Хороший альфа.

      Входная дверь хлопнула с громким стуком и врезалась в стену, почти сбив с нее слой дорогой краски в благородном сером цвете. Минхо влетел в тихий пентхаус с яростью фурии, сорвав с себя брендовое пальто, которое тут же улетело куда-то ему за спину, почти упав на пол, если бы не вовремя успевший подхватить его Чан.       Минхо не был зол — он был в ярости! Сегодня прошел такой важный для него показ, на котором он был ведущей моделью, представляющей новую линейку образов от небезызвестного дизайнера модного дома Гуччи, амбассадорство с которым было добиться крайне сложно. И все шло идеально! Проходка Минхо была великолепной, как и всегда. Столько бурных аплодисментов, столько комплиментов после показа — он сделал все, чтобы показать себя с лучшей стороны и не подвести людей, с которыми работает.       Все было прекрасно. Несмотря на усталость, Минхо чувствовал себя окрыленным, даже в какой-то степени гордым за харизматичное шоу и кошачью походку, которая в совокупности с его длинными ногами и соблазнительно покачивающимися бедрами, оставила зрителей в восторге. Он умел подавать себя, как десерт, это точно было у него в крови. Но, конечно, все это было лишь частью бизнеса, в котором нужно уметь правильно поставить себя и протолкнуть вперед, если не хочешь потеряться на фоне остальных. Он был отлично осведомлен об этом, ведь начав с подросткового возраста он уже подрабатывал в маленьких модельных агентствах, стараясь заработать себе на жизнь.       Он знал, как работает эта индустрия. Знал все ее подводные камни, знал спонсоров, к которым лучше не соваться, знал, почему многие модели строят глазки богатым дядям. Он знал, когда надо улыбаться, а когда молчать. Знал, когда можно отстаивать себя, а когда это будет бесполезной тратой времени. Он знал, когда нужно говорить вежливо и с кем, знал, что нельзя подводить свой коллектив, тем более если на это нет ни одной достаточно весомой причины. Он прошел долгий тернистый путь для того чтобы сейчас быть тем, кто он есть. Чтобы быть способным выбирать самостоятельно команды и их проекты, с какими он хочет работать, а с какими нет. Он работал так усердно, чтобы получить свою долгожданную свободу, которую он по своей натуре безумно ценил, но что в итоге? Альфа, его альфа, позволяет себе выходки, на которые Минхо никогда не решился бы просто из уважения к себе же.       Это было немыслимо! Пока Минхо беседовал с дизайнером, который специально для него выпустил целую коллекцию, Бан, мать бы его, Чан, видимо, хорошенько приложился головой, иначе он просто не мог объяснить тот внезапный приступ ревности, которого не ожидал абсолютно никто.       Как можно было приревновать его в такой ситуации? Минхо был понимающим, он и сам был способен на ревность, но только тогда, когда для этого были достаточно серьезные основания. В этот же раз их попросту не было! На вопрос о том, какого хрена Чан устраивает ему непонятные сцены, альфа ядовито плюнулся тем, что он бы не бесился, если бы этот, цитата, «мудила с напыщенной рожей» не прожигал бы его омегу «сальным» взглядом, пока тот «строил ему глазки». Занавес! На этом моменте Минхо подумал, что разбить ему нос будет не такой уж и плохой идеей, даже если он пожалеет об этом позже.       Он был зол. Конечно, он был зол! Как только наглости хватило выпалить что-то подобное? Оскорбления дизайнера — пускай, Минхо мог бы просто что-то рявкнуть на это в ответ и закрыть тему, но, мать вашу, обвинять его в том, что он флиртовал с ним? Это попросту было унизительно!       Минхо любил Чана до безумия. Да, их отношения начались внезапно, просто случайная встреча на афтерпати, которая быстро переросла в нечто большее, потому что, как оказалось, черная смородина прекрасно сочетается с ароматом кислых яблок. Их влюбленность друг в друга с завидной скоростью приобрела форму любви, которую они, словно умелые гончары, вылепливали из глины, превращая мелкие недостатки и изъяны в незаменимые элементы индивидуальности, в которых отражалась своя собственная неповторимая красота.       