Северный свет в твоих глазах

Они не смыкали глаз до рассвета. После той первой, исступленной схватки в прихожей, после того, как он, ничуть не ослабевший, понес ее на руках в спальню, они лежали, сплетенные в объятиях, тяжело дыша, но не говоря ни слова. Впрочем, тишина была лишь короткой прелюдией. Максим, медленно, словно боясь спугнуть видение, перевернулся на бок, приподнялся на локте и устремил взгляд на нее. В призрачном свете апельсиновой лампы ее кожа отливала расплавленным золотом, волосы горели адским огнем, а глаза разверзлись бездонными омутами. — Ты даже не представляешь, как я скучал, — прошептал он, и голос его был словно бархат. — Представляю, — отозвалась она, и в ее ответе звенела та же тоска, — Я тоже. Его пальцы, словно невесомые веяния летнего ветерка, коснулись ее щеки, скользнули по линии скулы, застыли на краешке губ. Каждое прикосновение было настолько осторожным, трепетным, будто он боялся, что она — хрупкий мираж, вот-вот растает в воздухе. — Можно я буду долго? — как будто просил разрешения у вечности. — Очень долго? — Можно, — ее губы тронула улыбка, легкая, как крыло бабочки, — Я никуда не спешу. И он начал. Медленно. Словно коллекционер, смакующий каждый драгоценный миг. Он стремился наверстать упущенное – все те месяцы, когда она, одинокая, спала в своей постели, холодной, как сердце зимы; каждую секунду, когда он, глядя на северное сияние, видел в нем лишь отблеск ее глаз. Он отдавал дань ее шее, целуя ее долго, с замиранием сердца, чувствуя, как под его губами пульсирует жизнь. Ключицы, плечи, грудь – каждый дюйм ее тела становился молитвой, каждая родинка, каждая веснушка, каждый изгиб – гимном. — Помнишь нашу первую ночь? — спросил он, его слова тонули в ласках, когда он спускался все ниже, к линии живота. — Помню, — выдохнула Лера, ее голос дрожал, как тонкая струна, — Ты был таким… нежным. — А сейчас? — Сейчас ты… другой. — Плохо? — Хорошо. По-другому хорошо. Он развел ее ноги коленями, опускаясь еще ниже, касаясь самой сокровенной глубины. — Что ты делаешь? — вырвалось у Леры, голос ее был полон изумления, она приподнялась на локтях. — То, о чем мечтал четыре месяца, — ответил он, глядя на нее снизу вверх, и в его глазах горело пламя, — Лежи. Доверься мне. Ее тело никогда не знало такой смелости. Никто не касался ее так. Это было слишком интимно. Слишком стыдно. Слишком… А он… он делал это с такой природной грацией, с такой дерзостью, будто сам бог соткал его из желания. Языком, губами, пальцами – он полировал ее, словно бриллиант, до тех пор, пока ее тело не сорвалось с катушек, изгибаясь на кровати, впиваясь в простыни с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Максим! — крикнула она, забыв о стенах, о соседях, о стыде, обо всем на свете. — Пожалуйста, я больше не могу… — Можешь, — ответил он, не сбавляя темпа, — Ещё раз. Для меня. И она смогла. Второй раз пришел стремительно, как молния, острее, глубже, разрезая тишину. Ее крик прокатился волной, тело выгнулось дугой, мир распался на части и тут же собрался заново. Он поднялся, лег на нее, прижался губами к ее губам. — Ты пахнешь мной, — прошептал он, его дыхание обжигало. — Ты пахнешь мной, — ответила она, чувствуя его вкус, словно эликсир, на своих губах. А потом он вошел в нее. Медленно. Глубоко. До самого сердца. Она застонала, обвивая его ногами, притягивая ближе, еще глубже, еще. — Не останавливайся, — прошептала она, и в ее голосе звучала мольба, — Пожалуйста. Он двигался в ней, как мастер, ведущий свой инструмент по живой струне, медленно, плавно, почти лениво. Смакуя каждое движение, каждое ее дыхание, каждый стон. Он смотрел в ее глаза, серые, как грозовое небо, глубокие, как море, и чувствовал, как тонет в этой бездне. — Я люблю тебя, — сказал он, и его слова были откровенны, как утренний рассвет. — Так сильно, что это пугает. — Я знаю, — ответила она, и в ее голосе звучала уверенность, — Я чувствую. И они двигались в темноте, как одно целое, стертые границы времени и пространства, словно никогда не расставались. Словно эти четыре месяца были лишь долгим, бесконечным сном, прерванным явью. Когда она кончила в третий раз, ее крик, казалось, пронзил ночь насквозь, достигнув, быть может, даже соседних домов. Она впилась ногтями в его спину, выгнулась, забилась в его объятиях, а он ловил каждое ее движение, каждую судорогу, чувствуя, как она сжимает его внутри, словно желая удержать вечность. А потом кончил сам. Громко. Хрипло. Уткнувшись лицом в ее плечо, сжимая ее в страстных объятиях, словно хотел раствориться в ней. Потом они лежали в мокрых простынях, не в силах пошевелиться, как две призрачные тени спящего мира. Ее волосы разметались по подушке огненным ореолом, его рука лежала на ее животе, и он чувствовал, как под его ладонью бьется ее сердце – пульс жизни, обещание. — Я люблю тебя, — сказал он, когда смог говорить, голос его был хриплым от пережитых эмоций. — Я тоже, — ответила она, и в ее голосе звучала нежность, — Очень. — Выходи за меня. Она замерла, словно вздрогнувшая от неожиданности лань. — Что? — Выходи за меня замуж, — повторил он, приподнимаясь на локте, и его взгляд, прямой, как стрела, устремился в ее глаза. — Я понимаю, что рано. Понимаю, что мы знакомы всего ничего. Но я знаю. Я всё знаю про тебя. И хочу, чтобы ты была моей. