Часть 10
12 марта 2026 г., 12:20
Тихое взаимопонимание между Ханыль и Чанбином, выкованное в безмолвном горниле его панической атаки, продлилось ровно один день. Затем вселенная, решив, видимо, что им стало слишком комфортно, обрушила на них муссон.
Все началось довольно невинно. У Чанбина была серия встреч в центре города, и Ханыль, к удивлению, вызвалась сопровождать его. Не из-за внезапно вспыхнувшей симпатии, конечно. Абсолютно нет. Это был чисто стратегический ход. Она хотела доказать, что может быть профессиональной фиктивной невестой, даже после инцидента с вазой и встречи с Минчжу. К тому же, в особняке она изнывала от скуки.
Они возвращались обратно, и их элегантный черный седан плавно скользил сквозь сеульский трафик, когда небо решило разверзнуться. Это был не просто дождь. Не просто ливень. Это был библейский потоп. Из тех, когда небо становится багрово-черным, а дождь стеной обрушивается вниз, мгновенно стирая мир за окнами.
Водитель, стоический человек, обычно управлявший машиной в Сеуле как опытный пилот, выругался себе под нос. Стеклоочистители с трудом справлялись с натиском, почти не давая результата. Движение замерло. Загудели клаксоны, их звук был приглушенным и искаженным барабанной дробью дождя.
Чанбин, который до этого просматривал документы на планшете, поднял взгляд. Его лицо, обычно служившее маской контроля, напряглось. Он ненавидел неконтролируемую среду. А эта ситуация была настолько неконтролируемой, насколько это вообще возможно.
— Великолепно, — пробормотал он, бросая планшет на сиденье рядом с собой. — Как раз то, чего нам не хватало.
Ханыль, которая лениво ковыряла ниточку на своем свитере, посмотрела в окно. Город снаружи растворялся в водянистом мареве.
— Ну, по крайней мере, это драматично. Очень кинематографично. Может, мы застрянем где-нибудь и у нас случится глубокий, меняющий жизнь разговор, — она одарила его саркастической улыбкой.
Чанбин бросил на нее взгляд.
— Крайне маловероятно. Мы просто будем сидеть здесь, промокнем, если машина даст течь, и опоздаем везде, где только можно.
Словно по команде, особенно сильный порыв ветра ударил в машину. Седан качнулся. И затем, с жалким фырканьем, двигатель заглох. В роскошном салоне воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь неистовым стуком дождя и далеким, приглушенным хаосом города.
Водитель попытался завести мотор. Ничего. Попробовал еще раз. Снова ничего. Он издал побежденный вздох.
— Сэр, я... кажется, двигатель залило, — пробормотал водитель, его голос дрожал от смущения. — Мы застряли.
Чанбин закрыл глаза. Ханыль практически кожей чувствовала, как в его голове происходят яростные расчеты. Его идеально выверенный график был полностью разрушен.
— Конечно, — произнес Чанбин ровным голосом. Он достал телефон, но сигнала не было. Шторм обрывал все связи.
Ханыль не удержалась от тихого торжествующего смешка.
— Ну, посмотри на это! Глубокий, меняющий жизнь разговор, мы идем к тебе! Спорим, ты не планировал спонтанный, промокший насквозь сеанс терапии в своем сверхэффективном дне, а, Таблица?
Чанбин открыл глаза, и они потемнели от раздражения.
— Тебе это нравится, Ханыль?
— Немножко, да, — призналась она, пожимая плечами. — Это хаос. А ты ненавидишь хаос. Так что да, крошечная часть моей души танцует от радости.
— Ты невыносима.
— А ты — человеческий комок стресса, завернутый в дорогую ткань. Мы — идеальная пара, созданная в контрактном раю.
Дождь забарабанил по крыше еще сильнее, звук эхом отдавался в тесном пространстве. Воздух внутри машины стал влажным и тяжелым.
Чанбин откинулся на спинку сиденья, потирая виски.
— Это нелепо. У меня совет директоров через час. А мы посреди нигде.
— Не «нигде», — поправила Ханыль. — Мы где-то на дороге в никуда. Вероятно. Слушай, Чанбин, это просто дождь. Мы в безопасности. Мы почти сухие.
Как раз когда она произнесла «почти сухие», внезапная холодная капля упала прямо ей на лоб. Она посмотрела вверх. В потолке над ее сиденьем появилась крошечная, почти невидимая трещина, и там медленно формировалась капля воды, готовясь к следующему падению.