Минхо было всего двадцать один, когда он согласился пойти с Чаном на свидание. По началу это просто было маленькой шалостью, чем-то вроде развлечения. Помимо этого, ему банально было приятно, что статный мужчина с большим влиянием в обществе, с высоким статусом, сделавший себя сам, оказывает ему знаки внимания. К тому же, Бан был еще и харизматичным красавчиком, который легко крал сердца людей иногда одним лишь своим взглядом. К Минхо, конечно, в сердце забраться было сложно, как и запасть в душу, но этим он и заинтересовал его — своенравностью, свободой и кошачьим характером, который прослеживался чуть ли не в каждом действии омеги.       Чан быстро начал плыть. Он был серьезным человеком с самой крупной и, соответственно, известной компанией по работе с недвижимостью в Южной Корее, строгий и привыкший контролировать, для него неожиданно было столкнуться с тем, что в их отношениях управлял не он, а им. Минхо вертел им как хотел без зазрения совести. Чан это видел, чувствовал очень явственно, вот только ни единой попытки не предпринял, чтобы это пресечь. Не только потому что он был по уши влюбленным щенком, который только от одной легкой улыбки и взгляда в свою сторону начинал вилять воображаемым хвостом, но и потому что ему это нравилось. Нравилось чувствовать, как Минхо крутит им туда сюда, как говорит ему, что делать, как стоит себя с ним вести и почему это горячо, когда Чан говорит глупости, а потом закрывает свой болтливый рот и послушно опускается перед омегой на колени. Это стало тем, без чего Чан не представлял не просто своей жизни, но и себя самого.       Они были в браке вот уже семь лет, этого времени им было достаточно, чтобы изучить друг друга вдоль и поперек. Границы были четко расставлены, они соблюдались. А если вдруг появлялись разногласия и недопонимания, это обсуждалось и не замалчивалось. В конце концов, они оба были взрослыми людьми, которым хотелось простой человеческой стабильности.       Но у всех бывают срывы и плохие дни. Чану жутко не хотелось оправдывать собственное отвратительное поведение и выплеск эмоций на Минхо тем, что у него буквально через неделю будет гон, потому что, эй, он в первую очередь человек, а только потом альфа, который все еще в какой-то степени опирается на инстинкты. Но это правда было так, настроение было ни к черту с самого утра, чужие запахи раздражали, голова раскалывалась, а завывающее внутри него желание только усугубляло всю ситуацию. Он никогда бы не стал срываться на Минхо по такой мелочи в своем обычном состоянии — с его сногсшибательным омегой часто флиртуют, его засыпают подарками и комплиментами, что просто естественно, потому что, ох, это божественное создание было создано для того, чтобы падать к его ногам и молить об одном лишь взгляде. Но дерьмовый день и взбесившиеся гормоны сделали свое дело — Чан увидел то, чего нет там, где увидеть это даже при огромном желании было бы невозможно. И, конечно, в голове в момент давящей на десна злости не всплыло ничего лучше, чем оскалиться и нарычать, стоило им только подойти к машине. Всю дорогу они жутко ссорились, пока Минхо наконец не заткнул его, обнажив клыки, потому что альфа все никак не унимался. И вот тогда-то Чана осадило, заставив прикусить язык.       Сейчас ему было жутко стыдно. Честно говоря, он начал извиняться еще до того, как они вышли из машины, чем лишь сильнее разозлил и без того взбешенного омегу, что пулей вылетел из салона, кинув какую-то брань в пропахший горькими феромонами воздух.       