Волк в овечьей шкуре

***

      С момента той самой успешной операции прошёл уже месяц.       Не понятно, для кого он был тяжелее – для эксперимента, который привыкал к новому телу, или для сотрудников, которым приходилось с ним взаимодействовать. Многие не выдерживали этого зрелища: даже самые стойкие теряли сознание или выбегали из камеры, где содержался подопытный, прижимая руку ко рту.       Само его существование было извращением, издевательством над законами природы. Огромный игрушечный шут с длинными руками и ногами вздрагивал на больничной койке, стонал, рычал и выгибался, словно одержимый демонами. Его голос, доносившийся из встроенных динамиков, был искажённым, роботизированным, но в нём слышалось вполне человеческое отчаяние. Ему было больно каждую минуту, каждую секунду. Но куда больше его мучил страх. А ещё больше – ненависть к тому самому человеку, который это с ним сделал.       Предатель. Предатель!..       Оливеру и так было тяжело доверять людям, особенно взрослым. Он долго не мог поверить, что хоть кто-то оказался к нему по-настоящему добр. Вызволил его из Приюта, окружил его заботой и любовью, переселил в свой особняк на краю леса, нанял для него лучших репетиторов, водил его по выходным в кино и в парк аттракционов. Оказывается, всё это было фальшивкой, попытками усыпить бдительность Олли. Так откармливают скот, который потом пускают на мясо. Так ласково гладят кур и гусей за минуту до того, как отсечь им головы, чтобы те не брыкались.       Всё это не укладывалось у Оливера в голове. Не мог такой человек, как Эллиот Людвиг, сделать такую ужасную вещь, не мог так поиздеваться над ребёнком. Над своим собственным ребёнком! Ради чего? О, как же Олли хотел узнать, ради чего это было сделано.       Но спросить было не у кого – мистер Людвиг ни разу его не навещал. По какой-то причине им не давали видеться. Врачи говорили, что подопытного нельзя лишний раз беспокоить, чтобы ему не стало хуже. Но Оливер не мог думать ни о чём другом, кроме встречи с отцом. Хотя, какой он отец после всего, что произошло?..       Олли ждал появления своего мучителя: внешне – терпеливо, но изнутри он сгорал от ярости. Он был готов разорвать Эллиота Людвига в ту же секунду, как только он появится в поле его зрения. Но тот всё не приходил. Пару раз Оливер спрашивал у врачей, не забыл ли директор о своём эксперименте, на что те отвечали, что ничего не знают и вообще это не в их компетенции – когда мистер Людвиг сочтёт нужным, тогда и придёт.       Что ж, нужно было набраться терпения…       Единственным его посетителем за два месяца жизни в лазарете был доктор Харли Сойер – тот самый, который когда-то очаровал его своей харизмой и страстью к науке, но в итоге тоже оказался предателем и сообщником директора. Без особых сантиментов Доктор сообщил Оливеру, что он стал первым удачным экспериментов и что ему предшествовали тысяча пять неудачных – то есть, тысяча пять детей, погибших на операционном столе.       И Олли могла бы постигнуть та же участь, но он почему-то уцелел, и теперь формулу его перерождения хотят использовать, чтобы вернуть к жизни «мисс Поппи».       Оливер был так поражён этой информацией, что не нашёлся с ответом. Его ярость сделалась ещё глубже и сильнее.       Вот оно что… Вот зачем он был ему нужен… Вот что значили те вопросы мистера Людвига: «Хотел бы ты вернуть нашу Поппи? На что бы ты пошёл ради этого?»       Оказывается, директор не просто горевал – он прощупывал почву. Внушал Оливеру, что ему предстоит пожертвовать собой ради воскрешения его дочери…       Что за безумие?..       Оливеру пришлось ждать ещё один месяц прежде, чем они всё-таки встретились.       Он так и не узнал, чем директор занимался всё это время – возможно, он просто избегал Оливера и пытался справиться с чувством вины. Но в тот день он, видимо, набрался смелости, чтобы посмотреть-таки своему бывшему сыну в глаза и объясниться с ним.       Им устроили встречу в специальном помещении.       Оливер был заперт в герметичной камере с мягким полом и стенами, а мистер Людвиг находился за прочным стеклом, вне досягаемости эксперимента – очевидно, сотрудники фабрики уловили, что тот мог навредить их директору, и «навредить» ещё мягко сказано.       