это означало уйти в темноту. Джихан наклонился и поцеловал её в лоб. Долго. С такой теплотой, будто хотел оставить частичку себя с ней на то время, пока его не будет рядом. — Жди меня, — прошептал он ей в волосы. Он отстранился. Взял пальто, ключи. Ещё один короткий взгляд — запоминающий, жадно вбирающий каждую чёрточку её лица. И вышел. Дверь закрылась. В доме стало тише. Джихан сел в машину. Завёл двигатель, ещё раз посмотрел на окна гостиной — там, за шторами, горел мягкий свет. — Жди меня, — повторил он уже для себя. Машина сорвалась с места, унося его туда, где ждал враг. И где сегодня должно было решиться многое. Тишина в особняке после ухода Джихана стала совсем другой. Сначала Алья просто стояла посреди гостиной, прижав руку ко лбу, где ещё хранилось тепло его губ. Потом медленно опустилась на диван, обхватила себя руками и уставилась на догорающие угли в камине. Где-то наверху Дениз возился с игрушками, звенел машинками, что-то напевал себе под нос — обычные детские звуки, которые раньше успокаивали, а теперь казались такими хрупкими, будто любое неосторожное движение могло их разбить.

***

Прошёл час. Джихан не звонил. Алья взяла телефон — ни одного сообщения. Она набрала его номер. Гудки. Длинные, бесконечные. Потом голос автоответчика. Сбросила. Набрала снова — то же самое. — Только не это, — прошептала она в пустоту. Внутри поднималась паника, та самая, липкая, которую она так старательно заталкивала в самые дальние углы сознания. Она заставила себя глубоко вдохнуть. Выдохнуть. Встать. Подойти к окну. За воротами было тихо. Ни машин, ни людей. Только ветер гнал по асфальту сухие листья. — Он скоро вернётся, — сказала она себе вслух. — Он всегда возвращается. Но сердце не слушалось.

***

Джихан тем временем мчался по вечернему городу. Машина летела сквозь темноту, фары выхватывали из мрака пустынные улицы, редкие светофоры, безлюдные перекрёстки. Эрол сказал: «Фейаза засекли на старой ферме, недалеко от того места, где мы уже брали его людей. Он там, один. Возможно, ловушка. Но это шанс». Джихан знал, что это может быть ловушкой. Но он также знал, что если упустить этот шанс, следующего может не быть. Фейаз не тот человек, который оставляет следы надолго. Он прибавил скорость. Через двадцать минут он уже был на месте. Ферма стояла в низине, окружённая сухими деревьями и колючим кустарником. Ни света, ни звука. Только чёрный силуэт здания на фоне звёздного неба. Эрол и его люди уже ждали, скрытые в тени. — Там, — кивнул Эрол в сторону покосившегося сарая. — Один человек внутри. Мы проверили периметр. — Он знает, что мы здесь? — Не должен. Но Фейаз — хитрый ублюдок. Может, и знает. Джихан кивнул. Вышел из машины, передёрнул затвор пистолета. — Я иду один. — Джихан… — Это не обсуждается. Если он увидит толпу — уйдёт. Я иду один. Вы прикрываете снаружи. Эрол хотел возразить, но знал — бесполезно. Джихан двинулся к сараю. Шаги бесшумные, дыхание ровное. Он был как хищник, вышедший на охоту — холодный, опасный, смертоносный. Дверь скрипнула. Он вошёл. Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и пылью. Луна едва освещала пространство через разбитые окна. В углу, на перевёрнутом ящике, сидел человек. Не Фейаз. — Здравствуй, Джихан Бей, — сказал мужчина. Обычный, неприметный, с бледным лицом и равнодушными глазами. — Меня попросили передать тебе кое-что. Мужчина даже не моргнул. Его рука, до этого лежавшая на колене, резко дёрнулась вверх. В тусклом лунном свете блеснул ствол — маленький, почти игрушечный, но смертоносный. Пистолет с глушителем смотрел прямо в грудь Джихана. Но Джихан не был бы Джиханом, если бы его кто-то мог опередить. Реакция — молниеносная. Тело сработало быстрее мысли. Выстрел — один, короткий, резкий, грохотом разорвавший тишину сарая. Курьер даже не успел нажать на спуск. Пуля вошла ему в правое плечо, разрывая ткань и плоть, отбрасывая его назад, к стене. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев, с глухим стуком упал на земляной пол. Мужчина закричал — негромко, сквозь зубы, схватившись за рану. Кровь хлынула между пальцами, чёрной лужицей растеклась по рукаву. Джихан не колебался ни секунды.Он перешагнул через пистолет курьера, схватил раненого за ворот и с силой прижал к стене. Ствол своего пистолета упёрся мужчине под подбородок, задирая голову вверх. С такого расстояния даже промахнуться было невозможно — пуля вошла бы прямо в мозг. — Где Фейаз?! — голос Джихана был тихим, но в этой тишине слышался рык зверя, загнанного в угол и от этого ещё более опасного. Курьер захрипел, пытаясь отдышаться. Лицо его побледнело, на лбу выступила испарина. — Я… я не знаю… Джихан схватил мужчину за ворот, приставил дуло к виску. — Говори, где он, или я разнесу твою башку прямо здесь. — Можешь стрелять, — спокойно ответил тот. — Я всего лишь курьер. Но если ты меня убьёшь, ты никогда не узнаешь, где твоя жена. Сердце Джихана пропустило удар. — Что ты сказал? — Всё просто. Фейаз Бей передаёт: твоя Алья сейчас одна в особняке. Охрана у ворот, охрана внутри. Так что если ты хочешь вернуться домой живым — не к своей женщине, а вообще — ты сделаешь то, что он скажет. Джихан медленно опустил пистолет. Схватил телефон, набрал номер охраны. — Говорите! — рявкнул он. — Всё спокойно, Джихан Бей, — ответил начальник охраны. — Алья Ханым в гостиной, Дениз в детской. Мы проверяли периметр десять минут назад, никаких нарушений. — Проверьте ещё раз. Сейчас же. Он сбросил звонок и снова схватил курьера за горло. — Я тебя живьём закопаю. — Не ложь, — прохрипел тот. — Фейаз не дурак. Он не полезет сегодня. Он просто хочет, чтобы ты знал: он может. В любой момент. Через любой лаз. И тогда ты не успеешь. Джихан отпустил его. Сделал шаг назад. Потом ещё один.Он выпрямился. Лицо его стало каменным. — Эрол! — крикнул он, не оборачиваясь. Дверь сарая мгновенно распахнулась, внутрь вбежал Эрол с двумя людьми. — Да! — Вяжите его. Обыскать, допросить, вытрясти всё, что знает. — Понял. Джихан уже шёл к выходу, когда курьер прохрипел ему вслед: — Зря ты уходишь, Джихан Бей… он же тебя и ждёт… на твоём месте я бы бежал с семьёй куда подальше… Джихан остановился на пороге. Обернулся. В лунном свете его лицо выглядело высеченным из камня. — На моём месте, — сказал он тихо, — ты бы уже был мёртв. Но я дал тебе шанс. Не проси второго. Он вышел. Машина взревела двигателем, и сорвалась с места.

***

Алья в особняке не находила себе места. Она обошла весь первый этаж, заглянула в комнату к Денизу — мальчик спал, поджав под себя одеяло, раскинув игрушки по всей кровати. Нормальный, живой, её маленький мир. Она поправила одеяло, поцеловала его в лоб и вышла. Телефон молчал. Она позвонила Джихану снова — автоответчик. Позвонила Эролу — тот не взял трубку. — Господи, — прошептала она, — только не это… Она подошла к окну гостиной. За воротами всё ещё было пусто. Луна висела высоко, холодная, равнодушная. В доме было тихо, но эта тишина давила на уши. Даже охрана замерла — Алья видела их фигуры у ворот, неподвижные, как статуи. И вдруг — шаги. Сзади. Она резко обернулась. Никого. — Кто здесь? — голос дрогнул. Молчание. Алья отступила к стене, лихорадочно вспоминая, где оставила пистолет, который Джихан дал ей. В спальне. В тумбочке. До спальни было метров двадцать. Коридор, поворот, лестница. Она сделала шаг. Потом ещё один. И в этот момент из-за угла вышла… — Пакизе? — выдохнула Алья. — Ты чего не спишь? — Услышала шум, Алья Ханым. Подумала, может, вы зовёте. — Нет, всё в порядке. Иди спать. Пакизе кивнула и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Алья прислонилась к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Соберись, — приказала она себе. — Ты врач. Ты видела кровь, смерть, роды. Ты справишься с темнотой». Она поднялась наверх, взяла пистолет из тумбочки. Проверила — заряжен. Села на кровать и замерла, сжимая холодный металл в руках. И ждала.

***

Джихан влетел во двор особняка спустя сорок минут. Машина ещё не остановилась, а он уже выскочил, пробежал мимо охраны, ворвался в дом, перепрыгивая через ступени, и влетел в спальню. Алья сидела на кровати с пистолетом в руке. Живая. Целая. Их глаза встретились. Она бросила оружие на кровать, он — свою куртку на пол, и через секунду они уже были в объятиях друг друга — так крепко, будто пытались срастись в одно целое. — Ты в порядке? — хрипло спросил он, зарываясь лицом в её волосы. — Да… а что случилось? Где ты был? Почему не брал трубку? — Связь пропала. Глушилки, наверное. Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Фейаз? Он снова прижал её к себе, и они так и стояли посреди спальни, при свете ночника, два человека, которые слишком много раз теряли друг друга на грани. Дениз спал в соседней комнате, не зная, что этой ночью его семья снова была на волоске от пропасти.

***

А в темноте за воротами, где-то в ночи, Фейаз улыбался. Он сидел в старой машине на соседней улице, выключив фары. Телефон в руке показывал карту: точки исчезали одна за другой — его люди, которых Джихан вычислил и убрал с поля. Но это не имело значения. Он всегда работал один на финише. — Ты дрожишь, Джихан, — прошептал он, глядя на светящиеся окна особняка. — Это хорошо. Страх делает тебя слабее. А меня — сильнее. Он завёл двигатель и медленно отъехал, не включая фар, пока не скрылся за поворотом. Сегодня он уходил. Но он знал: он вернётся. В тот самый момент, когда Джихан перестанет ждать. — Сладких снов, Алья, — тихо сказал он, исчезая в предрассветном тумане. — Береги своё счастье. Пока оно у тебя есть.

***

Вся ночь прошла в подвальном помещении старого склада, который Эрол использовал как временный штаб для «особых» допросов. Сюда не доносились звуки города, здесь не работала обычная связь, а стены были такими толстыми, что даже крики тонули в бетоне, не вырываясь наружу. Курьера привязали к стулу. Тяжёлому, ржавому, такому, что не сдвинуть с места. Его правое плечо перевязали кое-как — только чтобы не истёк кровью раньше времени, но не для облегчения боли. Эрол стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты знаешь, кто я, — сказал он наконец. — Я не тот, кто будет угрожать. Я тот, кто делает. Курьер молчал. Глаза его были полуприкрыты, дыхание тяжёлое, но в нём чувствовалась та животная живучесть, которая отличает людей, привыкших к боли. — Ты говоришь — остаёшься жить. Ты молчишь — умираешь медленно. Я не тороплюсь. Эрол сел напротив, взял со стола помятый блокнот и ручку. Рядом лежал телефон, который отображал карту города с россыпью точек — те самые места, где могли прятаться люди Фейаза. — Сколько у него человек в городе? — Не знаю, — прохрипел курьер. — Плохой ответ. Эрол кивнул одному из своих людей. Тот подошёл сзади и, не говоря ни слова, с силой нажал на перевязанную рану. Курьер закричал — негромко, сквозь зубы, но тело выгнулось дугой. — Я не знаю, — повторил он, когда боль немного отпустила. — Он не говорит всем состав. Каждый знает только своего соседа. — Тогда кто твой сосед? Мужчина назвал имя. Эрол записал, тут же отправил сообщение — проверить, взять, допросить. — Где Фейаз? — Я правда не знаю. Он не доверяет даже мне. Я только курьер. — А кому доверяет? Молчание. Эрол вздохнул. Встал, прошёлся по комнате, заложив руки за спину. — Ты понимаешь, что Джихан не прощает тех, кто поднимает оружие на его семью? Ты всадил бы пулю в него, если бы успел. Не успел. — Было бы дело, — усмехнулся курьер. — Я бы не промахнулся. Эрол резко обернулся, подошёл вплотную и, схватив мужчину за волосы, задрал его голову вверх. — Ты бы умер раньше, чем нажал на спуск. Так что хватит строить из себя героя. Говори, где искать Фейаза. — Ищите среди своих, — вдруг выдохнул курьер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую покорность. — У него есть человек в вашем окружении. Эрол замер. Отпустил волосы. Выпрямился. — Чьё имя? — Не знаю. Честно. Но он говорил, что однажды… удивит Джихана. Через того, кого не ждут. Эрол отошёл к стене, потёр переносицу. Это была та самая новость, которую он меньше всего хотел услышать. Свои. Предатель среди тех, кто дышит одним воздухом с семьёй Альбора. — Что ещё? — спросил он тихо. Курьер закрыл глаза. — Ещё он говорил про женщину. Не Алью. Другую. — Мерьем? — Да. Он хочет использовать её, чтобы добить Джихана. Сделать так, чтобы тот сам полез в петлю. Эрол записал и это. — Как он планирует до неё добраться? Она под охраной. — У него есть связи в тюрьме. Люди, которые за деньги откроют любую дверь. — Имена. — Я не знаю. Клянусь. Но он говорил про… надзирательницу. Женщину. Которую подкупил заранее, ещё до того, как Мерьем туда попала. Эрол кивнул своим. Телефон снова ожил — ещё одно поручение, ещё одна ниточка, которая может привести к чему-то большему. Допрос продолжался до рассвета. Курьер говорил мало, но каждое его слово Эрол проверял тут же — через своих людей, через камеры, через базы данных. К утру у него было полтора десятка новых имён, три адреса, где могли прятаться люди Фейаза, и твёрдая уверенность: предатель есть. И он близко. Эрол вышел из подвала, когда небо уже посерело. Глаза слипались, но спать было некогда. Он набрал Джихана. — Ну? — голос Джихана был сонным, но напряжённым. — Есть зацепки. Но главное — внутри твоего круга кто-то работает на Фейаза. Тишина. Долгая, тяжёлая. — Ты уверен? — Курьер сказал. Я ему верю. Он слишком много назвал деталей, которые не придумать. — Кто? — Пока не знаю. Но выясню. — Выясни, — голос Джихана стал холодным как лёд. — И когда выяснишь — не трогай его. Я сам. — Понял. Эрол сбросил звонок, посмотрел на серое утро и медленно выдохнул. Где-то в этом городе, среди тех, кто улыбался Джихану в лицо, прятался человек с ножом за спиной. И найти его нужно было раньше, чем он нанесёт удар. В камере, где оставили курьера, было тихо. Только тяжёлое дыхание и капающая на бетон кровь. — Заприте его, — сказал Эрол охранникам. — И чтобы никто не входил, кроме меня. — Надолго? — Пока не решится всё. Он вышел на улицу, сел в машину и уехал, оставив позади здание, где закончилась одна ночь — и началась другая, полная поисков, лжи и скрытой угрозы.