Ханыль уставилась на нее. Затем на Чанбина.
— О, ты, должно быть, шутишь.
Чанбин посмотрел вверх, увидел каплю, и его лицо исказилось в гримасе чистого ужаса.
— Эта машина сделана на заказ. Она стоит больше, чем твой цветочный магазин.
— Ну так твоя сделанная на заказ и невероятно дорогая машина дала течь, Чанбин! И капает прямо мне на лицо! Этого не было в описании обязанностей фиктивной невесты!
Еще одна капля упала ей на щеку. Она сердито посмотрела на потолок.
— Подвинься, — приказал Чанбин.
— Зачем? Чтобы ты тоже промок? Беда не приходит одна, знаешь ли.
— Просто подвинься! — он мягко, но твердо толкнул ее к центральной консоли. Ханыль проворчала, но сдвинулась. Затем он положил безупречно белый платок на место протечки, который мгновенно впитал воду и покрылся влажным пятном.
— Это не поможет, — отрезала Ханыль.
— Это временная мера, — огрызнулся он, уже ища что-то другое в бардачке. — Нам нужно найти укрытие.
Но укрытия нигде не было видно. Дорога превратилась в реку, видимость была почти нулевой.
— Это все из-за тебя, — сказала Ханыль, скрестив руки на груди.
Чанбин уставился на нее.
— Из-за меня? Как муссон может быть моей виной?
— Потому что от тебя исходит плохая карма! Ты как ходячее темное облако корпоративных амбиций. Вселенная явно наказывает тебя за то, что ты слишком идеальный и слишком эмоционально зажатый!
— Я не эмоционально зажатый! — крикнул он, и его голос перекрыл шум дождя. — И от меня не исходит плохая карма! От меня исходит компетентность!
— От тебя исходит отчаянная нужда в объятиях, теплом пледе и пожизненном запасе терапии! Вселенная это знает!
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Ханыль! Думаешь, ты все знаешь, потому что застала меня в тот момент в кабинете? Это была минутная слабость, а не приглашение к психоанализу!
Ханыль ощетинилась.
— Я не занималась психоанализом! Я просто... была там! И к твоему сведению, это показало мне, что ты не просто робот! Ты очень напряженный, очень задерганный робот, которому явно нужно почаще кричать в подушку!
— Я не кричу в подушки! Я соблюдаю приличия! Я справляюсь со стрессом с помощью стратегического планирования и контролируемого дыхания!
— О, я видела твое контролируемое дыхание! Это больше походило на попытку воссоздать сцену из фильма ужасов! И ты дрожал, Чанбин! Ты дрожал как осиновый лист! — голос Ханыль сорвался на крик, подпитываемый гневом, теснотой и его наглой ложью. — Ты выглядел совершенно сломленным! И я просто сидела там! Я ничего не сказала! Я не осуждала тебя! Я просто осталась!
Он вздрогнул. Гнев в его глазах поутих, сменившись вспышкой чего-то похожего на боль.
— Ты не обязана была оставаться.
— Я знаю! Но я осталась! Потому что, несмотря на то что ты высокомерный, снисходительный придурок, который пытался разрушить мою жизнь, я... я что-то почувствовала! Мне стало... ужасно жаль тебя! Это то, что ты хочешь услышать? Это льстит твоему эго, Чанбин? Что я почувствовала к тебе жалость?
Она не знала, почему так злится, почему кричит. Дело было не в дожде и не в машине. А в том, как он закрывался, как притворялся, что все в порядке, когда явно страдал.
Его руки сжались в кулаки.
— Мне не нужна твоя жалость, Ханыль! Мне ничья жалость не нужна! Мне вообще ничего ни от кого не нужно! Я сам справляюсь со своими проблемами!
— О, неужели? Поэтому тебе нужна фиктивная невеста, чтобы отмыть имидж? Потому что ты так здорово справляешься сам? Поэтому твой отец угрожал лишить тебя наследства? Потому что ты такой невероятно самодостаточный?!
Она била ниже пояса, и сама это понимала. Слова вылетали резкие, неконтролируемые. Его лицо застыло, глаза полыхнули. Он ненавидел разговоры об отце.
— Ты понятия не имеешь, какова моя жизнь, Ханыль! — взревел он, наклоняясь через консоль, так что его лицо оказалось в считанных дюймах от ее. Воздух между ними буквально искрил. Он был в ярости. Вне себя. — Думаешь, все дело в том, чтобы разбрасываться деньгами и быть «эффективным»? Думаешь, я просил обо всем этом?!