Было абсолютно нормально, что Минхо злился, только вот легче от этого Чану не становилось, как и его совести, мерзко покалывающей где-то в груди. — Солнце, прошу, выслушай. Мне правда жаль- — Заткнись, боже мой, просто молчи! Как только наглости хватает называть меня так после того, что ты устроил!? — Минхо начал напирать сразу, словами хлеща, точно пощечинами, заставив Чана понуро опустить глаза и сжать бежевое пальто меж узловатых пальцев. — Сначала обвинил меня, так еще и в чем, чуть ли не в измене! А теперь тебе жаль!? Да к черту! — Хо-я, я идиот, я знаю. Я правда виноват перед тобой, это полностью моя вина, но я правда не хотел вот так срываться, — Чан не мог выдавить из себя что-то большее, чем эта жалобная интонация забитого щенка, пытавшегося выпросить к себе минимальной ласки. — Клянусь, я не знаю, что на меня нашло. Весь день кувырком, и я- — Ты что издеваешься? По-твоему, ты тут один, у кого был тяжелый день? Я с самого утра готовился к показу, ждал, что ты меня поддержишь во время и после него, но что я получаю в итоге? Твой гребаный приступ необоснованной ревности и собственничества, словно я какая-то вещь!       Чан поджал губы, вздрогнув, как от удара в солнечное сплетение. Минхо каждым словом тыкал его лицом в холодную грязную лужу, но он был прав. Чан взбесился ни с того ни с сего, даже не удосужившись хотя бы попытаться нормально поговорить. Чужой гнев был оправдан, он имел полное право на существование. Но легче от этого не было. — Ты не вещь, никогда не вещь для меня, ты ведь знаешь. Я виноват, я просто- Мне показалось, что ты-… — Чан мямлил еле слышно, пытаясь не зарыть себя под землю еще больше, чем уже было. И Минхо, о, это все выводило его лишь сильнее. — Хватит, блять, болтать. — омега прорычал сквозь плотно сжатые зубы, сверкнув потемневшим от злости взглядом в еле слышно заскулившего альфу. — Ты виноват, да? Тебе жаль, потому что ты, как тупая псина, срываешь на мне свой гнев? Вау, Чанни, просто невероятно! Хочешь получить мою милость? Тогда на колени.       Дрожь разрядом заструилась по позвоночнику, заставляя зрачки сузиться до точек. В горле встал тяжелый ком. — Что? — почти задушено прошептал Чан, быстро хлопая короткими ресницами. — Ты плохо слышишь? — процедил Минхо, цыкнув и горделиво вздернув подбородок. — На колени вставай, Чан. Я не буду повторять еще раз.       Это должно было быть унизительно, — то, как быстро колени Чана столкнулись с полом, а руки оказались заведены за спину. Какой альфа вообще позволил бы управлять собой вот так? Только Чан об этом даже не задумывался, позорно пытаясь скрыть выражение собственного лица, бледные щеки которого еле заметно оттенил красноватый цвет. Он пытался не смотреть, когда Минхо закатывал рукава черной водолазки, попутно расправляясь с брендовым аксессуаром на своих штанах и ругаясь себе под нос, когда глупый язычок пряжки все никак не высовывался из отверстия.       Чан сглотнул. Он мог легко заметить, как мысленно Минхо считал до десяти, чтобы поумерить свой пыл и добавить рукам немного стабильности. Во всем важен контроль — в чем-то подобном? Он важен еще больше. Поэтому стоило только лицу принять скучающий вид, а черной змее расплыться по ладони, Чан понял — Минхо спокоен. Ровно настолько, насколько должен был быть.       Изящный кожаный ремень от Гуччи, чей тяжелый запах дразнил рецепторы, осторожно обвился вокруг бычьей шеи с пульсирующими на ней венами, прежде чем с силой затянуться, выбив из глотки лишь гортанный хрип. Ловкие пальчики, тонкие и изящные, красиво сжались на грубом материале, притянув стоявшего на коленях альфу ближе, заставив почти уткнуться большим носом в мягкий живот. — С каких пор ты считаешь, что можешь контролировать меня, а? — голос Минхо был холодным, колкими частичками мороза оседал на коже, заставляя мурашки ползти по спине. — Я не твоя собственность, Чан, я твой муж, который в состоянии завалить тебя.       