***

А в особняке Джихан всё ещё держал Алью в объятиях, не зная, что враг, которого они ищут, возможно, спит под одной с ними крышей. Или, что ещё страшнее — улыбается им за завтраком. Он не сомкнул глаз — слушал, как дышит Алья, как тихо посапывает Дениз за стеной, и в голове его снова и снова прокручивался разговор с Эролом. «Внутри твоего круга кто-то работает на Фейаза». Он стоял у окна в гостиной, сжимая чашку давно остывшего кофе, и смотрел на сад. Красивый, ухоженный, с аккуратными дорожками и старыми деревьями. Раньше этот дом казался ему крепостью. Теперь — нет. Стены, которые он считал надёжными, вдруг стали прозрачными. Слуги, охрана, даже кто-то из приближённых — любой мог оказаться тем самым предателем. Джихан перебирал в голове лица, имена, каждое слово, каждое движение за последние недели. Но тщетно. Предатель не носил маску злодея — он прятался за улыбкой и верностью. — Ты не спишь? — раздался сзади тихий голос. Джихан обернулся. Алья стояла в дверях, запахнув халат, сонная, но уже настороженная — она чувствовала его напряжение кожей. — Не могу, — честно ответил он. Она подошла ближе, встала рядом, тоже глядя в окно. — Эрол звонил? Что-то случилось? Джихан молчал несколько секунд. Потом поставил чашку на подоконник и повернулся к ней лицом. Взял за руки. — Алья, мне нужно, чтобы ты меня выслушала. Без паники. Без споров. Её глаза потемнели. — Джихан... Он сделал глубокий вдох. — Вчера, когда меня не было, Эрол допрашивал того человека, которого мы взяли. Тот сказал, что у Фейаза есть свой человек… среди наших. Алья побледнела. — Что значит «среди наших»? — Кто-то из тех, кто работает на меня. Или на тебя. Или просто находится рядом. Кто-то, кому мы доверяем. Она отняла руки, отступила на шаг. — Этого не может быть. — Я тоже так думал. Но Эрол ему верит. Слишком много деталей совпадает. Алья прижала ладонь ко рту, сдерживая дрожь. — Джихан… Дениз… — Поэтому я принял решение. Мы переезжаем. Она подняла на него глаза. — Куда? — В особняк. Он более безопасный, полностью автономный, с периметром, который невозможно пробить без моего ведома. — Но здесь… — Здесь мы уязвимы, Алья, — перебил он, но мягко, без жёсткости. — Здесь город, соседи, люди, которые приходят и уходят. Я не могу проверить каждого. А там — я контролирую всё. Камеры, охрану, доступ. Никто не войдёт и не выйдет без моего разрешения. Она молчала. Джихан видел, как она борется с собой — с желанием остаться в привычном месте, с нежеланием поддаваться страху, с материнским инстинктом, который уже кричал: защити ребёнка. Он мягко взял её за плечи, привлекая ближе. — Алья, посмотри на меня. Она подняла глаза — в них стояли слёзы, но она не плакала. Держалась. — Дениз любит тот особняк, — тихо сказал Джихан. — Ты же знаешь. Каждый раз, когда мы туда приезжали, он бегал по коридорам, играл в саду, обнимал Садакат… Он скучает по бабушке. По Кайе. По тому дому. Алья всхлипнула, но улыбнулась краешком губ. — Он всегда просился туда на выходные. — Потому что там семья, — Джихан провёл большим пальцем по её щеке. — Не только мы втроём. Все, кто нам дорог. И там безопаснее. Я смогу спать спокойно, зная, что вы за высокими стенами. Она молчала ещё несколько секунд. Потом медленно кивнула. — Хорошо. Джихан почувствовал, как камень упал с плеч. Он наклонился и поцеловал её в лоб — долго, с такой нежностью, будто хотел передать этим поцелуем всю свою благодарность. Он отстранился, взял её за руки. — Возьми только самое необходимое. Остальное мои люди привезут позже. Ничего не нужно тащить самой. — Хорошо. — И разбуди Дениза. Скажи ему, что мы едем в гости. Он обрадуется. Алья улыбнулась — уже теплее, увереннее. — Он будет прыгать до потолка. — Вот и отлично. Пусть прыгает. Он ещё раз поцеловал её — на этот раз в губы, коротко, но так, чтобы она почувствовала: он рядом, он не отпустит, он сделает всё. Алья ушла наверх. Джихан слышал, как она тихо вошла в комнату Дениза, как мальчик сначала замычал спросонья, а потом радостно закричал: — В особняк? К бабушке Садакат? Прямо сейчас? Ура! Джихан покачал голрловой, усмехаясь. Детская радость — лучшее лекарство от любой тревоги. Он достал телефон, набрал Ихтияра. — Через час выезжаем. Всё готово? — Да. Особняк ждёт. Охрана усилена. Садакат Ханым уже предупреждена, готовит комнаты. Джихан убрал телефон. Подошёл к окну, последний раз посмотрел на сад, на качели, на дорожки, по которым они гуляли с Альей вечерами. Он знал, что вернётся сюда. Но не сегодня.

***

Машина плавно катилась по загородному шоссе. Город остался позади — с его суетой, светофорами, чужими взглядами. Впереди расстилались поля, редкие деревья и чистое, высокое небо, которое здесь, за городом, казалось каким-то особенным — глубоким, бесконечным. Дениз сидел на заднем сиденье, прижавшись носом к стеклу, и не умолкал ни на секунду. — А там правда есть качели? А бабушка Садакат испекла мне печенье? А Кайа покажет мне свою машину? А можно я побегаю по коридорам? Там такие длинные коридоры, я помню! Алья сидела рядом с ним, пристёгнутая ремнём, и смотрела на сына с той тихой, усталой нежностью, которая появляется у матери, когда она видит, что её ребёнок счастлив. Дениз не знал, что они убегают от опасности. Не знал, что дом, в который они едут, — это не просто гости, а крепость. Для него это было приключение. И Алья была благодарна Джихану за то, что он сумел превратить страх в игру. — Да, милый, — ответила она, поправляя ему воротник куртки. — И печенье, и качели, и длинные коридоры. И даже горка, помнишь? Ты с неё прошлый раз скатился прямо в кусты. Дениз захихикал. — Я нарочно! Там была яма, и я хотел проверить, глубокая она или нет. — И как, проверил? — Глубокая! — радостно сообщил он. — Я чуть не потерял там свою машинку. Алья улыбнулась, но улыбка её погасла, когда она перевела взгляд на Джихана. Он сидел за рулём, сосредоточенный, напряжённый. Его пальцы сжимали руль чуть сильнее, чем нужно, и он то и дело бросал взгляд в зеркала заднего вида. Всю дорогу он почти не говорил — только изредка отвечал на вопросы Дениза короткими, тёплыми фразами. Алья знала: он сканирует дорогу, запоминает машины, проверяет, нет ли хвоста. Даже сейчас, когда они ехали в безопасное место, он не выключал режим защиты. И она любила его за это. И боялась за это. — Долго ещё, папа? — спросил Дениз, начиная вертеться. — Пять минут, герой. — ответил Джихан, и в его голосе впервые за утро появилось что-то тёплое, почти спокойное. Особняк появился из-за поворота внезапно — огромный, каменный, с высокой оградой и коваными воротами, которые медленно разъезжались в стороны, узнавая машину хозяина. Дениз радостно захлопал в ладоши. — Приехали! Приехали! Алья смотрела на фасад, на массивные колонны, на высокие окна, в которых отражалось полуденное солнце. Она давно здесь не была. Слишком давно. Последний раз — на каком-то семейном празднике, когда отношения с Садакат были ещё более натянутыми, чем сейчас. Она помнила холодные взгляды, недомолвки, тихие упрёки. Помнила, как чувствовала себя чужой в этом доме, хотя Джихан делал всё, чтобы она чувствовала обратное. Но сегодня было не до старых обид. Машина остановилась у главного входа. Джихан вышел первым, открыл дверь Денизу, потом помог выйти Алье. Она взяла сумку, но он сразу забрал её. Дениз уже бежал вперёд, к дверям, которые распахнулись настежь. На пороге стояла Садакат Ханым. Она была в тёмно-синем платье, с гладко зачёсанными седыми волосами, с прямой спиной и тем самым царственным видом, который всегда вызывал у Альи смесь уважения и внутреннего протеста. Но сегодня в глазах Садакат не было холодной оценки. Сегодня в них было что-то другое. — Бабушка! — закричал Дениз, бросаясь ей на шею. Садакат присела, обняла внука, погладила по голове. Поцеловала в макушку. — Здравствуй, моё солнышко. Как я по тебе скучала. — А я испёк тебе печенье, но мы его забыли дома! — выпалил Дениз с искренним огорчением. — Ничего, я сама напекла. Для моего любимого внука всегда найдётся свежее печенье. Она выпрямилась, перевела взгляд на Джихана. Сын и мать обменялись долгим взглядом, в котором было многое: и благодарность, и напряжение, и та особая связь, которая остаётся между родителем и ребёнком даже сквозь годы и разногласия. — Мама, — коротко сказал Джихан. — Сынок, — так же коротко ответила она. И только потом её взгляд упал на Алью. Алья стояла в нескольких шагах, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она не знала, чего ожидать. Холодного кивка? Вежливого, но отстранённого «здравствуйте»? Всего, что было раньше? Но Садакат сделала шаг. Потом второй. И, прежде чем Алья успела опомниться, женщина, которая всегда казалась ей неприступной крепостью, обняла её. Крепко. По-матерински. Так, как обнимают, когда слова бессильны. — Кызым, — тихо сказала Садакат, и в этом одном слове было столько тепла, что у Альи защипало в глазах. Садакат отстранилась, заглянула ей в лицо. Провела ладонью по щеке — осторожно, будто боялась сделать больно. — Это большое горе для всех нас, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я знаю. Я чувствую. Алья замерла. Она не ожидала, что Садакат заговорит об этом. Не сейчас. Не здесь. Не в первый момент встречи. — Я не спала всю ночь. Всю ночь молилась за тебя, дочка. «Дочка». Садакат назвала её дочкой. Никогда раньше. Ни разу за всё время, что Алья была женой Джихана. Алья почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она сдерживалась изо всех сил — не при Денизе, не сейчас, когда только начала собирать себя по кусочкам. Но слёзы всё равно выступили на глазах. Она снова обняла Алью — на этот раз крепче, почти властно, будто хотела силой своей материнской любви защитить её от всего, что уже случилось, и от того, что ещё может случиться. — Ты не одна, — сказала Садакат ей прямо в ухо, шёпотом, но так, что каждая буква отпечаталась в сердце. — Слышишь меня? Ты больше не одна. У тебя есть мы. У тебя есть я. Алья не выдержала. Она всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо женщины, которую всегда боялась и которая сейчас стала для неё опорой. — Простите, — прошептала она, сама не зная, за что. — Не за что, — ответила Садакат. — Ты сильная. Ты справишься. Мы все справимся. Джихан стоял в стороне, сжимая сумку, и смотрел на них. Его глаза были влажными — он не плакал, нет, но что-то внутри него дрогнуло. Мать и жена. Две самые важные женщины в его жизни. Наконец-то вместе. Наконец-то не враги. Дениз, ничего не понимая, тянул Алью за рукав. — Мама, ты плачешь? А почему? Бабушка, ты обидела маму? Садакат отпустила Алью, наклонилась к внуку. — Нет, моё сокровище. Просто мама немного устала. А бабушка её обнимает, чтобы усталость прошла. — Тогда и меня обнимите! — потребовал Дениз. И все трое — Алья, Садакат и Дениз — оказались в одном объятии. Джихан отвернулся, делая вид, что рассматривает сумки. Но Алья заметила, как он вытер глаза тыльной стороной ладони. — Заходите в дом, — сказала Садакат, первой отстраняясь. — Чай готов, комнаты ждут. Дениз, твоя старая комната, та, что с видом на сад. Я велела поставить туда новые игрушки. — Ура! — закричал Дениз и вихрем ворвался в дом. Алья сделала шаг вслед за ним, но остановилась. Посмотрела на Садакат. — Спасибо, — сказала она тихо. — Правда. Спасибо. Садакат кивнула, взяла её за руку и повела внутрь. — Пойдём, дочка. Домашнее тепло лечит лучше любых лекарств. Алья шла за ней, чувствуя, как что-то внутри неё постепенно отпускает. Не боль — боль останется. Но отчаяние, одиночество, ощущение, что она несёт свой крест одна, — это начало уходить. Джихан вошёл в дом, закрыл за собой тяжёлую дверь, и в этот момент на мгновение почувствовал то, чего не чувствовал уже много месяцев: покой. Опасный, временный, но покой. — Мы в безопасности, — прошептал он сам себе. Но где-то глубоко внутри голос шептал другое: «Пока да». А в доме пахло свежей выпечкой, и Дениз уже носился по особняку, и Садакат разливала чай, и Алья, вытирая слёзы, улыбалась — первый раз за долгое время по-настоящему. Они были вместе. И это было главным.

