Часть 8
10 марта 2026 г., 06:40
Неделя после инцидента с вазой выдалась на редкость спокойной. «Спокойствие» в особняке Со означало, что госпожа Пак одаривала Ханыль смертоносным взглядом всего трижды в день вместо пяти, а Чанбин лишь драматично вздыхал каждый раз, когда Ханыль упоминала пиццу.
Новости, как и ожидалось, взорвались. Заголовок «Красавица и безумный принц: Огненная история любви (и разбитая ваза)» окончательно закрепил их причудливый публичный имидж. Отец Чанбина, как ни странно, не лишил его наследства. Пока что.
Ханыль, однако, была на взводе. У неё было нехорошее предчувствие — то самое чувство, которое возникает, когда колючее растение вот-вот расцветет, и ты точно знаешь, что ничем хорошим это не кончится.
Её предчувствие сбылось на Ежегодном благотворительном балу конгломерата Со. Это мероприятие было ещё грандиознее, чем ужин акционеров, и проходило в огромном зале, который выглядел так, будто его проектировал комитет драконов, обожающих бриллианты.
Ханыль снова была в платье, одобренном Юри. В этот раз — тёмно-изумрудном, мерцающем, как крыло жука, с элегантным разрезом сбоку. Каблуки по-прежнему оставались орудиями чистого зла, но Ханыль решила держаться на силе воли и мысли о том, что снимет их сразу, как сядет в машину. Её волосы были уложены мягкими волнами, что отличалось от строгого пучка и делало её образ нежнее, но не менее притягательным.
Чанбин рядом с ней, в очередном идеально сшитом смокинге, выглядел невероятно эффектно и излучал свою привычную ауру в духе «не заговори со мной, если не принёс миллиард долларов». Его рука снова лежала на её пояснице — знакомое тепло, к которому Ханыль, к своему раздражению, начинала привыкать.
— Помни правила, — пробормотал Чанбин низким голосом, когда они входили в сверкающий зал. — Улыбайся. Кивай. Будь в меру обаятельной. Не упоминай кактусы. Больше ничего не разбивай.
— Я изменилась, Чанбин, — невозмутимо ответила Ханыль. — Сегодня я здесь только для того, чтобы насладиться страданиями других. И, возможно, стащить парочку мини-кишей.
Он действительно усмехнулся. — Только попробуй.
Они смешались с толпой, точнее, Чанбин общался, а Ханыль стояла рядом с ним, сохраняя безмятежную, слегка отстранённую улыбку. Она вежливо кивала разным важным людям, которые натянуто улыбались и изучали её так, словно она была новым пакетом акций.
Джисон, порхая вокруг них, как нервный колибри, время от времени шептал новости: «Благотворительный аукцион собрал рекордную сумму, господин Со! Пиар просто зашкаливает!».
— Хорошо, — проворчал Чанбин, принимая бокал шампанского у проходящего мимо официанта. — Значит, ваза того стоила.
Ханыль слегка ткнула его локтем в ребра. — Ты только что признал это!.
Он просто сделал медленный глоток шампанского, и в его глазах промелькнул слабый огонек.
Они стояли рядом с группой влиятельных, безупречно одетых дам, которые поглядывали на Ханыль с разной степенью любопытства и завуалированного пренебрежения. Ханыль была уверена, что они в уме подсчитывают стоимость её наряда и оценивают её скромное происхождение.
Вдруг в одной части зала наступила тишина. Головы повернулись. По толпе пробежал шепот.
Ханыль нахмурилась. — Что происходит? Кто-то пролил шампанское на бесценную картину?.
Лицо Чанбина, которое до этого казалось расслабленным, мгновенно напряглось. Челюсти сжались. Рука на спине Ханыль одеревенела. Его глаза сузились, устремившись в одну точку в конце зала.
Ханыль проследила за его взглядом.
В бальный зал, окруженная почти осязаемой аурой холодного изящества, вошла женщина, излучавшая ледяное совершенство. Высокая, стройная, в потрясающем мерцающем серебристом платье, которое струилось вокруг неё, словно жидкий лунный свет.