Чан знал. Он все это знал, не смел отрицать. Несмотря на то, что он альфа, несмотря на всю ту силу, которой обладали его руки, против Минхо он был бессилен. Дело даже не в физическом преимуществе, — его омега, красивый и изящный, со стороны казался самой хрупкой на свете фарфоровой статуэткой — просто Чан был слабым перед ним. Готовый подчиняться и вставать на колени столько раз, сколько Минхо ему скажет, если это поможет ему оставаться хорошим мальчиком в его глазах. — Прости меня, я был не прав, — отчаянно скулил Чан, носом проходясь по скрытому тканью водолазки животику. Его глаза блестели, а брови были изломаны, пока лицо исказилось от чувства вины. — Мне жаль, что я расстроил тебя, Минхо.       Омега морозным взглядом прошелся по всему Чану, улыбнувшись тому, как комично выглядела вся ситуация — огромный альфа, руководитель лидирующей в Корее фирмы, сейчас терся об него лицом, оббивая пол коленями. Превосходно. — Слов недостаточно, ты и сам это знаешь, — Минхо потянул жесткий ремень на себя, затягивая его на чужой шее с такой силой, что дыхания осталось ровно на глоток. — Я расстроен, милый, очень сильно. Но я дам тебе шанс загладить свою вину. — Пожалуйста, что угодно- — Чан с мольбой в тоне хрипло шепнул сквозь приоткрытые губы, вздрогнув, когда дыхание Минхо коснулось на ухо, обжигая мочку. — Будь послушным, чаги-я. Не заставляй меня слишком напрягаться сегодня, м? Я устал после показа. — омега сладко протянул, похлопав заскулившего альфу по щеке. Не больно, но вполне ощутимо.       И, черт возьми, как же сильно Чан был возбужден.       Он быстро кивнул, на что Минхо только хмыкнул. Опустив взгляд вниз, омега с напускным любопытством заострил свое внимание на выпиравшем через жесткую ткань черных брюк стояк. Из-за сильного натяжения, он мог четко разглядеть очертания члена, что еле заметно пульсировал. — Животное, — с придыханием бросил Минхо, но беззлобно. Клыкастая улыбка озарила красивое лицо. — Тебе придется хорошо постараться, если сегодня хочешь получить хоть что-то.       Пальчики для опоры устремились в крепкие плечи. Минхо наклонился к самому лицу, приковав к себе взгляд. Его губы были так близко, маня алеющим в них соком. Чан почувствовал то, что нельзя было описать одним словом — что-то между жаждой и голодом. Ему до ужаса хотелось вгрызться в чужой рот, клыками схватить нижнюю губу, прокусив до крови, но все, что ему было позволено, это задушено простонать, когда маленькая ступня в белом носочке накрыла его напряженный пах, выбив весь воздух из легких.       Немного давления на налитый кровью член, и Чан жалобно, почти загнанно, что-то проурчал, лицом потираясь об пропитавшуюся запахом смородины грудь. Минхо источал бесподобный аромат, который, наконец, перестал горчить на языке и раздражать рецепторы в носу, отдавая приторной сладостью в зачесавшиеся клыки.       Омега играл с ним, дразнил и испытывал. Чан мог бы схватить его сейчас и легко заломить, придавив внушительным весом, но он не посмел бы, потому что прекрасно понимал — хороший альфа тот, кто послушный и может сидеть на поводке у своего прекрасного омеги, что сместился сейчас чуть выше, на головку, потираясь об нее и выбивая из Чана глухие стоны. — Пожалуйста, Хо-я… — А, нет, кто разрешал тебе говорить сейчас, м-м? — улюлюкал Минхо, хмуря свои ровные черные брови. — Ты слишком много болтаешь сегодня, Чан. Это жутко злит меня, знаешь? Выводит.       Минхо отступил назад, чем заставил альфу заскулить в просьбе вернуться, но кошка только своенравно махнула хвостом, отвернув лицо к панорамному окну, в котором виднелся огненный закат, лучами пробивавшийся сквозь зеркальную поверхность и темные шторы. — Но у меня есть решение для тебя, Чанни, — язык мазнул по пухлой нижней губе, пока непроглядные радужки опасно сверкнули в полутьме гостиной. — Плохих щенков нужно воспитывать сразу, ты ведь со мной согласен, да?