***

Вечер опустился на особняк мягкой, бархатной темнотой. В коридорах зажглись приглушённые светильники, и тяжёлые шторы скрыли окна от ночного холода. Где-то в дальней комнате Садакат смотрела свой бесконечный сериал, Кайа, кажется, уехал по делам, и дом затих в том особом, почти домашнем ритме, который Алья не чувствовала здесь очень давно. Она вышла из комнаты Дениза, осторожно притворив дверь. Мальчик уснул почти мгновенно — долгий день, новые впечатления, объятия бабушки и беготня по длинным коридорам сделали своё дело. Алья прижалась спиной к стене, закрыла глаза и просто постояла так несколько секунд. Усталость наваливалась тяжёлой волной — не физическая, та, что копилась внутри, зажимая сердце. — Всё хорошо, — прошептала она себе, как заклинание. — Ты справишься. Она медленно пошла в их спальню. Дверь была приоткрыта. Алья заглянула внутрь и увидела его. Джихан сидел на диване в своей части комнаты. Он снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы рубашки, и в тусклом свете торшера его лицо выглядело уставшим, но спокойным. Он сидел, откинувшись на спинку, сцепив пальцы на колене, и смотрел куда-то перед собой — не в телефон, а просто в пустоту, за которой, вероятно, скрывались тяжёлые мысли. Алья замерла на пороге, наблюдая за ним. В этом молчаливом, немного отстранённом Джихане было что-то такое, от чего её сердце сжалось с новой силой. Он всегда казался ей несгибаемым — и вдруг она увидела, как он просто сидит, уставший после долгого дня, в котором ему пришлось быть сильным за всех. За неё. За Дениза. За мать. За охрану. За всю эту огромную, сложную семью, которая смотрела на него как на опору. Он ещё не заметил её. Она стояла тихо, и, кажется, впервые за долгое время просто смотрела на мужа не как на защитника, не как на главу семьи, а как на человека, которому тоже нужна тишина. И чьё-то плечо. — Джихан, — тихо позвала она. Он поднял голову. Повернулся. И в его глазах, когда он увидел её, мелькнуло что-то тёплое, почти детское — облегчение, что она здесь, что она рядом, что этот длинный, полный тревог день наконец закончился. — Иди сюда, — сказал он негромко, и это прозвучало не как приказ, а как просьба. Алья прошла через комнату. Её шаги были бесшумными — ковёр приглушал звуки. Она села рядом с ним на диван, близко-близко, и, не говоря ни слова, обняла его. Он сразу притянул её к себе, одной рукой обнимая за талию, другой — за плечи. Она уткнулась лицом ему в шею, чувствуя запах его одеколона, смешанный с лёгкой усталостью, которая, казалось, исходила от самой его кожи. Он спросил, уснул ли Дениз. Алья молча кивнула, всё ещё прижимаясь щекой к его плечу. — Сразу, как только голова коснулась подушки, — прошептала она. — Сказал, что завтра будет исследовать сад с утра. Джихан усмехнулся, и от этой лёгкой, почти неслышной усмешки у неё внутри разлилось тепло. — Он у нас исследователь, — тихо сказал он. Она подняла голову, чтобы посмотреть на него. Их взгляды встретились. В полумраке комнаты, при свете одинокого торшера, его глаза казались глубокими, почти чёрными, но не холодными — нет. В них было что-то такое, от чего у неё перехватывало дыхание. Джихан медленно поднял руку и коснулся её щеки. Кончики пальцев скользнули по скуле, по виску, убирая выбившуюся прядь. Алья закрыла глаза, чувствуя, как это прикосновение прожигает её до самых костей. Он наклонился. Поцелуй был сначала нежным — почти невесомым, будто он боялся спугнуть её, будто она была сделана из самого тонкого стекла. Губы едва касались её губ, дразня, обещая что-то большее. Алья ответила. Не сразу — секунду она просто замерла, позволяя ему вести, а потом её пальцы сами нашли его рубашку, сжали ткань, притягивая ближе. Тогда поцелуй изменился. Стал глубже, напористее. В нём уже не было робости — только страсть, отложенная на потом, сдерживаемая долгие дни, и теперь вырвавшаяся наружу. Джихан прижал её к себе сильнее, одной рукой обнимая за талию, другой зарываясь в её волосы. Алья тихо выдохнула ему в губы, и этот выдох был похож на стон — тихий, почти неслышный, но он заставил его сердце биться быстрее. Он отстранился первым. Тяжело дыша, прижавшись лбом к её лбу. Их дыхание смешалось, горячее, прерывистое. В комнате было тихо — только их собственные сердца, которые, кажется, стучали в унисон. Джихан открыл глаза. Посмотрел на неё. Слишком долго, слишком пристально — будто впервые видел. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни игривости, ни тени того, что только что произошло между ними. Только искренняя, глубокая забота. Алья облизнула губы, всё ещё чувствуя его вкус. Горьковатый, терпкий, такой родной. Вместо ответа она просто посмотрела на него — долгим, тёмным взглядом, в котором читалось всё: и усталость, и благодарность, и желание, которое она прятала слишком долго. Джихан замер. Он ждал слов — но она не стала их произносить. Алья подалась вперёд и поцеловала его сама. Это был не тот нежный, почти невесомый поцелуй, что минуту назад. В нём было что-то решительное, почти дерзкое — будто она хотела сказать этим движением: я ещё здесь, я жива, и я хочу тебя. Её пальцы скользнули к вороту его расстёгнутой рубашки, сжали ткань, притягивая ближе. Джихан выдохнул ей прямо в губы — хрипло, сдержанно, но внутри него уже всё горело. Она не позволила ему отстраниться. Легко, почти невесомо, перекинула ногу и села сверху, устроившись у него на коленях. Диван скрипнул под их весом. Джихан инстинктивно поддержал её за талию — осторожно, помня о недавней операции, но его пальцы дрожали от напряжения. — Алья… — прошептал он, глядя на неё снизу вверх. Она снова поцеловала его — теперь уже не торопясь, смакуя каждое движение. Её ладони легли ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце под рёбрами — слишком быстро, слишком громко. Джихан провёл руками по её спине, по бёдрам, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между ними. В комнате было тихо — только дыхание, только шёпот имён, только мягкий свет, который рисовал их тени на стенах. Алья расстегнула ещё одну пуговицу на его рубашке, потом ещё. Провела ладонью по его ключицам, по груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами. Джихан закрыл глаза на секунду, будто пытался взять себя в руки, но когда она наклонилась и поцеловала его в шею — чуть ниже кадыка, туда, где билась жилка, — он сдался окончательно. Джихан открыл глаза — и в них уже не было ни сомнений, ни контроля. Только желание, приправленное нежностью, и страх причинить боль, который он подавлял изо всех сил. — Алья, — прошептал он хрипло, — если будет больно… ты скажи. — Не будет, — ответила она, касаясь губами его губ. — С тобой — не будет. Он осторожно, будто она была соткана из самого тонкого стекла, перехватил её за талию, помогая спуститься с колен, и уложил на диван. Алья оказалась на спине, волосы рассыпались по подушке, глаза смотрели на него сверху вниз — доверчиво, смело, любяще. Джихан навис над ней, опираясь на локти, стараясь не давить. Его пальцы скользнули по краю её майки — мягкой, домашней, которая так много значила для него в этой простоте. Она сама потянула ткань вверх, помогая ему, и через секунду майка полетела на пол. Он замер. На мгновение, всего на мгновение, его взгляд скользнул по её груди — нежно, с восхищением, с той самой жадностью, которая не имеет ничего общего с похотью. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. И, может быть, так оно и было — после всего, что случилось, каждый миг рядом с ней казался первым. — Ты такая красивая, — выдохнул он, проводя кончиками пальцев по ключицам, по плечам, по изгибу груди. Алья выгнулась навстречу его рукам, закрывая глаза. Он наклонился и поцеловал её — в шею, в плечо, в ложбинку между грудью. Медленно, смакуя, будто пытался запомнить вкус её кожи навсегда. Алья тихо застонала, пальцами вцепившись в его волосы. Потом он спустился ниже. Его губы скользили по её животу — мягко, почти невесомо. Алья чувствовала, как дрожат его руки, когда он касался её тела, как осторожно он обходил места, где ещё не до конца зажили швы. И вдруг он остановился. Там, где пуля вошла в её тело, остался рубец — ещё свежий, розовый, некрасивый. Джихан смотрел на него долго, слишком долго. Алья напряглась, хотела прикрыться, отвести его руку — но он не позволил. — Не надо, — прошептал он. — Не прячь это. Он наклонился и поцеловал шрам. Алья замерла. В горле встал комок. Он целовал это место снова и снова — нежно, благоговейно, будто пытался залечить поцелуями то, что не могла зашить ни одна операция. — Прости, — сказал он глухо, уткнувшись лицом в её живот. — Прости, что не уберёг. — Джихан… — она провела рукой по его волосам, и в её голосе дрожали слёзы. — Я буду целовать этот шрам каждый день, — сказал он, поднимая голову. — Пока он не перестанет напоминать тебе о боли. Пока не начнёт напоминать только о том, как сильно я тебя люблю. Алья не выдержала. Она притянула его к себе, целуя в губы — мокро, солоно от слёз, которые наконец потекли. — Я люблю тебя, — прошептала она между поцелуями. — Люблю. Он прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. — Я никому не позволю больше причинить тебе боль. Слышишь? Никому. — Слышу. — ответила она. Он снова поцеловал шрам — в последний раз, медленно, прежде чем подняться к её губам. Их тела сплелись в полумраке комнаты, при свете догорающих углей и тихого дыхания, которое с каждым мигом становилось всё чаще, всё громче. Но это был не просто порыв страсти. Это было исцеление. Друг друга. Собой. Он снял джинсы — быстро, почти нетерпеливо, но в каждом движении чувствовалась та самая осторожность, когда боишься сломать то, что дороже жизни. Вернулся к ней, навис, опираясь на локти, и снова поцеловал — в губы, в щёку, в уголок рта. — Я люблю тебя, — прошептал он, входя в неё. Медленно. Нежно. Так, будто время для них остановилось. Алья выдохнула — долгим, прерывистым звуком, в котором смешались и облегчение, и желание, и та тихая боль, которую он не мог забрать, но мог разделить. Её пальцы вцепились ему в плечи, не царапая — просто держась, будто за спасательный круг. Джихан замер на секунду, давая ей привыкнуть. Его лоб прижался к её лбу, дыхание смешалось. — Всё хорошо? — спросил он хрипло. — Да, — едва слышно ответила она. — Не останавливайся. Он начал двигаться — плавно, ритмично, каждый раз возвращаясь к её губам. Алья стонала под ним — тихо, сдавленно, не выпуская его из объятий. Эти стоны были негромкими, почти шёпотом, но в них было столько чувства, что у Джихана сжималось сердце. Он целовал её лицо — лоб, веки, нос, губы. Скулы, подбородок, ямочку над верхней губой. Снова и снова, будто пытался запомнить каждый миллиметр. — Ты моя, — прошептал он, ускоряясь совсем чуть-чуть. — Только моя. — Твоя, — выдохнула она в ответ, и в этом слове было столько покорности и силы одновременно, что он едва сдержал стон. Он уткнулся лицом в её шею, целуя тонкую кожу, чувствуя, как бьётся её пульс — быстро, горячо, в унисон с его собственным сердцем. Алья обвила его ногами, притягивая ближе, и он вошёл глубже — всё так же осторожно, помня о её недавней ране, но уже не в силах сдерживать себя полностью. — Джихан… — прошептала она, и это имя прозвучало как молитва. Он поднял голову, посмотрел на неё. В полумраке комнаты её глаза блестели — не от слёз, от того особого света, который зажигается только в такие моменты. Он снова поцеловал её — долго, глубоко, и в этом поцелуе было всё: и благодарность, и страсть, и обещание, что он никогда её не отпустит. Их тела двигались в унисон, и в этом ритме не было ничего, кроме правды. Самой простой и самой главной. Они живы. Они вместе. И это было важнее всех слов. Джихан откинулся на спинку дивана, опираясь на локти, и позволил ей вести. Это был редкий момент — он, всегда контролирующий всё и всех, сейчас полностью доверился ей. Её ритму. Её желанию. Алья села сверху, прикусила губу и посмотрела на него сверху вниз — с той самой смесью нежности и власти, от которой у него перехватывало дыхание. Её волосы рассыпались по плечам, касались его груди, и он, не в силах сдержаться, провёл ладонями по её бёдрам, помогая двигаться. — Ты прекрасна, — прошептал он, глядя на неё заворожённо. Она не ответила. Только улыбнулась — той улыбкой, которую он видел только в самые интимные моменты, и начала двигаться. Медленно. Плавно. Так, как хотела она. Джихан закрыл глаза на секунду, позволяя ощущениям захлестнуть его. Каждое её движение отзывалось в нём глубоким, тягучим удовольствием. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её дыхание становится чаще, как её пальцы впиваются ему в плечи, ища опору. — Алья… — выдохнул он, открывая глаза. Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё: любовь, страсть, облегчение, сила. Она руководила сейчас не только их телами — она забирала обратно свою жизнь, свою власть над собой. Размеры Джихана полностью заполняли её, и она двигалась в такт, ловя каждое ощущение, каждый толчок удовольствия, который проходил сквозь неё. Её стоны стали громче, свободнее — в них не было больше сдерживающей боли, только наслаждение и освобождение. Она ускорилась, и он, не выдержав, притянул её к себе, целуя в губы — жадно, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами. Алья застонала ему в рот, и её тело напряглось, приближаясь к пику. — Не останавливайся, — прошептал он. — Пожалуйста. Она и не думала останавливаться. Она вела их обоих к той черте, за которой не было ничего, кроме них двоих, и когда наконец достигла её — вся выгнулась, замерла на секунду, а потом рухнула ему на грудь, дрожа от послевкусия. Джихан обнял её, прижимая к себе, и сам нашёл освобождение следом, тихо зарычав ей в волосы. Они сидели так, обнявшись, и тишина комнаты больше не была пустой. Она была наполнена их дыханием, их теплом, их любовью, которая прошла через огонь и воду и стала только крепче.