Её волосы, гладкий темный каскад, обрамляли лицо изысканной, почти пугающей красоты. Она двигалась с непринужденной грацией, высоко подняв подбородок. Казалось, ей место на пьедестале в художественной галерее — вечно прекрасной и совершенно недосягаемой.
И она шла прямо к ним.
Ханыль почувствовала внезапный, необъяснимый холод. Это была не просто светская львица. Это был кто-то важный. Кто-то, кто явно задел Чанбина.
— Кто это? — прошептала Ханыль напряженным голосом.
Чанбин не ответил. Его взгляд всё еще был прикован к приближающейся женщине, и Ханыль увидела сложную смесь эмоций, промелькнувшую на его лице: удивление, узнавание, вспышка... боли?. Нет, этого не могло быть. Чанбин не чувствовал боли. Он чувствовал гнев и эффективность.
Женщина подошла к ним, скользнув взглядом по Чанбину, а затем задержавшись на Ханыль долгим оценивающим взором, похожим на изучение под микроскопом. Её улыбка была прохладной и безупречно вежливой, но она не затрагивала глаз. Её глаза были похожи на льдинки.
— Чанбин. Давно не виделись. Её голос звучал как хрустальные колокольчики — чисто и точно.
— Минчжу, — ответил Чанбин бесцветным голосом. Но Ханыль чувствовала едва уловимое напряжение в его руке и то, как неестественно выпрямились его плечи.
Минчжу. Имя всплыло в памяти Ханыль. Бывшая невеста Чанбина. Та самая, о которой шептались за спиной — красивая, идеально подходящая партия, на которой он должен был жениться до инцидента с кактусом.
Минчжу перевела ледяной взгляд на Ханыль. — А вы, должно быть... мисс Чон. Её глаза, хоть и вежливые, были испытующими. Ханыль почувствовала себя так, словно её проверяют на прочность конструкции.
Ханыль нацепила свою самую яркую, сладкую и приторную улыбку. — Это я! Ханыль. Или, как любит называть меня Чанбин, «человек-хаос». Так приятно наконец познакомиться. Она протянула руку с нарочитым энтузиазмом.
Минчжу приняла руку. Её хватка была крепкой, почти сопернической. — Я, конечно, много о вас слышала. Пресса была... весьма увлечена вами. Её тон был многозначительным, подразумевая скорее «скандальность», чем просто интерес.
— О, мы стараемся радовать! — прощебетала Ханыль, сжимая руку Минчжу чуть сильнее необходимого. — У нас с Чанбином просто такая... электрическая химия, понимаете? Настоящая история любви на века. Или хотя бы для ежедневных новостных циклов.
Чанбин откашлялся. Он крепче обхватил Ханыль за талию — тонкий собственнический жест, который, как была уверена Ханыль, был скорее упреждающим ударом против ледяного неодобрения Минчжу, чем проявлением истинной привязанности. Но у неё всё равно внутри всё странно ёкнуло.
Холодная улыбка Минчжу на мгновение сузилась. Её взгляд переместился на руку Чанбина, обнимающую Ханыль. — В самом деле. Такой... современный роман. Признаюсь, я была весьма удивлена, услышав новости. Ты всегда казался таким... традиционным, Чанбин.
— Люди меняются, — отрезал Чанбин ровным голосом. Он смотрел прямо на Минчжу нечитаемым взглядом. — Обстоятельства меняются.
— Разумеется, — сказала Минчжу, и её улыбка не дрогнула. — Но некоторые вещи, возможно, делаются просто... напоказ. Не так ли?. В её глазах, всё еще прикованных к Ханыль, появился понимающий блеск. Она намекала, что их помолвка — фальшивка.
Внутренняя тревога Ханыль зашкаливала. Эта женщина была хороша — так тонко наносила удары. Но Ханыль выстаивала перед разъяренными покупателями, упрямыми сорняками и вспыльчивым характером Со Чанбина. Она не собиралась отступать сейчас.