***

      Это было невыносимо — смотреть, но не трогать, не иметь на это даже малейшего шанса. Чан по натуре был тем, кто нуждался в прикосновениях, кто буквально питался ими. Он постоянно касался Минхо, будь то в постели или за ее пределами, для него это было сравнимо со стабильно поступающим в легкие кислородом, без которого он не мог жить. Поэтому, когда омега приковал его руки к изголовью кровати, Чан готов был слезно умолять его сжалиться, выбрать другой способ, что угодно, лишь бы не лишать его возможности трогать и чувствовать, оставлять свои отпечатки на зефире медовой кожи. Но Минхо был непреклонен.       Чан мог бы просто попытаться продавить свою линию, потому что, черт, это было так несправедливо — лишать его чего-то такого, без чего пальцы неприятно кололо. Но имел ли он вообще хоть какое-то право голоса в ситуации, в которой виноват сам? Минхо наказывал его, потому что так было правильно, — несмотря ни на что, им обоим это нравилось, обоюдное решение.       Обычно Минхо был более благосклонен, когда Чан задевал его. Его наказания не были слишком суровыми, просто достаточными для того, чтобы Чан точно запомнил, как и альфа внутри него, чего делать не стоит, как нельзя обращаться со своим омегой, который всецело доверяет тебе себя. Но в этот раз он правда был жутко зол, хотя Чан бы скорее описал это как крайняя степень разочарования. Скованные руки и ремень на шее — мелочи, которые уже были раньше, он не мог сказать, что был удивлен, но когда Минхо достал, черт возьми, намордник, Чан не мог не отреагировать.       Это не пугало его — не было в этом мире вещи, которая бы приводила его в ужас сильнее, чем Ли Минхо в гневе, поэтому он не мог назвать чувства внутри себя страхом. Это было что-то…приятное. Что-то, что задело глубоко внутри, подлило масла в его и без того прекрасно полыхавший огонь взлетевшего до небес либидо. Это языком шершавым прокатилось по коже, оставив за собой влажную дорожку из вязкой слюны. Животное — правда было превосходным словом, чтобы его описать.       Когда холодный металл коснулся кожи, а плотные блестящие ремешки впились в нее, Чан готов был завыть от того, как по-странному хорошо это ощущалось. Что-то вроде запретного желания, извращенного фетиша, который заставлял узел в животе скручиваться лишь сильнее. Минхо отрегулировал размер, натяжение жесткого материала и то, насколько плотно он должен прилегать. Он рассматривал Чана несколько секунд, прежде чем пальцами коснулся решетчатой стали, ноготками ведя вниз, из-за чего в воздухе застыл мелодичный звук, отдавшийся мелкой вибрацией по лицу.       Не то чтобы это действительно мешало Чану говорить — он все еще мог в любой момент подать голос, но намордник создавал мнимое ощущение того, что по-настоящему он этого делать не мог. Что-то вроде психологической уловки, обмана разума, маленькой безобидной иллюзии, которая держала его в напряжении. Он умел слушаться, правда умел, а это лишь поможет ему в этом.       Но самая сладкая пытка началась потом, когда Минхо, бросивший на Чана неоднозначный взгляд, отошел к комоду, открыв который его руки тут же потянулись за тюбиком смазки. Сейчас не тот месяц цикла, течки у него даже близко не было, поэтому он почти не тек, и это было попросту необходимо, чтобы обойтись без происшествий, поэтому Чан даже не придал этому большого значения, просто прослеживая взглядом за движениями.       Сначала Минхо снял водолазку, открыв соблазнительный вид на свою мягкую упругую грудь, в которую пальцы до жути чесались впиться. Красивые перетекающие изгибы манили облизать их, провести дорожку от ключицы до пупка, ниже. Чан наблюдал за этим молча, чувствуя, как член болезненно наливается кровью, выглядывая из под резинки серых боксеров.       