***

Следующее утро началось не с кофе и не с объятий. Джихан поднялся затемно, когда Алья ещё спала, укрывшись одеялом с головой. Он долго стоял у кровати, глядя на неё — на разметавшиеся по подушке волосы, на безмятежное лицо, на которое наконец вернулся покой. Поцеловал её в плечо, накрыл одеялом плотнее и бесшумно вышел из комнаты. В офисе его уже ждал Эрол — с планшетом, картой и выражением человека, который не сомкнул глаз всю ночь. — Доброе утро, — тихо сказал Джихан, проходя мимо. — Докладывай. — Охрана переведена на усиленный режим. Периметр проверен. Камеры работают, но есть мёртвые зоны с восточной стороны — я распорядился добавить посты. — Добавь. И проверь всех, кто стоит на этих постах. Лично. Каждого. Эрол кивнул. — Я уже начал. Джихан спустился вниз, прошёл по коридорам особняка, вышел во двор. Утро было холодным, туман стелился по земле, делая очертания деревьев размытыми. К нему подошёл начальник охраны — пожилой, седой мужчина, который служил семье Альбора ещё при отце Джихана. — Джихан Бей, мы всё проверили. Всё чисто. — Значит, плохо проверяли, — жёстко ответил Джихан, не оборачиваясь. — Ещё раз. Постоянно проверяйте. Мужчина кивнул и ушёл выполнять приказ. Джихан остался на вышке один. Сжал перила так, что побелели костяшки. — Где ты, Фейаз? — прошептал он в туман. — Я чувствую, что ты рядом. Но не вижу.

***

Через час он сел в машину. — В тюрьму, — коротко бросил он водителю. Эрол, сидевший на переднем сиденье, обернулся. — К Мерьем? — Да. Она тоже в опасности. Фейаз не забыл о ней. И если он не может добраться до нас, он ударит через неё. — Мы уже усилили охрану. — Недостаточно. Я хочу сам с ней поговорить. Машина выехала за ворота. Джихан смотрел в окно, но не видел пейзажа — он просчитывал ходы, взвешивал риски, перебирал в голове имена, лица, возможных предателей. — Эрол, — сказал он внезапно. — Как продвигается дело с освобождением Мерьем? Эрол оживился. — Есть хорошие новости. Я нашёл способ вытащить её. Мы подготовили апелляцию с новыми обстоятельствами — тот самый человек, который дал показания против неё, отозвал свои слова. Плюс мы нашли свидетеля, который видел, что Боран первым направил оружие. Джихан повернул голову. — Насколько реально? — Очень реально. Прогнозы отличные. Если суд примет наши документы, в течение недели она может выйти под подписку о невыезде. Джихан молчал несколько секунд. Потом кивнул. — Сделай всё, чтобы это случилось. Я хочу, чтобы она была на свободе, пока Фейаз ещё дышит. — Понял.

***

Тюрьма встретила его холодом металла и запахом казёнщины. Джихана провели в комнату для свиданий — небольшое помещение со столами и стульями. Он сел на стул, положил руки на стол и стал ждать. Через несколько минут дверь с той стороны открылась. Вошла Мерьем. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, лицо побледнело, но взгляд оставался живым, острым. Увидев Джихана, она чуть заметно улыбнулась и села напротив. — Джихан, — её голос был тихим, но твёрдым. — Ты приехал. — Как ты здесь? — спросил он без предисловий. — Держусь. — Мы работаем над твоим освобождением, — сказал Джихан. — Эрол говорит, что в течение недели ты можешь выйти. Мерьем опустила глаза на свои руки, сжатые на столе. — В течение недели… — повторила она тихо, будто пробуя эти слова на вкус. — Я уже и не надеялась. — Зря, — ответил Джихан. — Я не бросаю своих. Она подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что-то похожее на боль — не физическую, ту, что годами копилась внутри. — Своих… — усмехнулась она горько. — Джихан, я уже не знаю, кто я для тебя. И для себя тоже. — Ты — человек, который спас мне жизнь, — сказал он без тени сомнения. — И я не позволю, чтобы тебя сломали ни закон, ни люди вроде Фейаза. При имени Фейаза Мерьем вздрогнула. Её пальцы побелели, вцепившись в край стола. — Он приходил сюда? — спросил Джихан, заметив её реакцию. — Нет. Но его люди передавали… угрозы. Через надзирателей, через других заключённых. Однажды в столовой меня ударили — предупредили, что это только начало. Джихан сжал кулак. Его лицо стало каменным. — Почему ты не сказала сразу? — А что бы это изменило? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты бы приехал, устроил скандал, перевёл бы меня в другую тюрьму… а он бы всё равно меня нашёл. Фейаз не тот, кто сдаётся. — Я тоже, — жёстко ответил Джихан. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Когда выйдешь, я отправлю тебя в безопасное место. За город, подальше от глаз. Никто не узнает, где ты. — А Алья знает? — спросила Мерьем неожиданно. Джихан на секунду замер. — Нет. Это моя ответственность. Мерьем покачала головой. — Ты не меняешься, Джихан. Всё тащишь на себе. — Я скажу ей, когда придёт время. Сейчас у неё и так слишком много боли. Мерьем опустила взгляд. Тишина повисла между ними, тяжёлая, но не враждебная. Скорее — усталая. — Как она? — спросила Мерьем тихо. — Держится, — ответил Джихан. Мерьем закрыла глаза на секунду, и Джихан увидел, как дрогнули её ресницы. — Прости меня, — прошептала она. — Из-за меня это всё началось. Из-за моего прошлого, из-за Фейаза, из-за Борана… — Не бери на себя чужую вину, — перебил Джихан. — Каждый выбирает свою дорогу. Мерьем снова посмотрела на него — долгим, внимательным взглядом. — Когда я выйду… я хочу начать новую жизнь. Там, где меня никто не знает. Без прошлого. Без страха. — Ты её получишь, — пообещал Джихан. — Я обещаю. Она слабо улыбнулась — впервые за всё время их разговора. — Знаешь, Джихан… иногда я жалею, что мы не сложились. Но глядя на то, как ты сражаешься за Алью, как бережёшь Дениза… я понимаю, что всё правильно. Ты нашёл ту, ради кого стоило жить. Джихан не ответил. Только кивнул — коротко, сдержанно. Разговор подходил к концу. Охранник уже стоял у двери, готовый увести Мерьем обратно в камеру. — Джихан, — сказала она, вставая. — Будь осторожен. — До встречи, — сказал он. Дверь за ней закрылась. Джихан остался один в пустой комнате для свиданий. Сжал кулаки, разжал. В голове крутилось одно и то же: неделя. Всего неделя, чтобы убрать Фейаза с дороги и дать Мерьем шанс начать сначала. Он вышел на улицу, где его ждала машина. Эрол стоял у капота, проверяя телефон. — Ну? — спросил он. — Готовь всё к освобождению, — сказал Джихан, садясь в машину. — Чем быстрее она выйдет, тем быстрее мы выманим Фейаза из тени. — Думаешь, он клюнет? — Он ждёт этого момента, — ответил Джихан, глядя в окно. — И мы будем ждать. Но теперь — на нашей территории. Машина тронулась, увозя его обратно в особняк, к семье, ради которой он был готов на всё. А в кармане его пальто лежал листок с записями — новые имена, новые ниточки, ведущие к Фейазу. Джихан перечитал их ещё раз, потом сложил и спрятал. — Ещё немного, — прошептал он. — Ещё немного, и я найду тебя.

***

Через пару дней Алья вернулась на работу. Это было её решением — не Джихана, не Садакат, не Наре. Она сама настояла, несмотря на беспокойство мужа и тревожные взгляды охраны. Сидеть в четырёх стенах, даже таких высоких и надёжных, было не для неё. Ей нужно было слышать дыхание пациентов, держать в руках стетоскоп, подписывать карты и чувствовать, что жизнь продолжается. Что она сама продолжается. Дениз тоже вернулся в детский сад при больнице — тот самый, который Джихан построил специально для него. Стеклянные стены, мягкие игрушки, воспитатели, которые знали его по имени, и главное — мама рядом, этажом выше. Дениз любил этот сад. И Алья была спокойна, когда он там. Но спокойствие было обманчивым. Каждый день, каждую минуту за ними следили. Охрана — трое мужчин, которых Джихан отобрал лично, — ходила за Альей по пятам. С ней в кабинет. С ней в столовую. С ней в операционную — там они оставались за дверью, но держали руку на кобуре. Дениза тоже не оставляли одного: няня, проверенная, надёжная, всегда была рядом, а на территории сада — своя охрана. Джихан проверял всё каждый день. Отчёты, записи камер, лица прохожих. Но Фейаз затаился. Слишком тихо. Слишком надолго. Это пугало сильнее, чем открытая угроза.

***

Вечер опускался на город рано. В пять часов небо уже было тёмно-синим, фонари зажглись, бросая жёлтые круги на мокрый асфальт. Алья задержалась — сложный пациент, долгие перевязки. Она вышла из больницы на двадцать минут позже обычного, уставшая, но с чувством выполненного долга. Дениз ждал её в холле, сидя на скамейке с няней и листая книжку про динозавров. — Мама! — закричал он, увидев её, и бросился навстречу. Алья присела, обняла сына, поцеловала в макушку. — Ты готов ехать домой? — Да! Бабушка обещала сегодня показать мне старые фотографии папы, когда он был маленький. Говорит, он был такой смешной! — Поверю на слово, — улыбнулась Алья. Она взяла Дениза за руку, кивнула няне и охране, и они вышли на улицу. Машина ждала у входа — чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Охранник открыл заднюю дверь, пропуская Алью и Дениза внутрь. Всё было как обычно. Тысячу раз так уже было. Она уже протянула руку, чтобы помочь Денизу забраться, когда всё случилось. Рёв мотора. Белая машина без номеров вылетела из-за угла, взвизгнула шинами и резко затормозила прямо перед ними. Дверь распахнулась. Двое мужчин в чёрных масках выскочили наружу. Охрана среагировала мгновенно — но не успела. Первый охранник был сбит с ног ударом приклада, второй схватился за кобуру, но чья-то рука перехватила его запястье, выкручивая. Третий, тот, что стоял у машины, замер с пистолетом в руке, когда увидел направленный на него ствол. Всё решили секунды. — Алья Ханым, назад! — крикнул охранник, но было поздно. Один из нападавших схватил Дениза — маленькое тельце легко поднялось в воздух, мальчик закричал, забился, но рука была железной. — МАМА! — ДЕНИЗ! — Алья рванулась вперёд, но второй мужчина перехватил её, заламывая руку за спину. Она закричала от боли, но не отступила, пытаясь вырваться. — Быстро! — рявкнул тот, кто держал Дениза, и они вдвоём затащили их в машину. Алья услышала, как кто-то из охраны выстрелил — один раз, два. Но пули ушли в пустоту. Дверь захлопнулась. Белая машина рванула с места, визжа шинами, и через мгновение скрылась за поворотом. На асфальте осталась разбитая сумка Альи, рассыпавшиеся документы, её телефон с треснувшим экраном. И крик охранника в рацию: — Джихан Бей! Их забрали! Алью Ханым и Дениза! Машина белая, без номеров, ушла в сторону восточного выезда! А в особняке, за несколько десятков километров, Джихан, услышавший это сообщение, замер. Бросил телефон, выбежал во двор, вскочил в машину и нажал на газ так, будто сам ад гнался за ним по пятам. — ФЕЙАЗ! — закричал он, ударив кулаком по рулю. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! А в белой машине, на заднем сиденье, Алья прижимала к себе плачущего Дениза, сжимала его так крепко, как только могла, и шептала: — Тише, родной… Тише. Мама здесь. Всё будет хорошо. Мама здесь… Но её собственные руки дрожали. А мужчина на переднем сиденье, тот, кто, казалось, руководил похищением, снял маску и обернулся. — Здравствуй, Алья. Давно не виделись. Это было лицо, которого она не знала. Но ледяная улыбка говорила сама за себя. — Фейаз, — выдохнула она. — Он самый, — ответил он, и машина ускорилась, унося их в неизвестность.

***

Джихан вылетел из машины, едва она успела остановиться. Дверца распахнулась, ударившись о бордюр, но он не заметил. Не слышал ни звука, кроме бешеного стука собственного сердца, которое готово было разорвать грудную клетку. — ГДЕ ОНИ?! — заорал он, подбегая к месту, где ещё минуту назад стояла его семья. Асфальт был усеян осколками — разбитый телефон Альи, её сумка, рассыпанные документы, чья-то кепка, потерянная в суматохе. Джихан схватил первого попавшегося охранника за ворот и с силой прижал к машине. — КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО?! Я СПРАШИВАЮ ТЕБЯ, КАК?! Охранник побледнел, не смея выдохнуть. — Джихан Бей… они были в масках, белая машина, без номеров… мы не успели… — НЕ УСПЕЛИ?! — заревел Джихан и с размаху ударил охранника в лицо. Тот пошатнулся, но удержался на ногах, не смея поднять руку. — Я ВАМ ДОВЕРИЛ САМОЕ ДОРОГОЕ! А ВЫ? ВЫ, МРАЗИ, ПРОСТО СМОТРЕЛИ, КАК ИХ УВОЗЯТ?! Он схватил второго, того, кто стоял ближе к месту, где похитили Дениза. — ПОЧЕМУ ВЫ НЕ УБИЛИ ИХ?! — Джихан отшвырнул охранника, развернулся к третьему. — У ВАС БЫЛО ОРУЖИЕ! ВЫ СТРЕЛЯЛИ?! КУДА ВЫ СТРЕЛЯЛИ?! — Мы стреляли, Джихан Бей… но они уехали, мы не попали… — НЕ ПОПАЛИ? — Джихан схватил его за горло, прижав к капоту своей машины. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ИЗ-ЗА ТВОИХ КРИВЫХ РУК МОЙ СЫН СЕЙЧАС..., — ГОЛОС ДРОЖАЛ, — А ТЫ МНЕ ГОВОРИШЬ «НЕ ПОПАЛИ»?! Он замахнулся снова, но чья-то рука перехватила его. — Джихан! Остановись! Эрол. Он приехал следом, услышав сообщение по рации, и теперь стоял рядом, сжимая плечо друга. — Джихан, хватит. Они тебе не враги. Они сделали всё, что могли. Сейчас нужно искать, а не бить своих. Джихан вырвался, тяжело дыша. Его кулаки были в крови — не чужой, своей. Он разбил костяшки о машину, пока бил, но не чувствовал боли. — Найди мне эту машину, — сказал он тихо, страшно. — Найди мне Фейаза. И я сам вырву ему сердце. Слышишь, Эрол? САМ. — Мы найдём, — пообещал Эрол. — Я уже поднял все камеры в городе. Дорожная полиция перекрыла выезды. Мы найдём. Джихан отвернулся, посмотрел на разбитый телефон Альи. Он упал экраном вверх, и на нём — их совместное фото, где Алья смеётся, а Дениз целует её в щёку. Он наклонился, поднял телефон, сжал в руке. Стекло треснуло ещё сильнее, врезаясь в пальцы. — Я убью его, — прошептал он снова, и в этом шёпоте было столько холода, что стоящий рядом Эрол поёжился. — Клянусь вам обоим, я убью его. — Джихан, нам нужно ехать. Я разослал ориентировки. Люди уже проверяют все пути отхода. Джихан кивнул, не глядя. Сунул разбитый телефон Альи в карман, рядом со своим. Подошёл к машине, сел за руль. — Я сам поведу. — Но ты в таком состоянии… — Я СКАЗАЛ — САМ! — рявкнул он. Эрол не спорил. Молча сел рядом. Машина сорвалась с места, оставляя позади место похищения, двух избитых охранников и разбросанные вещи, которые уже собирали в пакеты для улик. А впереди была только одна цель — найти. Спасти. Убить. — Держись, Алья, — прошептал Джихан, вдавливая педаль газа в пол.