— Нет, не думаю! — прокричала она в ответ, ее лицо покраснело от гнева, не уступая ему в интенсивности. — Но ты ведешь себя так, будто ты единственный, у кого есть проблемы! Будто ты единственный, кому когда-либо приходилось бороться! Мой магазин, моя бабушка, вся моя жизнь была почти раздавлена такими людьми, как ты! И после этого у тебя хватает наглости строить из себя жертву?! У тебя есть все! Ты живешь в особняке! Вокруг тебя бегают люди, потакая любой прихоти! И ты говоришь мне, что страдаешь?!
Машина содрогалась — не от ветра, а от этой сырой, взрывной энергии между ними. Дождь продолжал колотить по крыше, яростный барабанный бой аккомпанировал их спору.
— Ты думаешь, это легко?! — кричал Чанбин, его голос охрип от эмоций. — Думаешь, легко жить под микроскопом, когда каждое твое движение анализируют, каждое слово извращают, каждое решение проверяет вся семья, весь совет, вся страна?! Думаешь, легко пытаться доказать, что ты достоин, постоянно, безжалостно, ради роли, которую ты никогда по-настоящему не хотел?!
Ханыль уставилась на него, ошеломленная неприкрытой болью в его голосе.
— Ты... ты никогда этого не хотел? — прошептала она, и гнев мгновенно покинул ее.
— Нет! — прорычал он, его глаза были дикими, отчаянными. — Я просто... я просто должен был это сделать! Этого ждали! Это был единственный путь! Ты знаешь, что значит жить с таким грузом? Когда все твое существование определяется чьими-то ожиданиями? Чувствовать, что ты постоянно тонешь под этим давлением, и единственный способ держаться на плаву — быть сильнее, быстрее, умнее, беспощаднее всех остальных?! Заглушать все остальное, потому что этот шум... шум... он никогда не прекращается! Он никогда не прекращается, Ханыль!
Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он был бледен, глаза расширены и полны тоски, отражая хаос за окном. Упоминание шума — того самого, с которым он боролся в кабинете — поразило Ханыль внезапной, сокрушительной ясностью. Речь шла не о высокомерии. Речь шла о выживании.
— А ты, — продолжил он, и его голос упал до низкого, яростного рычания, а взгляд впился в ее глаза, — ты просто врываешься, вся такая яркая и хаотичная, и переворачиваешь все вверх дном! Ты нарушаешь мои правила, разбиваешь мои вазы, ставишь под сомнение все, что я когда-либо строил! Ты заставляешь меня чувствовать... ты заставляешь меня чувствовать себя... вот так!
Он не закончил фразу. В этом не было нужды. Ханыль видела это в его глазах: разочарование, уязвимость, замешательство, непреодолимое, неоспоримое чувство того, что она пробудила в нем нечто первобытное.
Его взгляд скользнул к ее губам. Дыхание перехватило.
И прежде чем Ханыль успела сообразить, что происходит, Чанбин рванулся вперед.
Он обхватил ее лицо руками — удивительно нежными, несмотря на всю его ярость, — сжимая ее щеки. Его большие пальцы коснулись ее кожи, и по ее телу пробежал разряд тока.
— Почему ты всегда заставляешь меня чувствовать себя так?! — выкрикнул он, и голос его звучал надтреснуто, надрывно, яростно и отчаянно.
И затем он поцеловал ее.
Грубо.
Его губы прижались к ее — голодно и отчаянно, со вкусом дождя, ярости и чего-то еще, чему Ханыль не могла подобрать названия, но что поглотило ее без остатка. Это не был нежный поцелуй. Он был резким, требовательным, полным всего того накопившегося разочарования и невысказанных эмоций, что кипели между ними. Это было признание, отчаянная мольба, вызов — всё в одном.
Ханыль ахнула, звук утонул в его поцелуе. Ее глаза широко распахнулись от шока. Его глаза тоже были открыты, они горели, глядя в ее, полные неистовой, отчаянной силы.
Снаружи бушевал дождь, стирая границы мира. Внутри машины время, казалось, остановилось, замерло в этом захватывающем дух, яростном и сокрушительном моменте их поцелуя. Мир перестал существовать — остались только вкус его губ, ощущение его рук на ее лице и отчаянный, всепоглощающий вопрос в его глазах.