Затем, вслед за водолазкой, полетели брюки. Пышные бедра предстали жадному взору, заставив где-то в горле заклокотать. Эту мягкую плоть хотелось украсить укусами. Черт возьми, она буквально сама манила его это сделать. Хуже этого было лишь то, что на омеге не было ни единого намека на нижнее белье. Блять, эта чертова привычка однажды Чана точно убьет. Как минимум, сведет с ума, потому что лишь одна мысль о том, что Минхо часто ходил вот так — убивала.       Но это все было не тем, что должно было заставить его плыть. Это просто был разогрев, что-то даже в какой-то степени невинное, просто показательное выступление, где Минхо красовался, позируя, прямо как на подиуме. Небольшая поблажка, чтобы альфа расслабился, вошел во вкус, мазнув языком по пухлым губам.       Но Минхо с самого начала не планировал быть милосердным. Он отлично умел притворяться ангелом, делать вид, что его сознание не придумало план того, как уничтожить своего провинившегося перед ним альфу. Он тщательно скрывал свои истинные намерения до конца, просто чтобы потом это ударило сильнее — до звезд в глазах и дрожи в неровных пальцах.       Когда Минхо перекинул свое бедро через торс Чана, альфа уже готов был подавиться слюной. Он несдержанно рыкнул, за что получил шлепок по груди и пару царапин, прошипев от защипавших ссадин. У его кошечки были острые коготки.       Пальцы Минхо, на которые он через несколько секунд вылил обильное количество смазки, исчезли за спиной, опустившись вниз, и тогда Чану стало по-настоящему дурно.       Это было так несправедливо — Минхо растягивал себя прямо на нем, толкался своими тоненькими пальчиками в узкое нутро, раздвигал и дразнил сжимающиеся стенки, издавая такие сексуальные звуки, но Чан даже не мог коснуться его. Он мог лишь смотреть и слушать, гореть и страдать, пытаясь создать хотя бы какой-то контакт с влажной блестящей кожей.       Это пытка — видеть все, но не быть способным вмешаться в процесс, только безмолвно наблюдать, скуля и ёрзая от того, насколько невыносимым становилось собственное желание. Было чертовски горячо видеть, как Минхо прогибается в спине, как его ноги начинают дрожать, как лицо искажается блаженством, а длинные реснички трясутся, стоит подушечкам пальцев задеть тот самый комочек нервов. Его мягкий живот дрожал вместе с ним, грудь вздымалась все быстрее, пока он пытался протолкнуть в себя третий палец — без Чана растягивать себя было сложнее, ведь собственные пальцы не шли с чужими ни в какое сравнение. Они у них почти одинаковые по длине, но у альфы они больше, шире, с выделяющимися костяшками, такие, которые находят все самые приятные точки сразу, собирют их вместе и доставляют то самое удовольствие, которого Минхо не мог достигнуть в одиночку.       В какой-то степени, это было пыткой для них обоих. Сладкой и долгой, мучительной, но такой, от которой ни за что не хотелось отказываться. Такой, которую стоило довести до конца, до логического завершения.       Когда Минхо достаточно растянул себя, Чан просто скулящим месивом смотрел на него. Из уголков губ предательски текла слюна, а туман в глазах выдавал то, насколько альфа был возбужден. Минхо мог бы помучить его еще немного, в этом было свое садистское удовольствие, но его разнеженное нутро начало требовать внимания к себе. Более глубокого и массивного, чем просто несколько тонких пальцев. Ему, по правде говоря, просто надоело ждать. Но можно ли было его за это винить? Вид большого хнычущего альфы под ним, что одним своим взглядом умолял его сделать хоть что-нибудь, что угодно, не мог не подталкивать к опасной черте, пересечь которую он хотел вместе с ним, даже если все еще где-то глубоко внутри был зол.       