Какое-то время они смотрели друг на друга молча и неподвижно. Олли пользовался тем, что по выражению его маски нельзя было прочесть его внутреннее состояние и даже понять, куда он смотрит. Поэтому он с жадностью вглядывался в своего отца и пытался увидеть в нём хоть какие-то перемены – может быть, новые седые пряди? Морщины? Может, он хотя бы похудел от горя?       Но нет, мистер Людвиг не выглядел, как человек, который переживает утрату сына. Он был бодр и свеж и выглядел точно также, как и всегда. Нет, даже лучше, чем при жизни Оливера!       Всё тот же идеальный костюм, аккуратно подстриженные усы на манер Уолта Диснея и этот тёмный взгляд.       Взгляд затаённого убийцы. Взгляд предателя. Волка в овечьей шкуре.       Он смотрел на Оливера в ответ с непонятным выражением лица. То ли это было отвращение, то ли страх, то ли жалость, а то и всё это вместе. Он повернулся к камере наблюдения, висевшей в углу комнаты, кивнул в неё и, снова взглянув на Олли, наконец-то заговорил.       Звук его голоса – когда-то любимый и ласковый – резанул Оливера ножом по сердцу и всколыхнул в его памяти давно забытые, светлые воспоминания. Олли понял, что если бы он был человеком, он бы тут же заплакал, но теперь у него не было даже слёз…       – Ну здравствуй, мой мальчик. Давно мы с тобой не виделись. Уж прости, что так долго отсутствовал – у меня были неотложные дела на фабрике и в лабораториях, впрочем, как и всегда... Мне передавали, что ты не раз спрашивал обо мне – но я не мог навестить тебя, так как был занят кое-чем важным. Об этом я как раз и планировал тебе рассказать…       Откашлявшись, он сразу перешёл к делу.       – В общем, кажется, мы с доктором Сойером обнаружили секрет вечной жизни. Это очень важное открытие, которое пойдёт не только на пользу обществу, но и нам с тобой. Мы изобрели некий эликсир, который может – ты только представь – возвращать людей к жизни!.. Я точно знаю одного человека, которого мы с тобой хотели бы вернуть. И он достоин того, чтобы пожить на этом свете ещё немного, ведь его у нас так рано забрали… – он сделал паузу. – Я хотел сказать, что… без тебя появление этого эликсира было бы невозможным, и ты внёс в это открытие огромный вклад. Так что… ты можешь собой гордиться.       Олли опустил голову, и из его динамиков вырвался неразборчивый, трескучий хрип, прерывающийся помехами. Это был смех – горький смех, больше похожий на плач.       – Ты что-то сказал? Оливер?.. – переспросил его мистер Людвиг, но Олли продолжал упрямо хранить молчание. Его начинало трясти от ярости, он был готов обезуметь и с воем броситься на стены, разодрать их своими нелепыми руками в белых перчатках, как у чёртового Микки Мауса...       – Если ты хочешь со мной поговорить, то я здесь… – директор не оставлял попыток достучаться до своего эксперимента. Пару секунд он подождал, не ответит ли ему Олли, но тот всё ещё молчал, и мистер Людвиг глубоко вздохнул. – Я не буду делать вид, что понимаю, каково тебе сейчас, но…       – Всё это было ради неё… – в итоге прозвучал сиплый голос Оливера.       – О чём ты?.. – по началу не понял было Эллиот, но через мгновение до него дошло. – Нет, нет, Олли…       – Тебе никогда не был важен я сам. Тебя заботила лишь она… – Оливер задышал чаще и вдруг вскрикнул. – Ты постоянно только о ней и говоришь!       – Ох, мой мальчик… – сокрушённо вздохнул мистер Людвиг.       – Нет!.. – эксперимент даже задохнулся от злости. – Не надо меня теперь так называть! Олли больше нет, а я… Я – подопытный образец, какой-то… прототип! – его голос с каждой секундой дрожал всё сильнее и становился громче и яростнее. – А когда ты вернёшь её, и я стану тебе больше не нужен… ты тоже возьмёшься за молоток, прямо как он! Вы ведь все одинаковые!!       – Олли, не нужно так горячиться, – на удивление спокойно и даже немного строго отозвался мистер Людвиг. Оливера удивила такая реакция. Неужели он не собирается попросить у него прощения? Неужели он и правда не чувствует вину?.. – Я вовсе не собираюсь делать тебе больно и не допущу, чтобы хоть кто-то тебя обижал… И да, я прекрасно понимаю, что ничего уже не будет так, как раньше, но… Мы всё ещё можем быть семьёй, если ты этого хочешь.       