***

Склад встретил их холодом и запахом ржавчины. Высокие потолки терялись в темноте, где-то капала вода, и этот звук казался единственным живым в этом мёртвом месте. Фейаз вышел из машины первым, огляделся, довольно кивнул. — Заносите, — бросил он своим людям. Алью выдернули из машины грубо, не церемонясь. Она попыталась вырваться, но руки были крепко схвачены. Дениза нёс один из бандитов — мальчик затих, только всхлипывал, прижимая к груди игрушечного динозавра, которого успел схватить в садике. — Не трогайте его! — крикнула Алья. — Он ребёнок! Вы что творите?! Её толкнули вперёд, и она споткнулась, упав на колени. Дениз рванулся из рук похитителя, закричал: — МАМА! НЕ ТРОГАЙТЕ МАМУ! — Заткни сопляка! — рявкнул один из бандитов, но Фейаз поднял руку. — Не надо. Пусть кричит. Это добавляет атмосферы. Он подошёл к Алье, наклонился, взял её за подбородок, заставляя смотреть вверх. — Ты думала, что спряталась, да? — тихо сказал он. — Думала, что этот твой Джихан построил вокруг тебя неприступную крепость? Алья молчала, только смотрела на него с ненавистью. Он резко разжал пальцы и с размаху ударил её по щеке. Звук пощёчины разнёсся по пустому складу, как выстрел. Алья охнула, отлетев в сторону, приложившись плечом о бетонный пол. — МАМА! — закричал Дениз, вырываясь с новой силой. Он пинал ногами, царапался, кусался, как маленький дикий зверёк. — УБЕРИТЕ РУКИ ОТ МОЕЙ МАМЫ! ПЛОХИЕ ДЯДИ! МАМА, МАМА! Алья, не обращая внимания на боль, подползла к сыну, обняла его, прижала к себе. — Тише, маленький, тише, — шептала она сквозь слёзы, целуя его в макушку. — Всё будет хорошо. Мама здесь. Я с тобой. Дениз рыдал, обхватив её шею руками, и Алья чувствовала, как дрожит его маленькое тельце. Она сама дрожала — от страха, от холода, от бессилия. Но она держалась. Ради него. Фейаз смотрел на них сверху вниз, без всякого выражения. Потом кивнул своим. — В ту комнату. И заприте. Их затащили в маленькое помещение без окон — бывшую подсобку, где пахло плесенью и старым машинным маслом. Бросили на пол, как мусор. Дверь захлопнулась. Алья осталась на коленях, обнимая сына. Дениз плакал уже тише — устал, замерз, испугался. Она укачивала его, гладила по голове и шептала что-то бессвязное, лишь бы он слышал её голос. — Мамочка… — прошептал он наконец. — Папа найдёт нас? — Папа обязательно найдёт, — ответила Алья. — Он всегда находит. Ты же знаешь. — Я хочу к папе, — всхлипнул Дениз. — Скоро, родной. Скоро. Она прижала его к себе крепче, чувствуя, как стучит его сердечко. И думала о Джихане. О том, как он сейчас мечется по городу, сходит с ума, ищет их. О том, что он найдёт. Он всегда находит. Но в темноте склада, где не было слышно ничего, кроме капели и собственного дыхания, надежда казалась такой хрупкой. — Джихан, — прошептала Алья в пустоту. — Пожалуйста. Успей. А на улице, за стенами склада, начинался дождь. Тяжёлые капли били по ржавой крыше, заглушая всё вокруг. И никто не знал, где искать эту забытую богом и людьми точку на карте, куда Фейаз бросил свою добычу.

***

Дождь лил как из ведра. Холодный, осенний, бесконечный. Он заливал дороги, смывал следы, превращая и без того безнадёжные поиски в настоящий кошмар. Десятки машин, сотни людей — вся организация Альборы была поднята на ноги. Они прочёсывали город, окраины, заброшенные деревни, старые трассы. Но Фейаз словно растворился. Никто не спал этой ночью. Эрол сидел в офисе, раз за разом пересматривая записи камер с последних часов. Кайа выехал на северный выезд — перекрывать все дороги. Шахин координировал людей. Садакат, узнав о похищении, упала в кресло, зажала рот рукой, чтобы не закричать, и просидела так несколько часов, глядя в одну точку. Наре звонила каждые пять минут, срывая голос. Но ответа не было. Джихана никто не видел. Он отключил телефон, не отвечал на вызовы, не брал рацию. Сразу после разговора с охраной он уехал в неизвестном направлении, и даже Эрол не знал, где его искать. — Он найдёт их, — сказал Эрол Шахину, когда тот спросил. — Или умрёт. Третьего не дано.

***

Машина Джихана остановилась у старого обрыва, того, что нависал над рекой, в том месте, где город заканчивался и начиналось ничто. Сюда вели старые, забытые дороги, здесь даже связь не работала. Но Джихан знал это место — в детстве они приезжали сюда с отцом. Тогда ему казалось, что это край мира. Сейчас он чувствовал то же самое. Он вышел из машины, не закрыв дверь. Дождь сразу же пропитал его одежду насквозь, прилипил волосы ко лбу, залил глаза. Он сделал несколько шагов вперёд, к самому краю обрыва, и остановился. Внизу шумела река — тёмная, быстрая, безразличная к человеческой боли. — АЛЬЯЯЯЯ! — закричал он в ночь, и голос его разорвал тишину, смешался с шумом дождя, ударился о скалы и рассыпался в пустоте. — АЛЬЯЯЯЯ! Он кричал до хрипоты, до боли в горле, срывая голосовые связки. Кричал так, будто она могла услышать его за сотни километров. Джихан упал на колени. Земля была мокрой, холодной, грязной. Он не чувствовал этого. Он сжимал руками глину, в которой тонули пальцы, и смотрел в темноту. — Где вы? — прошептал он, и голос его сломался. — Где ты, Алья? И вдруг — тело перестало слушаться. Плечи дрогнули. Джихан, тот самый Джихан, которого боялись враги, перед которым трепетали люди, закрыл лицо руками и заплакал. Слёзы смешались с дождём, и никто не узнал бы, плачет он или просто промок до нитки. Но его спина ходила ходуном, и плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он просидел так несколько минут, а может, час. Время потеряло смысл. Потом, не поднимаясь с колен, он достал телефон. Экран был мокрый, пальцы не слушались. Он нажал на единственный номер, который помнил наизусть. — Эрол, — голос его был низким, хриплым, мёртвым. — Ничего не нашли? — Нет, Джихан. Но мы не остановимся. — Не останавливайтесь. Я… я приеду. Держите меня в курсе. Он сбросил звонок. С трудом поднялся на ноги. В машине было сухо, и эта сухость показалась ему оскорбительной — как будто жизнь продолжалась, пока его мир рушился. Он сел за руль, посмотрел на свои руки — дрожащие, грязные, с разбитыми костяшками. Посмотрел в зеркало — на свои красные глаза, на прилипшие волосы, на лицо, которого он сам не узнавал. — Я найду вас, — сказал он себе. — Клянусь. Я найду. Машина тронулась, увозя его обратно в город, где его ждала пустота и бесконечные звонки без ответа. А дождь всё лил, и казалось, что он не кончится никогда. И что эта ночь будет длиться вечность.