Приспустив чужое белье, Минхо обхватил стоявший колом член ладонью, большим пальцем потирая головку. Чан дернулся вперед, звякнув наручниками об изголовье кровати и стиснув зубы. Его истекающий член сильно пульсировал в ладони, пачкая пальцы в обильно выходящем предъэякуляте. Минхо прикусил губу. Потянувшись за тюбиком смазки, он выдавил необходимое количество на свою ладонь, распределяя холодную вязкую жидкость по всей длине. Чужое лицо пылало, глаза чуть заслезились от удовольствия, когда пальцы поддразнили головку, после поддевая чувствительную уздечку и дырочку уретры. Чан готов был завыть, точно волк, увидевший Луну. Быть может, так оно и было, — его властная Луна сейчас сидела на нем сверху, задавая настрой их долгой ночи. И, ох, как же сильно он готов был исполнять каждую ее прихоть. — Скажи, что хочешь меня, — Минхо выпаливает как-то резко, одной рукой схватившись за покоившийся на груди кончик ремня. — Ну же.       Пальцы крепким кольцом сжались на члене и Чан простонал, не смея отводить взгляд. — Пожалуйста, Минхо, я безумно хочу тебя, — прошептал хрипло, почти гортанно, от чего омега дрогнул. — Прошу, мне нужно- Б-блять!       Минхо одним движением опустился почти полностью, выгнувшись в пояснице до хруста. Его красивое личико исказилось от громкого стона, который эхом зашумел у Чана в ушах. Пальцы омеги рефлекторно сжались на твердой коже, затягивая ремень и придушивая рыкнувшего от сжавшихся стенок вокруг члена альфу. — Мх- Отлично, Чанни, ах…! — Минхо мелодично протянул, уперевшись свободной рукой в часто вздымавшуюся грудь. — Такой послушный.       Чана переклинило. Он запрокинул голову назад, чувствуя жгучее желание как следует толкнуться внутрь омеги еще раз, создать трение, но Минхо не давал ему разрешения, продолжая мучить и испытывать его, играться с выдержкой, которая растворялась на глазах. Как можно быть таким сексуальным и невыносимым одновременно? Чан хотел бы знать, потому что у Минхо это получалось слишком хорошо.       Когда омега наконец медленно поднялся с члена, почти позволив ему выскользнуть, его бедра вновь быстро потянулись вниз, прошибая так глубоко, что в глазах невольно заискрились звезды. Слюна начала блестеть на обкусанных губах, его реснички пропитались легкой влагой. Он снова просто замер, словно издеваясь над тем, как сильно Чан извивался под ним, умоляя о большем.       Сделав так еще несколько раз, Минхо заметил, что терпение альфы начало иссякать. Этого всего ему было мало — недостаточно скорости, недостаточно трения, недостаточно резкости и амплитуды. Не так, как бы он хотел этого, пусть речь и не шла о его желаниях вовсе. Он хныкал и скулил, пытался пошевелить затекшими руками, запястья которых покраснели от грубого металла. Кожу на лице передавило ремешками, все это делало его таким жалким, но глупый-глупый провинившийся альфа так и не додумался, что нужно сделать. Было так забавно, как легко строгий руководитель фирмы, постоянно работавший с цифрами и важными документами, превращался в такое месиво под контролем своего омеги.       Чан попытался толкнуться внутрь, просто податься бедрами вперед, но Минхо, сжавший ремень на чужой шее до потемнения в глазах, шикнул на него, шлепнув по блестящей от пота груди. — Нет, нельзя. Глупый альфа, кто разрешал тебе, м? — Минхо прогнулся в спине, прильнув ближе, почти коснувшись пухлыми губами холодной решетки намордника. — Хочешь получить больше? Тогда попроси меня как положено, Чан-а.       Это правда должно было быть чем-то унизительным для альфы, не так ли? Что ж, Чан так совсем не считал. Он готов был быть униженным, если это означало, что Минхо продолжит смотреть на него так, томно говоря с этой сладковатой интонацией, что жгучим послевкусием оседала на языке. — Пожалуйста, Хо-я, прошу, я хочу почувствовать тебя, — жалобно проскулил Чан, чувствуя влагу в собственных глазах. — Умоляю, я буду послушным. Прошу тебя, Минхо, позволь мне-       Чан подавился стоном, когда омега на нем начал двигаться. Двигаться быстро и резво, вверх-вниз, вверх-вниз. Его бедра