Это было просто смешно. Не собирается делать ему больно? Не позволит никому его обижать? Предлагает ему снова быть отцом и сыном, как будто ничего не случилось? Оливер не смог сдержать нервный, хриплый, даже истерический смех, но директор и его оставил без внимания.       Он говорил сухо, выверенными формулировками, словно по сценарию – возможно, потому что их снимали камеры. Возможно, их разговор даже записывался на плёнку… О да, в таком случае он точно не будет откровенничать с сыном.       – К тому же, – продолжал директор, – я думаю, что Поппи к нам скоро присоединится, и нас вновь будет трое, как в старые-добрые времена… Мы ведь так этого хотели, ты же помнишь? Ты ведь и сам говорил, что пошёл бы на всё ради возвращения Поппи...       – Я говорил это… – прохрипел Оливер. – Но я никак не думал, что в тот момент ты пытался получить у меня согласие на то, чтобы меня превратили в это неказистое, ужасное чудовище…       – Ты вовсе не чудовище, Олли.       – Хватит меня так называть!! – сорвался Оливер и резко подался к стеклу, словно собираясь его разбить. Мистер Людвиг едва заметно вздрогнул, но не отступил. Он продолжал смотреть Олли в лицо с непроницаемым, холодным выражением глаз.       – Хорошо… – выдохнул он. – В таком случае, если тебя больше не устраивает твоё прошлое имя, я могу звать тебя так, как тебе будет угодно. Как ты хочешь, чтобы тебя называли?       – Не нужно ничего выдумывать, – язвительно усмехнулся эксперимент и наклонил голову. – У меня уже есть имя… Я ведь Прототип, не так ли?       – Что ж, – директор впервые отвёл взгляд в сторону, словно на мгновение чувство вины взяло над ним верх. – Пусть будет так…       Какое-то время они оба молчали, а мистер Людвиг смотрел куда-то в пол. Олли почувствовал, что если он не заговорит первым, то отец снова уйдёт и вернётся очень-очень не скоро. Может быть, вообще никогда не вернётся. Он должен узнать у него всё, что только можно, пока он ещё здесь.       – К-когда я смогу с ней увидеться? – чуть дрогнувшим голосом спросил он. Мистер Людвиг словно очнулся, вновь повернул голову к эксперименту и ответил:       – Скоро, как я уже и говорил. Очень скоро…       – Как ты думаешь… – медленно подбирая слова, заговорил Оливер. – Она будет рада… проснуться в теле уродливого монстра? Она будет тебе за это благодарна?       – Я не хочу с тобой ссориться и уж точно не хочу продолжать наш разговор в таком тоне, – в голосе мистера Людвига снова зазвучали ледяные нотки, словно Олли был для него никем, совершенно чужим человеком. Но Оливера это уже не волновало – его терпение дало трещину, и накопившаяся злость начала выплёскиваться из него, душить, разливаться по венам.       – Будь уверен, – прохрипел он, подойдя к самому стеклу и упёршись в него ладонями. – Как только она придёт в себя после операции, она лишится рассудка от ужаса и возненавидит тебя, прямо как я! Никакой ты не отец после того, что ты с нами сделал! Ты лицемерное, кровожадное чудовище!..       – Откройте, пожалуйста, дверь, – ровным голосом обратился мистер Людвиг к снимавшей их камере. – На сегодня сеанс окончен…       – … И однажды я сниму скальп с каждого из вас, – продолжал сыпать угрозами эксперимент, сильнее вжимаясь в стекло. – Набью ваши шкуры опилками и пухом и вывешу их на воротах фабрики, чтобы весь мир знал, чем вы здесь занимаетесь! Однажды я сделаю с вами то же, что и вы сделали со мной! Со мной и с Поппи!!       Мистер Людвиг в этот момент уже стоял у выхода, держась за круглую дверную ручку. Он обернулся на Оливера, и его лицо теперь было таким же светлым и добрым, каким Олли его когда-то запомнил.       На секунду он усомнился в том, что этот человек был виноват в случившемся с ним. Может быть, его превратил в монстра его злой брат-близнец, а мистер Людвиг здесь вообще не при чём?..       Но нет, это точно было он. Волк в овечьей шкуре...       – До свидания… Прототип, – он запнулся, так как чуть было не назвал его Оливером. – Я был рад с тобой повидаться, хоть эта радость и не была взаимна. Надеюсь, ты одумаешься и возьмёшь свои слова обратно, как только остынешь.       Прототип ничего ему не ответил. Он продолжил стоять возле стекла и неподвижно смотреть на своего создателя. Мистер Людвиг грустно усмехнулся, повернул ручку и вышел из комнаты.       Прототип остался один, наедине с вакуумной тишиной камеры…