***

Всю ночь они искали. Перевернули каждый заброшенный дом, каждую старую ферму, каждый склад на окраинах города. Эрол координировал поиски, не смыкая глаз. Кайа со своими людьми прочёсывал восточное направление. Шахин — западное. Дорожная полиция перекрыла все выезды из города, но Фейаз, видимо, выбрал путь, о котором никто не подумал — через старые, заброшенные дороги, которых уже не было на картах. Джихан не вернулся в особняк. Он метался по городу, останавливаясь у каждого поста, у каждого блокпоста, хватая за грудки полицейских и своих людей, требуя новостей. Но новостей не было. — Мы найдём, Джихан Бей, — повторяли ему. — Мы не остановимся. Но он уже не верил. Под утро, когда небо начало сереть, а дождь наконец стих, Эролу позвонил один из его людей. — Есть зацепка. Старый склад в промзоне, на юго-востоке. Туда ведут следы шин — такие же, как на месте похищения. И вокруг ни души, слишком тихо. Эрол не стал звонить Джихану — он сам был уже в машине и через десять минут подъехал к складу. Снаружи ничего не выдавало присутствия людей. Ржавые ворота, облупившаяся краска, битые стёкла. Но у чёрного входа стоял человек — оглядывался по сторонам, курил, держа руку в кармане куртки. — Он здесь, — прошептал Эрол в рацию. Через пятнадцать минут на место подтянулись все: Кайа, Шахин, люди охраны. И Джихан. Он приехал последним, заглушил двигатель в сотне метров, прошёл остаток пути пешком, не издавая ни звука. В его глазах горел холодный огонь. — Периметр? — спросил он шёпотом. — Двое у входа, — ответил Эрол. — Скорее всего, внутри ещё трое. Фейаз с заложниками в глубине здания, в бывшей подсобке без окон. — План? — Мы заходим с двух сторон. Я с группой — через главный вход, ты с Кайей — через чёрный ход. Тихо. Без шума. Если они поймут, что их взяли в кольцо, начнут палить — и тогда заложники пострадают. Джихан кивнул. Достал пистолет, проверил магазин. Пальцы не дрожали. Он был спокоен — той страшной, звериной спокойностью, которая бывает перед решающим броском. — По моей команде, — сказал он. Всё пошло не по плану. Группа Эрола, заходя с главного входа, наткнулась на часового раньше времени. Тот успел выстрелить — пуля ушла в потолок, но шум разнёсся по всему складу. — В укрытие! — крикнул Эрол, и в следующую секунду воздух разорвали автоматные очереди. Люди Фейаза выскакивали из темноты, стреляли на подавление, пытаясь сдержать натиск. Но их было слишком мало против обученных людей Альборы. — Сдавайтесь, ублюдки! — кричал Кайа, пробиваясь вперёд. Джихан, услышав стрельбу, бросил план и побежал. Он прорвался через чёрный ход, застрелив одного из охранников на пути, и выскочил в главный зал склада как раз в тот момент, когда Фейаз, выругавшись, схватил Алью за шиворот и выволок из подсобки. — СТОЙТЕ! — заорал Фейаз, прижимая пистолет к голове Дениза. Маленький мальчик висел в его руке, как кукла, бледный, молчаливый, с широко открытыми от ужаса глазами. — ЕЩЁ ОДИН ВЫСТРЕЛ — И РЕБЁНОК МЁРТВ! — НЕТ! — закричала Алья, пытаясь вырваться, но второй человек держал её за руки. — ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ! — рявкнул Джихан, поднимая руку. — НЕ СТРЕЛЯТЬ! Все замерли. Эрол опустил пистолет. Кайа выругался сквозь зубы. Фейаз, пятясь к выходу, тащил за собой Дениза. Второй похититель вёл Алью, приставив ствол к её виску. — Вы не уйдёте, — сказал Джихан, шагая вперёд, не опуская оружия, но и не стреляя. — Отпусти их, Фейаз. Это не их война. — Ошибаешься, — усмехнулся Фейаз. — Ты сделал их частью этой войны. И теперь они умрут, если ты не отойдёшь. Джихан остановился. Метрах в десяти от врага. Между ними — только холодный бетонный пол и запах пороха. — Отойди, — повторил Фейаз. Алья закричала. Дениз заплакал, забился, но Фейаз держал его железной хваткой. — ОТОЙДИ! — заорал Фейаз, и Джихан, впервые в жизни, подчинился. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Опустил пистолет. — Отпусти их, — повторил он тихо. — Я дам тебе уйти. — Поздно, Джихан, — ответил Фейаз, продолжая отступать к выходу. — Теперь они поедут со мной. Он выволок Дениза на улицу, к машине. Второй похититель затолкал Алью на заднее сиденье. Дениза бросили рядом, дверь захлопнулась. Машина взревела двигателем и сорвалась с места, визжа шинами, вылетела за ворота и исчезла в предрассветном тумане. Джихан побежал к своей машине. Кайа — за ним. Машина рванула с места, обгоняя остальных. Джихан вдавил педаль в пол, не видя ничего перед собой, кроме тумана и дороги, по которой уехали те, кто держал в руках его сердце. А впереди, в белой машине, Алья сжимала Дениза, прижимала его к себе, закрывая своим телом. Фейаз достал пистолет и, не оборачиваясь, высунул руку в окно. Выстрел — пуля ушла в молоко, но следующая пробила лобовое стекло машины Джихана. — Уходи в сторону! — крикнул Кайа, но Джихан и не думал сворачивать. Он шёл на таран, сокращая расстояние, не обращая внимания на пули, которые выли рядом с его ушами. В машине Фейаза творился ад. Алья, прижавшись к дверце, обнимала Дениза, но глаза её лихорадочно шарили по салону в поисках чего-нибудь, что могло стать оружием. И вдруг под сиденьем впереди она увидела красный баллон. Огнетушитель. Её сердце забилось быстрее. — Дениз, — прошептала она, быстро пристёгивая его ремнём к сиденью. — Закрой глазки, милый. Что бы ни случилось — не открывай. — Мама… — Закрой. Пожалуйста. Мальчик зажмурился, прижав к груди динозавра. Алья сделала глубокий вдох. Схватила огнетушитель за ручку, подняла его над головой и с размаху ударила Фейаза по голове. Удар пришёлся в висок. Фейаз охнул, выронил пистолет, машину повело в сторону. Завизжали шины, послышался скрежет металла. Водитель, тот, что сидел за рулём, закричал, пытаясь выровнять управление, но Алья уже не остановилась. Она накинула ему на шею ремень безопасности, перекинула через плечо и рванула на себя. Мужчина захрипел, схватился за горло, машина резко дёрнулась и встала. — Выходим! — крикнула Алья, отстёгивая Дениза. Она вытолкнула его из машины, сама вывалилась следом, хватая сына за руку. — Беги! — крикнула она, поднимая его на ноги. — Беги к папе, быстро! Дениз, не понимая, что происходит, бросился вперёд, туда, где, спотыкаясь, уже бежал к ним Джихан. Мальчик бежал так быстро, как только могли нести его маленькие ноги, и через несколько секунд Джихан уже подхватил его на руки, прижал к себе, закрывая спиной. — Папа! Папа! — кричал Дениз, обхватывая его шею. Алья не успела. Она сделала несколько шагов вслед за Денизом, но чья-то рука схватила её за лодыжку. Она упала лицом в гравий, ободрав ладони. — А ну стоять, сука! — прохрипел Фейаз, выбираясь из машины. Кровь текла по его лицу, но он держался на ногах. Алья извернулась, ударила его ногой в колено — неудачно. Фейаз пошатнулся, но не упал. Она вскочила и побежала. Она побежала к обрыву. — АЛЬЯ! — закричал Джихан, отпуская Дениза и бросаясь за ней. Фейаз — следом. Она бежала быстро, не оглядываясь, спотыкаясь о камни и корни, чувствуя, как с каждым шагом земля становится всё мягче, как приближается край. Обрыв. Внизу — голубая, холодная река, быстрая, как время. Алья замерла на краю, тяжело дыша. Фейаз приближался, и в его руке снова блеснул пистолет — второй, запасной. — Куда ты побежала, Алья? — крикнул он, останавливаясь в нескольких метрах. — Прыгнешь? Прыгай. Там смерть такая же верная, как от моей пули. Она посмотрела назад. Джихан бежал к ней, но расстояние было слишком большим. Она посмотрела вниз. Холодная вода. Быстрое течение. Шанс выжить — небольшой. Но шанс. Фейаз оказался быстрее. Он рванул вперёд, схватил Алью за волосы, рванул назад, приставив пистолет к её виску. Холодный металл вдавился в кожу, и Алья замерла, чувствуя, как дрожит его рука — от ярости, от боли, от бешенства. — СТОЙ! — заорал Фейаз, обращаясь к Джихану, который уже почти добежал. — СТОЙ, ИЛИ Я ВЫНЕСУ ЕЙ МОЗГИ! Джихан замер как вкопанный. Рука с пистолетом повисла вдоль тела. Глаза — бешеные, красные, но он остановился. — Отпусти её, — сказал он тихо, страшно. — Отпусти, и ты уйдёшь живым. — Живым? — Фейаз усмехнулся, и в этой усмешке было безумие. — Ты уже дважды обещал мне смерть, Джихан. Я тебе не верю. — Что ты хочешь? Говори. — Хочу, чтобы ты сдох, — прохрипел Фейаз. — Но сначала… принеси мне ребёнка. — НЕТ! — закричала Алья, дёрнувшись, но пистолет вжался в висок сильнее. — Джихан, не вздумай! Не отдавай ему Дениза! — Молчи, сука! — рявкнул Фейаз, дёрнув её за волосы. Джихан стоял неподвижно. В его глазах металась буря. Он смотрел на Алью, на пистолет у её головы, на руки, которые дрожали. Потом перевёл взгляд туда, где остался Дениз — с Кайей, в десятках метров отсюда, в безопасности. — ДЖИХАН, НЕ СМЕЙ! — заорала Алья, вырываясь. — НЕ ОТДАВАЙ ЕМУ СЫНА! ЛУЧШЕ УБЕЙ МЕНЯ! — Я сказал — ПРИНЕСТИ РЕБЁНКА! — заревел Фейаз, и в его голосе послышалось то самое безумие, когда человек уже не контролирует себя. Джихан медленно поднял пистолет. Навёл на Фейаза. Тот дёрнул Алью, прячась за её спиной. — Стреляй, и ты попадёшь в неё, — прошипел он. Джихан знал, что это правда. Расстояние слишком маленькое, рука дрожит, и любой выстрел — риск. — Я сказал — принеси ребёнка! — снова закричал Фейаз, и в этот момент Алья вдруг перестала сопротивляться. Замерла. Закрыла глаза. А потом — резко, сильно, отчаянно — дёрнулась в сторону, всем телом, вырываясь из захвата. Фейаз нажал на спуск — пуля ушла в небо, свистнув над ухом. Алья оттолкнула его руку, лягнула в колено и, не глядя, шагнула назад. В пустоту. — АЛЬЯ! — закричал Джихан, бросая пистолет и бросаясь вперёд. Фейаз, потеряв равновесие, попытался схватить её за руку — не успел. Алья упала спиной вниз, и серая вода реки приняла её в свои ледяные объятия. Джихан выстрелил не глядя. Пуля вошла Фейазу в висок, и тот, даже не вскрикнув, рухнул на землю, как подкошенный. Джихан уже не смотрел на него. Он прыгнул следом, даже не сняв обувь, не думая о себе. — АЛЬЯЯЯЯ! Вода ударила в лицо ледяным холодом, перехватила дыхание. Он ушёл под воду, открыл глаза — мутно, темно, но он увидел её. Белое платье, распущенные волосы, она уходила вниз, как русалка, увлекаемая течением. Джихан рванулся в глубину, разрывая ледяную воду руками, ногами, всем телом. Света почти не было — только мутная, зеленоватая тьма, в которой тонули очертания камней и водорослей. Но он видел её. Белое пятно, которое уходило всё ниже и ниже, увлекаемое быстрым течением. — Алья! — крикнул он под водой, и пузыри воздуха вырвались изо рта, поднялись вверх, к недосягаемой поверхности. Она не слышала. Она падала, раскинув руки, как подбитая птица. Волосы стелились за ней, как тёмные водоросли, и Джихану показалось, что он видит, как из её рта выходят последние пузырьки жизни. Он оттолкнулся от камня, рванулся вперёд, изо всех сил гребя руками. Ноги сводило от холода, лёгкие горели, требуя воздуха, но он не думал об этом. Только о ней. Только о том, чтобы успеть. Течение оказалось сильнее. Оно швырнуло его в сторону, закрутило, и Джихан на несколько секунд потерял её из виду. Перед глазами была только муть, песок, поднятый со дна, и бесконечная холодная темнота. — НЕТ! — беззвучно закричал он, отчаянно оглядываясь. Он вынырнул на секунду, хватая ртом воздух, но тут же снова ушёл под воду. Паника сжимала горло, мешая думать. Где она? ГДЕ? И вдруг — в двадцати метрах ниже по течению, там, где вода казалась чернее, он снова увидел белое. Платье зацепилось за корягу, и тело Альи качалось на течении, как тряпичная кукла. Джихан рванул туда, сжигая последние силы. Лёгкие горели, глаза слезились от холодной воды, но он плыл, греб, толкал себя вперёд, как в последний раз. — Держись, — шептал он про себя, чувствуя, как сознание начинает плыть от недостатка кислорода. — Я здесь. Я рядом. Он схватил её за руку — холодную, безвольную — и рванул на себя. Коряга скрипнула, отпуская ткань платья. Тело Альи обмякло в его руках, но он не отпустил. Прижал к себе одной рукой, другой отталкиваясь от дна. Они начали всплывать. Медленно, слишком медленно. Вода давила на уши, свет вверху казался далёким, недостижимым. — Не умирай, — прошептал он, чувствуя, как её тело становится тяжелее с каждым метром. — Только не умирай. Лёгкие разрывались. В глазах потемнело. Но он продолжал грести, продолжал тянуть их обоих к поверхности, к свету, к воздуху. И когда они наконец вынырнули — он закричал. Захлёбываясь воздухом, разрывая тишину утра. — АЛЬЯ! Джихан делал искусственное дыхание снова и снова, не считая. Раз за разом он сжимал её нос, вдыхал воздух в её холодные, синие губы, нажимал на грудную клетку, чувствуя, как безжизненно поднимается и опускается её тело под его ладонями. — Дыши, — хрипел он, зажмурившись от слёз, которые смешивались с речной водой на его лице. — Пожалуйста, Алья, дыши. Она не дышала. Её лицо было белым, как бумага, веки сомкнуты, и она казалась ему мраморной статуей, которую он откапывал из ледяной могилы. — НЕ СМЕЙ! — закричал он, ударив кулаком по песку рядом с её головой. — СЛЫШИШЬ?! Он наклонился снова, вдохнул, выдохнул в её рот. Руками нажал на грудь — раз, два, три. Ноль реакции. — Алья… — голос его сломался, превратился в шёпот, в мольбу. — Не оставляй меня. Не оставляй нас. Дениз… он без тебя… я без тебя… Слёзы текли по его щекам, капали на её лицо. Он вцепился пальцами в её плечи, приподнял, встряхнул. — ЖИВИ, БОГА РАДИ! ЖИВИ! И вдруг она кашлянула. Сначала тихо, почти неслышно. Потом сильнее — её тело выгнулось, изо рта хлынула вода, мутная, с примесью тины. Джихан перевернул её на бок, поддерживая голову, и она закашлялась снова, выплёвывая воду, судорожно хватая ртом воздух. Её глаза дрогнули, закатились, потом снова закрылись. Но она дышала — тяжело, хрипло, но дышала. Грудь поднималась и опускалась, и это было самое прекрасное зрелище, которое Джихан когда-либо видел. — Ты жива, — прошептал он, прижимая её к себе, утыкаясь лицом в её мокрые волосы. — Ты жива, девочка моя. Она слабо пошевелилась, её рука нашла его плечо, сжала — почти без сил, но это было прикосновение, настоящее, живое. — Джи… хан… — выдохнула она едва слышно. — Я здесь, — ответил он, целуя её в висок, в лоб, в холодные губы. — Я всегда здесь. Наверху слышались крики, голоса, кто-то уже спускался. Дениз, оставленный с Кайей, плакал и звал маму. А внизу, на холодном песке, двое людей, которые только что были на грани жизни и смерти, держались друг за друга, как за единственное, что имело значение в этом мире. — Никогда больше, — прошептал Джихан, и это была клятва. Кайа подбежал первым, тяжело дыша, со слезами на глазах, которые он даже не пытался скрыть. За ним — Кадир, который отвечал за безопасность Альи и Дениза и который всю ночь рвал на себе волосы от вины. — Алья Ханым! — выдохнул Кадир, падая рядом на колени. — Жива… слава Аллаху… Он начал стаскивать с себя пальто — чёрное, длинное, на тёплой подкладке, и протянул Джихану. Тот молча взял, накинул на плечи Альи, укутал, прижимая её к себе ещё крепче. — Всё хорошо, — бормотал Джихан, сам не зная, кому это говорит — ей или себе. — Ты в тепле. Я здесь. Алья дрожала мелкой, крупной дрожью, зубы стучали, но она не отстранялась. Наоборот — вцепилась в его мокрую рубашку, как будто боялась, что если отпустит, то упадёт снова. Её губы посинели, лицо было белым, но глаза — живые, смотрели на него с такой благодарностью, что у Джихана снова перехватило дыхание. — Дениз… — прошептала она. — Где Дениз? — С ним всё хорошо, — ответил Кайа, опускаясь рядом на корточки. — Музафер повез его в особняк. Слава Аллаху. Алья закрыла глаза на секунду, и из-под ресниц выкатились новые слёзы — облегчения, боли, нежности. — Слава Аллаху, — прошептала она вслед за Кайей. Кайа перекрестился, поднял глаза к небу, которое уже начало розоветь на востоке, и беззвучно зашевелил губами. Джихан видел это, но не спрашивал — каждый сейчас обращался к Богу на своём языке. Джихан не сказал ни слова. Он просто наклонился, подхватил Алью на руки — осторожно, но так крепко, будто боялся, что она может исчезнуть, раствориться в воздухе, как утренний туман над рекой. Она обвила его шею руками, уткнулась лицом в плечо, и он чувствовал, как она всё ещё дрожит — мелко, беспокойно, но уже не от холода. От пережитого ужаса, который никак не отпускал. — Идём, — тихо сказал он. — Домой. Кадир уже открыл заднюю дверь машины. Джихан аккуратно опустил Алью на сиденье, сам сел рядом, притянул её к себе, укутывая в своё пальто поверх того, что уже было на ней. Кайа забрался на переднее сиденье, бросил короткий взгляд на Джихана в зеркало заднего вида. — Поехали, — кивнул Джихан. Кадир завёл двигатель, и машина плавно тронулась, оставляя позади обрыв, реку и тело Фейаза, которое уже обступали люди в форме. Дорога до особняка заняла не больше двадцати минут, но Джихану они показались вечностью. Он смотрел на Алью, на её закрытые глаза, на то, как медленно розовеют её щёки в тепле салона, и боялся дышать — вдруг это сон, вдруг он сейчас проснётся, и её не будет рядом. Но она была. Живая. Тёплая. Стук её сердца отдавался в его груди, и это был самый прекрасный звук на свете. — Мы почти приехали, — прошептал он, целуя её в висок. Она слабо кивнула, не открывая глаз.