красиво поднимались и опускались, громкие шлепки кожи о кожу заполнили спальню, пропитавшуюся их смешавшимися феромонами. Только сейчас Чан вспомнил, что у него в ближайшее время должен был начаться гон. От этого узел внизу члена начал болезненно пульсировать, надавливая на мягкие стеночки омеги. — М-мха! Мьх- Да, ты- Молодец, ньх! — вперемешку со стонами тараторил Минхо, продолжая двигаться на захлебывающемся в собственных звуках и слюнях альфе. — А-ах! Ах, хороший- Хороший мальчик-       Чана пробрало до костей. Руки опасно задергались в наручниках, пока внутри полыхало гигантское пламя, грозящееся спалить их обоих. Каждый глубокий толчок, что тыкался в стенку живота Минхо, каждый стон, каждый шлепок и каждая царапина от ноготков на голом торсе — все это подводило Чана к заветной черте. Ему нужно было кончить. Ему так сильно нужно было кончить. — Минхо, Минхо, Минхо- — шептал, точно в бреду, извиваясь на кровати и громко скуля от набухающего члена. — Минхо, не могу больше- А-ах, ха! Х-хо…я- Х-ха! Я сейчас- Кончу…! — Мьмх, кх- Давай, Чанни, ну же- Кончи для мен- Ах!       Минхо почти вывернуло наизнанку, когда горячая сперма брызнула глубоко внутрь, раскаленным потоком ударяя столь сильно, что он весь зашелся судорогами, обильно кончая на собственный живот с протяжным стоном. Ремешок на чужой шее затянулся до предела, придушив альфу, что хрипло зарычал, задрожав грузным телом.       Пока узел не успел до конца разбухнуть, Минхо соскользнул с члена под чужой гортанный стон, наконец разжав кончик ремня, что до синих следов передавил мощную шею. — Божеблядьправый- — промямлил еле удерживавшийся на руках Минхо. — Ты в порядке? Чан…?       Минхо подтянулся повыше, наконец отстегнув чужие руки и стянув с красного лица намордник, дав возможность Чану дышать чуть спокойнее. — Чанни, ты в норме? Чаги? Эй… — Я- Кх, д-да…да, я в порядке, в полном, — Чан хрипел, потирая саднившее до жути горло, проходясь прямо по наливным синякам. — Ты просто-…просто нечто. В какой-то момент я подумал, что умру от того, что кончу-       Минхо довольно усмехнулся, поиграв бровями, и склонился к пылающему лицу, чтобы чмокнуть альфу в большой нос. На лице больше не было видно признаков злости, но, справедливости ради, Чан был бы удивлен, если бы они были после того, как этот безумный омега его чуть не убил. — Заслужил. Кто заставлял тебя вести себя, как идиот, а? Будто ты меня совсем не знаешь. — Минхо надул губы, тыкнув альфу в широкую грудь. — Как можно было подумать, что я строю ему глазки!? Все еще жутко бесит то, что ты вообще посмел такое предположить! Дурак! — Мне правда жаль, прости меня, м? Ну, пожалуйста…? — Чан снова заскулил, устало откинувшись на смятые подушки. Сил не осталось даже на то, чтобы двигаться, что уж там говорить об еще одних извинениях, которые он вполне реально ожидал не пережить… — Если пообещаешь, что больше никогда не предположишь чего-то такого глупого, — Минхо замолчал, подперев подбородок рукой и задумавшись, пока Чан недовольно урчал что-то невнятное под ухом. — И свидание. Хочу свидание в том ресторане с морепродуктами.       Ха. Ли Минхо невыносимый омега, ведь после такого активного секса у него все еще остались силы, чтобы думать о свиданиях, в то время как у Чана дай бог остались силы выжить! Но в этом определенно был свой особый шарм. С убийственным шлейфом. — Я куплю его тебе. — Э? Кого? — Ресторан с морепродуктами. — Ч-чего!? С ума сошел, так и скажи! Вот же дурак! — Минхо вскочил с кровати, прикрывшись подобранной с пола одеждой. — Подкупить меня решил, бесстыжий! Вали на диван! — Йа! Это просто шутка, не заставляй меня это делать! — Вон, сказал! — Ну, Хо-я-я-я!

      …но, эй, знаете? Как оказалось, насущные вопросы в отношениях обсуждаются намного лучше в личном ресторане, пока на тарелке скучающе покоится лобстер…