Ханыль игриво склонила голову на плечо Чанбина — жест настолько интимный, что казался ей совершенно чуждым. Она почувствовала, как он напрягся на долю секунды. — О, Минчжу, дорогая, почему ты так подумала? Это самое настоящее, что когда-либо случалось со мной! Я имею в виду, ну кто бы не влюбился без памяти в мужчину, который оплачивает счета твоей бабушки и спасает твой цветочный магазин?. Она лучезарно и невинно улыбнулась.
У Чанбина перехватило дыхание. Его тело одеревенело. Вероятно, у него случился внутренний коллапс от того, что она только что выложила всё их контрактное соглашение. Ханыль ощутила прилив злобного ликования — это была месть за его комментарий про «человека-таблицу».
Холодный фасад Минчжу наконец треснул, по нему прошла тонкая трещина. Её глаза сузились. — Надо же, вы... прямолинейны, не так ли, мисс Чон?.
— Только когда это необходимо! — ответила Ханыль, добавив: — Это одна из тех многих вещей, которые, по словам Чанбина, он во мне «терпит». Он очень консервативен в своих уровнях терпимости. Она похлопала Чанбина по груди.
Наконец подал голос Чанбин, его слова звучали как низкое предупреждающее рычание: — Ханыль.
Ханыль проигнорировала его — её было не остановить. — Знаешь, на самом деле он такой душка под всем этим образом сурового миллиардера-брюзги. Втайне он обожает пиццу с сырным бортиком и считает, что мои тапочки-зайчики... ну, он не признался, что они ему нравятся, но я вижу, как он на них смотрит.
Губы Минчжу сжались в ниточку. Её глаза, всё еще красивые, теперь наполнились холодным, явным презрением. Она явно не ожидала, что Ханыль будет подыгрывать так нагло и с такой хаотичной честностью.
— Как... очаровательно, — произнесла Минчжу ледяным тоном. — Я рада, что ты нашел кого-то, кто ценит твои... уникальные качества, Чанбин. Она снова повернулась к Чанбину, её голос смягчился, в нем зазвучали нотки интимности. — Знаешь, я пробуду в Сеуле еще несколько дней. Может, нам стоит встретиться и пообщаться? Ради старых добрых времен?.
Ханыль почувствовала внезапный укол чего-то острого и неприятного в груди. Ревность. Крошечная, нежеланная искра. Почему она ревновала?. Это же всё неправда! Всё это игра!. Но вид этой элегантной Минчжу, так идеально подходящей миру Чанбина, и её предложение «встретиться»... что-то перевернули внутри Ханыль.
Чанбин заколебался. Ханыль заметила вспышку нерешительности в его глазах. Он посмотрел на Минчжу, затем на Ханыль, потом снова на Минчжу.
Сердце Ханыль неприятно ёкнуло. Если он согласится....
Чанбин откашлялся. — Минчжу, это не совсем уместно. Мы с Ханыль... очень заняты подготовкой к нашей предстоящей свадьбе. Его рука на талии Ханыль сжалась почти незаметно, притягивая её ближе. Это было похоже не на жест фальшивого жениха, а на скрытое собственническое притязание.
Ханыль испытала странную смесь облегчения и... чего-то еще. Триумфа? Да, определенно триумфа.
Лицо Минчжу оставалось бесстрастным, но Ханыль заметила короткую яростную вспышку в её ледяных глазах. — Конечно. Мои извинения. Я бы не хотела вмешиваться в такое... важное событие. Её тон подразумевал, что это событие какое угодно, только не важное.
Затем она склонила голову, словно королева, отпускающая подданных. — Было... интересно познакомиться с вами, мисс Чон. Чанбин. Шелестя серебристой тканью, она ускользнула прочь, растворяясь в толпе и оставляя после себя едва уловимый аромат дорогого изысканного парфюма.
Между Чанбином и Ханыль повисла тишина. Толпа, которая исподтишка наблюдала за их разговором, постепенно вернулась к своему гулу.
Ханыль наконец выдохнула воздух, который, сама того не замечая, задерживала. — Ого, — сказала она немного дрожащим голосом. — Она... словно настоящая ледяная скульптура. Очень красивая и очень осуждающая ледяная скульптура.