***

Машина въехала в ворота особняка, и Джихан увидел, как из дома выбежала Садакат, бледная, с красными глазами — никто не спал в этом доме всю ночь. — Джихан! — закричала она, но он уже открыл дверь, снова подхватил Алью на руки и понёс к крыльцу. — Жива, — сказал он коротко, проходя мимо матери. — Ялчина быстро. Садакат прижала ладонь ко рту, сдерживая рыдания, и побежала следом, помогая открыть двери. В спальне было тепло. Джихан опустил Алью на кровать, сам сел рядом, не отпуская её руки. Садакат уже натягивала одеяло, подтыкала со всех сторон, причитала что-то по-турецки — то ли молитву, то ли слова благодарности. — Я сейчас, я сейчас, — бормотала она, вытирая слёзы. — Ялчин уже в доме, я позвонила ему, как только вы выехали. Через минуту в комнату вошёл Ялчын — заспанный, но собранный, с чемоданчиком в руке. Он кивнул Джихану, не задавая лишних вопросов, и сразу подошёл к Алье. — Алья, ты меня слышишь? — спросил он, прикладывая стетоскоп к её груди. — Да, — едва слышно ответила она. — Дыши глубже. Ещё раз. Он слушал долго, меняя положение стетоскопа, потом проверил пульс, заглянул в глаза, пощупал лимфоузлы. — Вода в лёгкие не попала, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Дыхание чистое. Переохлаждение, сильный стресс, небольшие ушибы. Но в целом — слава Аллаху, всё в порядке. Садакат перекрестилась, заплакала уже открыто, не стесняясь слёз. — Спасибо тебе, Ялчин, — сказала она дрожащим голосом. — Я выпишу успокоительное и витамины, — добавил врач. — И нужен полный покой. Несколько дней не вставать, только тёплое питьё, лёгкая еда. Джихан кивнул, не отрывая взгляда от Альи. — Я прослежу. Ялчин собрал инструменты, коротко поклонился и вышел. Садакат задержалась на пороге, посмотрела на сына и невестку, и в её глазах было столько любви и благодарности, что слова были лишними. Она тихо закрыла дверь. Джихан осторожно помог Алье сесть. Она была ещё слаба, руки дрожали, и она даже не пыталась скрыть эту дрожь — не было сил. Он молча расстегнул мокрую, холодную ткань её платья. Он надел на неё свою сухую футболку — мягкую, хлопковую, которая пахла им. Футболка была огромной, сползала с плеча, но это было самое тёплое, что он мог дать ей сейчас. Потом помог натянуть тёплые носки, сверху — мягкий халат, который Садакат заранее положила на кресло. Алья не сопротивлялась. Позволяла вести себя, как ребёнка, потому что внутри неё не осталось ни капли сил на сопротивление. Только благодарность в каждом взгляде, которым она провожала его движения. Он укутал её в одеяло — пушистое, тяжёлое, почти живое — и подоткнул со всех сторон, как когда-то, давно, укутывал Дениза в его первую зиму. — Так лучше? — спросил он, поправляя край одеяла у её подбородка. — Гораздо, — прошептала она. Только тогда он позволил себе отойти. Стянул свою мокрую рубашку, бросил её на пол, снял промокшие брюки. В комнате было тепло, но холод всё ещё сидел в его костях. Он быстро натянул сухие домашние штаны и свежую футболку, не глядя в зеркало — не хотел видеть своего лица, красных глаз, опухших век. Потом вернулся к кровати, откинул край одеяла и лёг рядом. — Иди сюда, — сказал он, раскрывая объятия. Алья сразу придвинулась, уткнулась носом ему в грудь, обхватила руками за талию. Он накрыл их обоих одеялом, прижал её к себе так крепко, как только мог, не причиняя боли. Её дыхание согревало его кожу, и он чувствовал, как дрожь постепенно уходит из её тела, перетекая в него — будто он забирал её холод себе. — Теперь тепло? — прошептал он в макушку. — Да, — выдохнула она. — С тобой всегда тепло. Он поцеловал её в лоб, потом в висок, потом просто прижался губами к её волосам и закрыл глаза. — Поспи, — сказал он. — Я рядом. Через минуту он услышал, как её дыхание стало ровным, глубоким. Она уснула — наконец-то, после этой бесконечной ночи, после страха, боли, ледяной воды. Уснула в его объятиях, в тепле и безопасности. Джихан не спал. Он лежал, смотрел на её лицо — бледное, но уже не мертвенно-белое, с розовым румянцем, который медленно возвращался на щёки. Слушал её дыхание, считал вдохи, боясь пропустить тот момент, когда она остановится. Но она не останавливалась. Она дышала. Жила. Была здесь, с ним. И Джихан, наконец, позволил себе выдохнуть. По-настоящему, глубоко, впервые за всю эту долгую, страшную ночь. — Спи, моя девочка, — прошептал он. — Я посторожу. За окном вставало солнце, и лучи его падали на их сплетённые тела, согревая, обещая новый день. День без войны. День без потерь. День, который наступит — обязательно наступит — потому что они выжили. Вместе.

***

Через несколько дней, когда Алья уже почти оправилась — синяки побледнели, дрожь в руках прошла, а в глазах снова появился тот самый живой, тёплый свет, — Джихан получил звонок от Эрола. — Всё готово, — сказал тот коротко. — Через час она выходит. Джихан вышел на балкон, смотрел на сад, где Дениз бегал за мячом, и молчал. — Ты слышишь меня? — спросил Эрол. — Да. Организуй ей билет до Стамбула и сопровождение до места. Деньги я перевёл. — Всё сделано. Она спрашивала про тебя. Джихан помолчал. — Что ты ей сказал? — Правду. Что ты с семьёй, что у вас всё хорошо. — Спасибо, Эрол. — Не за что. Через час Мерьем вышла из тюремных ворот. Вдохнула свежий воздух, посмотрела на небо — свободное, бесконечное — и заплакала. Её встречал человек Джихана, посадил в машину, отвёз в гостиницу — переодеться, привести себя в порядок. А вечером — поезд на Стамбул. Она уезжала одна. Без прошлого. Без долгов. Без страха. Потому что Джихан сдержал слово. В купе она достала телефон, нашла контакт «Джихан», долго смотрела на экран, потом написала: «Ты свободен. Я тоже. Спасибо за всё. Будьте счастливы». Ответ пришёл через минуту: «Ты заслуживаешь новой жизни. Живи. Свободно». Она улыбнулась сквозь слёзы и убрала телефон. Поезд тронулся. В окне проплывали огни города, который стал для неё началом и концом. Теперь начиналось что-то другое.

***

А на следующий день, когда солнце только начинало клониться к закату, Джихан пригласил Алью в ресторан. — Прямо сейчас? — удивилась она, смотря на платье — длинное, нежно-розовое, из ткани, которая струилась как вода. — У нас нет никакого праздника. — Будет, — загадочно ответил он. — Одевайся. Она не спорила. Оделась, оставила волосы распущенными, подкрасила губы — впервые за долгое время. Джихан смотрел на неё, не отрываясь, и она смущённо улыбнулась. — Что? — Ты прекрасна, — сказал он. — Поехали. Ресторан оказался не просто рестораном — это был их ресторан. Тот самый, где они сидели когда-то впервые, где танцевали под «Love Me», где смотрели друг на друга ещё не зная, что судьба уготовила им столько испытаний. Столик стоял на открытой террасе, с видом на закатное небо. На скатерти — лепестки роз, в вазе — белые орхидеи, на стульях — мягкие подушки. Играла тихая, красивая музыка. Никого вокруг — только они. — Джихан, — Алья огляделась, — это всё… для меня? — Для нас, — поправил он. Он помог ей сесть, сам сел напротив. Они заказали ужин — её любимые блюда, его любимое вино. Но ни к еде, ни к вину она почти не притронулась — смотрела на него, чувствуя, что сегодня что-то должно случиться. И оно случилось. Когда подали десерт, Джихан встал. Подошёл к ней, опустился на одно колено. И в руке у него появилась маленькая бархатная коробочка. Алья замерла. Рука её поднеслась ко рту, глаза расширились. — Джихан… — выдохнула она. — Алья, — сказал он, и голос его дрожал — впервые за всё время. — Мы столько пережили вместе. Боль, страх, потери. Я видел, как ты уходила под воду. Я думал, что потерял тебя навсегда. И в тот момент я понял одну вещь. Он открыл коробочку. Внутри сверкнуло кольцо — с бриллиантом, чистым, как её слёзы, и синим сапфиром, как цвет его любви. — Я не хочу больше терять ни дня. Ни часа. Ни минуты. Ты — моя жизнь, моя душа, мой воздух. И я хочу, чтобы ты стала моей официально. Перед Богом, перед людьми, перед всем миром. Алья… выйдешь за меня? Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Смеялась и плакала одновременно. — Да, — выдохнула она. — Да, Джихан. Да. Он надел кольцо на её палец — оно подошло идеально, будто всегда было её. Потом поднялся, взял её лицо в ладони и поцеловал — долго, нежно, с той страстью, которая была сильнее всех штормов. — Ты сделал меня самой счастливой, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Нет, — ответил он. — Это ты сделала меня человеком. — А теперь? Что теперь? — Теперь — свадьба, — улыбнулся Джихан. — На площади Альбора. Весь город будет гулять. И никто, слышишь, никто не сможет нас разлучить. Она посмотрела на кольцо, потом на него. И улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был свернуть горы. — Я согласна, — сказала она снова, будто впервые. — На всё. Навсегда.

***

Через несколько дней на площади Альбора уже начинали готовить место для свадьбы — самой главной свадьбы в этом городе, где двое людей, прошедших через ад, наконец обрели рай в объятиях друг друга. Площадь Альбора преобразилась за считанные дни. Тысячи белых роз, нежные гирлянды, сотни свечей в хрустальных подсвечниках — всё дышало любовью и ожиданием чуда. Гости начали съезжаться ещё с утра: близкие, друзья, те, кто верил в эту историю с самого начала. Кайа, Наре, Шахин, Эрол — все были здесь. Садакат Ханым, сияющая и счастливая, встречала гостей в длинном элегантном платье цвета слоновой кости. Дениз, одетый в маленький смокинг с бабочкой, бегал по дорожкам, разбрасывая лепестки роз и радуясь празднику. — Сегодня мама и папа поженятся по-настоящему! — кричал он всем подряд. — По-настоящему, — кивая, отвечали взрослые. Свадебная церемония должна была начаться после заката, когда солнце окрасит небо в золотисто-розовые тона. Именно так хотела Алья — чтобы их союз освятил самый красивый свет. Она готовилась в отдельной комнате — той, что когда-то была её комнатой в особняке. Наре, которая сама была на девятом месяце, помогала ей поправить фату. — Ты такая красивая, — сказала Наре, едва сдерживая слёзы. — Я никогда не видела тебя такой счастливой. — Я и не была такой счастливой никогда, — ответила Алья, глядя на своё отражение. На ней было платье, которое Джихан заказал у лучшего дизайнера в Стамбуле — белое, воздушное, с длинным шлейфом и вышивкой, напоминающей ветви деревьев. Фата спадала с высокой причёски, усыпанной живыми цветами. — Всё будет хорошо, — прошептала Наре. — Уже хорошо, — улыбнулась Алья. Когда заиграла музыка, все взгляды устремились в сторону дорожки из лепестков. Алья вышла — и мир замер. Дениз шёл впереди, разбрасывая лепестки, а она, под руку с Кайей (который был ей как младший брат), медленно двигалась к арке, увитой белыми розами. Джихан ждал её там. В чёрном костюме, с белой розой в петлице, с глазами, полными слёз и любви. Он не мог дышать. Садакат, сидящая в первом ряду, уже давно вытирала глаза платком. Кайа молча кивнул Джихану и передал Алью, как самую драгоценную ношу. Они стояли под аркой, держась за руки, смотрели друг на друга и не могли поверить, что этот момент наконец настал. — Кто здесь отдаёт невесту? — спросил ведущий. — Я, — сказал Кайа, — как её брат. — И я, — добавил Дениз, поднимая руку. Все рассмеялись сквозь слёзы. Церемония была недолгой — но каждое слово клятвы звучало как гимн их любви. — Я, Джихан, беру тебя, Алья, в жёны. Обещаю любить тебя в болезни и здравии, в горе и радости, в богатстве и бедности. Обещаю защищать тебя до последнего вздоха. Обещаю просыпаться и засыпать рядом. Обещаю помнить каждый день, что ты — дар, которого я не заслуживаю, но буду беречь всю жизнь. Алья плакала, но голос её был твёрд. — Я, Алья, беру тебя, Джихан, в мужья. Обещаю быть твоим берегом, твоей тишиной, твоей силой. Обещаю верить в тебя, когда мир не верит. Обещаю держать тебя за руку даже в темноте. Обещаю любить тебя так, как не любила никого, и так, как не полюблю уже никого никогда. Кольца сверкнули в золотом свете заката. — Объявляю вас мужем и женой, — провозгласил ведущий. — Вы можете поцеловать невесту. Джихан притянул Алью к себе — и их губы встретились под аплодисменты, крики «горько», детский смех Дениза и счастливые слёзы всех, кто их любил. Площадь взорвалась фейерверками. Небо расцвело тысячами огней, отражаясь в глазах влюблённых. — Я люблю тебя, жена, — прошептал Джихан. — Я люблю тебя, муж, — ответила Алья. И в этот момент, когда весь мир замер, только они знали, какой долгой была дорога к этому часу. Сколько слёз, сколько боли, сколько страха — и какое огромное, всепоглощающее счастье, которое стоило всего. Дениз подбежал и обнял их обоих. — Теперь мы настоящая семья! — сказал он. — Мы всегда были настоящей, — ответила Алья, целуя его в макушку. — Просто теперь это написано на бумаге. — И в небе, — добавил Джихан, показывая на салют. На площади играла музыка, гости танцевали, а в центре всего этого счастья стояли они — Джихан и Алья Альбора — муж и жена, две половинки, нашедшие друг друга вопреки всему. И это была не просто свадьба. Это была победа. Победа любви над ненавистью. Света над тьмой. Жизни над смертью. А впереди были годы — долгие, счастливые годы, наполненные смехом Дениза, а может быть, и других детей, их общих детей, которые будут расти в доме, где стены помнят эту историю и передают её из поколения в поколение.

***

Вечер опустился на особняк мягкой, бархатной темнотой. Свадебный шум стих — гости разъехались, музыка умолкла, даже Дениз, утомлённый праздником, давно спал в своей комнате, прижимая к груди маленькую машинку и улыбаясь во сне. В доме горели только свечи. Тысячи свечей — в спальне, в коридоре, в гостиной. Садакат распорядилась, чтобы их зажгли перед тем, как молодожёны поднимутся наверх. Она знала: этот вечер должен быть особенным. Джихан вошёл в спальню, держа Алью на руках. Её свадебное платье струилось по воздуху, шлейф тянулся следом, фата, снятая ещё во время танца, осталась где-то внизу, но цветы в волосах всё ещё благоухали. Она обвила его шею руками, уткнулась лицом в плечо и тихо смеялась — счастливым, усталым, невесомым смехом. — Ты опять меня несёшь, — прошептала она. — Буду носить всегда, — ответил он, осторожно опуская её на пол. Она встала перед ним — в белом платье, при свете свечей, с распущенными волосами и горящими глазами. Красивее, чем когда-либо. Джихан смотрел на неё, не отрываясь, и в его взгляде было столько благоговения, что у Альи перехватило дыхание. — Я самый счастливый человек на земле, — сказал он тихо. — Не потому что у меня есть деньги, власть, этот дом. А потому что у меня есть ты. Алья подошла ближе, положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, надёжно. — Знаешь, Джихан… всю жизнь я чувствовала себя неполноценной. Как будто во мне есть пустота, которую нельзя заполнить. Я пыталась — работой, долгом, попытками быть хорошей для всех. Но внутри всегда было это странное, холодное ничто. Он взял её лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам. — А теперь? — А теперь пустоты нет, — прошептала она. — Ты заполнил её собой. Весь. Без остатка. Слёзы блеснули на её ресницах, но она улыбнулась. — Iyi ki sevdin beni, — сказала она тихо. — Хорошо, что ты меня полюбил. Джихан покачал головой. Улыбнулся — мягко, тепло, с той уязвимостью, которую он показывал только ей. — Не говори так, будто это ты везучая, — ответил он. — Мне невероятно повезло, что ты смогла полюбить такого, как я. Он провёл пальцами по её губам, по щеке, по влажной дорожке от слёз. — Ты очень изменила меня, Алья. Ты сделала из зверя человека. Ты научила меня, что такое любовь. Ты подарила мне семью. Ты подарила мне себя. Я очень люблю тебя. Алья закрыла глаза, когда он наклонился к ней. Поцелуй был сначала нежным — почти невесомым, как первое прикосновение весеннего ветра. Губы едва касались губ, дразня, обещая, даря тепло. И тогда поцелуй стал глубже, страстнее. Его руки скользнули по её спине, прижимая ближе, сминая тонкую ткань свадебного платья, которая теперь казалась лишней преградой. Алья ответила с той же жадностью — пальцы запутались в его волосах, она привстала на цыпочки, стремясь быть ещё ближе. — Сними с меня это платье, — прошептала она ему в губы. — Не проси дважды, — усмехнулся он. Шнуровка поддалась под его пальцами, ткань зашуршала, падая на пол белоснежной волной. Алья осталась в тонкой комбинации, и свет свечей рисовал на её теле золотистые блики. Джихан замер, глядя на неё. — Ты божественна, — сказал он хрипло. — Тогда иди сюда, — позвала она, протягивая руки. Он шагнул к ней, снимая пиджак, расстёгивая рубашку — нетерпеливо, почти грубо, потому что ждать больше не было сил. Алья помогала ему, стягивая ткань с плеч, касаясь губами его шеи, ключиц, груди. — Я хочу чувствовать тебя, — прошептала она. — Всю ночь, — ответил он. Он подхватил её на руки — уже без платья, лёгкую, желанную — и отнёс на кровать, где их уже ждали прохладные простыни и тепло друг друга. Свечи тихо потрескивали, отбрасывая танцующие тени на стены. А в центре этой комнаты, в центре их вселенной, двое людей, наконец-то ставших одной семьёй, дарили друг другу самую главную клятву — быть вместе всегда, несмотря ни на что. — Я люблю тебя, Джихан. — Я люблю тебя, Алья. И это было только начало. Их долгой, счастливой, выстраданной жизни.

***

Через месяц после свадьбы Джихана и Альи в семье Наре и Шахина случилось долгожданное пополнение. Наре родила сына — крепкого, темноволосого мальчика с громким голосом и огромными глазами, которые с первого дня смотрели на мир с удивительной серьёзностью. — Он похож на тебя, — прошептала Наре, когда Шахин, держа сына на руках, замер в дверях родильной палаты. Шахин не мог говорить. Он стоял, смотрел на это маленькое чудо и плакал — беззвучно, по-мужски, сдерживая рыдания, но слёзы всё равно текли по его щекам. — Шахин-бей, — позвала медсестра, — вы дадите имя сыну? Он опустился на колени перед кроватью Наре, взял её за руку, потом посмотрел на ребёнка. — Шахин, — сказала Наре хрипло. — Его зовут Шахин. Шахин улыбнулась сквозь слёзы. — Шахин Альбора, — добавил он тихо. — Наш сын. Он долго не отпускал их — сидел рядом, держал за руки, целовал то жену, то сына, и повторял: — Я люблю тебя, Наре. Я так сильно тебя люблю. — А Наре любит своего Шахина, — отвечала она, поглаживая его по волосам. — Всегда. Навсегда. И в этой маленькой палате, пахнущей лекарствами и новой жизнью, было столько счастья, что казалось, оно переполнит стены и выльется в коридор, заражая всех вокруг. Через несколько дней Шахин привёз Наре и малыша в особняк. Вся семья собралась в гостиной — Джихан, Алья, Дениз, Кайа и даже Садакат, которая уже приготовила золотую ложечку для внука. — Какой красивый, — ахнула Садакат, забирая малыша на руки. — Весь в отца. И в мать. Храни его Аллах. — Аминь, — прошептала Наре, глядя на счастливое лицо мужа. Кайа тоже наконец обрёл покой. После смерти Демира в его жизни словно открылось второе дыхание. Он помирился с Зеррин — не сразу, не легко, но искренне. Они оба поняли, что слишком много потеряли времени на гордость и обиды. — Прости меня, — сказал он просто. — Я уже простила, — ответила Зеррин. — Давно. Кайа расплакался. Он подхватил дочь на руки, прижал к себе и поклялся — никогда больше не отпускать. И он сдержал слово. Они переехали в дом рядом с особняком Альбора, и Шималь каждый день бегала играть с Денизом и маленьким Шахином. Кайа стал спокойнее, мягче — пропала та вечная хмурая озабоченность, которая годами жила в его глазах. — Теперь я знаю, ради чего живу, — сказал он однажды Джихану. — Ради них. Джихан молча похлопал его по плечу. Он понимал. Как никто другой. Алья не торопила судьбу. После того, что она пережила — после потери ребёнка, после ледяной реки и долгих дней восстановления — она просто жила. Любила мужа, растила Дениза, работала в больнице, помогала Садакат по дому. Но в глубине души каждый месяц, с замиранием сердца, ждала. И чудо случилось. Через несколько месяцев после свадьбы Алья почувствовала ту самую тошноту по утрам, от которой не спасал даже имбирный чай. Она не поверила сначала. Сделала тест — две полоски. Сделала второй — снова две. Позвонила Наре. — Я, кажется, беременна, — прошептала она в трубку. — Ты не «кажется», — закричала Наре на другом конце, — ты точно! Беги к врачу! Ялчын подтвердил: да, беременна, срок маленький, но всё идёт хорошо. Алья плакала от счастья, а Джихан, узнав новость, выбежал во двор и закричал так, что стекла задрожали: — У МЕНЯ БУДЕТ РЕБЁНОК! СЛЫШИТЕ?! У МЕНЯ! Садакат улыбалась, Кайа обнимал брата, Дениз прыгал вокруг и кричал: «Я буду старшим братом! Я буду учить его всему!» Беременность проходила легко — будто сама природа решила вознаградить Алью за всё пережитое. Она почти не болела, не жаловалась, только светилась изнутри каким-то особенным, материнским светом. Джихан был с ней на каждом приёме у врача, на каждом УЗИ. — Смотри, — говорил он, глядя на экран, — она шевелится. — Откуда ты знаешь, что она? — Чувствую. Это будет девочка. Твоя копия. Она смеялась и качала головой, но втайне тоже верила — будет дочь. Роды прошли быстро — Алья уже не боялась, она слишком много раз смотрела смерти в глаза, чтобы бояться жизни. Крики, слёзы, и вот — первое дыхание маленького человека. — Девочка, — сказал Ялчын, передавая свёрток Джихану. — Поздравляю, папаша. Джихан держал дочь так осторожно, будто она была хрустальной. Она была крошечной — с кулачки, с чёрными, как смоль, волосами и с огромными синими глазами, которые смотрели на мир с удивлением и доверием. — Диджле.— прошептал Джихан. Алья, обессиленная, но счастливая, протянула руки. Джихан положил дочку ей на грудь, и они втроём — мать, отец и дитя — замерли в этом совершенном моменте. — Она прекрасна, — сказала Алья. — Она — наша любовь, — ответил Джихан. — Наша дочь. Наша Диджле.

***

Через несколько месяцев, тёплым вечером, когда всё семейство собралось в саду особняка — Дениз строил замок из песка, Шималь помогала ему, маленький Шахин ползал по одеялу, а Садакат качала на руках Диджле и напевала старую колыбельную, — Джихан взял Алью за руку. — Ты знаешь, — сказал он тихо, — я всегда думал, что в роду Альбора не было счастливой любви. Мои родители… Деды — как враги. Я вырос с мыслью, что любовь — это слабость, что семья — это обязательство, а не радость. Алья молча слушала, сжимая его пальцы. — Как же я заблуждался, — продолжил он, глядя на детей, на мать, на сестру, на брата, — как же я ошибался. Посмотри вокруг. Кайа нашёл своё счастье с Зеррин и Шималь. Наре и Шахин — они как единое целое, их даже представить нельзя друг без друга. Он повернулся к ней, заглянул в глаза. — А мы? У нас сын, у нас дочь. У нас есть дом. У нас есть любовь, которую никто не сможет отнять. Алья улыбнулась. — Значит, ты больше не веришь, что Альборы не умеют любить? — Я верю, — ответил Джихан, — что Альборы просто ждали правильных людей. И дождались. Он поцеловал её в висок, и они сидели так до самого заката, глядя, как солнце опускается за горизонт, окрашивая небо в золото и розовый. А где-то там, в этом тёплом вечернем свете, было их будущее — долгое, счастливое, полное детского смеха и тихих разговоров перед сном. И это была не сказка. Это была жизнь. Их жизнь. Конечно. Вот небольшой эпилог — финальный аккорд, после которого хочется улыбнуться и поверить, что счастье возможно.

Эпилог. «Долго и счастливо»

Говорят, что счастливые концы случаются только в сказках. Но никто не сказал этой правды тем, кто жил в большом особняке Альбора. Шли годы. Сменялись сезоны, дети росли, деревья в саду становились выше, а стены дома всё так же хранили тепло семейных вечеров. Маленький Шахин — точная копия отца, только с глазами матери — научился говорить раньше, чем ходить. Его первым словом было не «мама» и не «папа», а «Дениз». Он обожал старшего брата и таскался за ним хвостиком, куда бы тот ни пошёл. Шималь превратилась в прекрасную девочку с характером отца и мягкостью матери. Она любила рисовать и каждый вечер дарила бабушке Садакат новые рисунки. Стены в комнате пожилой ханым были увешаны ими от пола до потолка. — Лучшая галерея в мире, — говорила Садакат, надевая очки, чтобы рассмотреть очередной шедевр. Кайа и Зеррин наконец поженились. Кайа стоял у алтаря с таким лицом, будто впервые в жизни видел свет. А когда сказал «да», голос его дрожал.И с тех пор Кайа больше никогда не позволял себе сомневаться в любви. Наре и Шахин были неразлучны. Их сын рос в окружении заботы и смеха. Шахин — тот, который старший — каждое утро приносил жене кофе в постель, даже когда она говорила, что сама может встать. Он качал сына по ночам, чтобы Наре выспалась. Он смотрел на неё так, будто она была солнцем, вокруг которого вращалась вся его вселенная. — Ты испортишь меня, — говорила Наре. — Я уже испортил, — отвечал он. — Теперь только так. Дениз вырос в заботливого, ответственного юношу. Он помогал матери в делах, но втайне мечтал стать таким же, как папа. — Главное, чтобы был счастлив, — сказал он. — Остальное придёт. Диджле — долгожданная дочь, их маленькая принцесса — росла своенравной и смелой. Она не носила платья, если сама того не хотела. Скакала на пони быстрее мальчишек и могла одним взглядом заставить отца купить ей всё, что она попросит. — Она вся в тебя, — смеялась Алья. — Нет, — возражал Джихан, — она вся в себя. И это прекрасно. Каждый вечер перед сном Алья и Джихан сидели на веранде, глядя на звёзды. Он обнимал её за плечи, она клала голову ему на грудь, и они молчали. Потому что все важные слова уже были сказаны. Осталось только чувство — глубокое, тихое, как океан. — Ты жалеешь о чём-нибудь? — спросила однажды Алья. — О том, что не встретил тебя раньше, — ответил Джихан. — Мы встретились ровно тогда, когда должны были. — Значит, судьба. Она подняла голову, посмотрела на него. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в тебя, — сказал он. — А судьба — это просто оправдание для тех, кто боится любить. — А мы не боимся? — Мы уже всё пережили, — он поцеловал её в висок. — Теперь только счастье. В доме за их спинами горел свет. Дети спали в своих комнатах, старшие смотрели телевизор, где-то звонил телефон — кто-то из друзей, коллег, знакомых. Жизнь шла своим чередом, обычная, простая, прекрасная. И в этой обычности было то самое «долго и счастливо», о котором пишут в книгах. Только оно было настоящим. Им не нужно было завоёвывать королевства, сражаться с драконами или проходить сквозь огонь. Они уже всё это сделали. Теперь они просто жили. Любили. Радовались каждому новому дню. Потому что они это заслужили. Конец.