Хватка Чанбина на её талии не ослабла. Он всё еще смотрел в ту сторону, где исчезла Минчжу.
— Она... цепкая, — пробормотал Чанбин почти про себя.
Ханыль слегка отстранилась от него, и её недавнее чувство триумфа сменилось той самой странной нежеланной ревностью. — Цепкая? Она, по сути, попыталась намекнуть, что наши отношения — липа, а потом пригласила тебя на свидание «ради старых времен»!. Что это вообще было?.
Чанбин наконец повернулся к Ханыль, и его лицо снова стало нечитаемым. — Она... старая знакомая.
— Старая знакомая, у которой, видимо, всё еще есть к тебе чувства, — огрызнулась Ханыль с такой резкостью в голосе, которая удивила её саму. — И ты колебался. Я видела.
Его глаза сузились. — Я колебался, потому что удивился её появлению здесь. И всё.
— Ну-ну, — сказала Ханыль, скрестив руки на груди, явно не веря ему. — А как насчет предложения про «старые времена»? Ты собирался согласиться?.
Чанбин вздохнул — этот звук был полон привычного многострадального терпения. — Ханыль, это не то, о чем тебе стоит беспокоиться.
— Нет, стоит! Я твоя фальшивая невеста, помнишь?. Моя работа — сделать так, чтобы всё выглядело по-настоящему. А её попытки утащить тебя «ради старых времен» выставляют всё в очень, очень фальшивом свете. И не забудь про пункт «никаких свиданий с другими во время действия контракта», который нам, кстати, стоит добавить в список правил.
Он потер переносицу. — Такого пункта нет, потому что подразумевается само собой, что ты не будешь этого делать.
— Ну, очевидно, твоя роскошная ледяная бывшая этого не понимает! — парировала Ханыль, чувствуя, как внутри закипает внезапный незнакомый гнев. — Она практически вешалась на тебя!.
— Она была вежливой, — отрезал Чанбин.
— Вежливой? Чанбин, если это была вежливость, то моя атака кактусом была дружеским похлопыванием по спине! — Ханыль наклонилась к нему, её голос был тихим и яростным. — Скажи мне, она всегда была такой... идеальной? Она когда-нибудь носила худи в пятнах от рамёна? Или устраивала истерику из-за вазы за двенадцать тысяч долларов?.
Чанбин уставился на неё, и выражение его лица медленно сменилось с раздражения на что-то другое. Промелькнуло удивление. Затем в его глазах появился странный, почти насмешливый блеск. Он распознал её ревность.
— Нет, — сказал он неожиданно мягким голосом. — Минчжу всегда была... безупречной. Всегда сдержанной. Всегда в точности такой, какой от неё ожидали.
Ханыль почувствовала укол — резкую, жалящую боль. Она не понимала почему. Ей должно быть всё равно. Ведь всё это ложь.
— Понятно, — пробормотала Ханыль, отворачиваясь и беря с ближайшего стола чей-то забытый бокал шампанского. — Ведь идеал всегда лучше, верно? Безупречность и выдержка — вот что нужно наследнику чеболя.
Чанбин протянул руку и мягко коснулся её локтя, останавливая её. Ханыль вздрогнула, но не отстранилась.
— Ханыль, — произнес он удивительно нежно, — я сказал, что она была той, кого ожидали. А не той, кого я... хотел.
Ханыль медленно повернулась к нему, всматриваясь в его лицо. Его взгляд был напряженным и непоколебимым. И впервые она увидела в глубине его темных глаз тень чего-то большего. Что-то уязвимое. Что-то, что было почти похоже на... сожаление.
Её ревность не исчезла, но вдруг стала не такой острой и всепоглощающей. Она всё еще злилась — очень злилась. Но в то же время какая-то крошечная, сбитая с толку часть её души почувствовала... что её поняли. И стало немного тепло. Эти фальшивые отношения становились всё сложнее. И у неё было предчувствие, что дальше будет только хуже.
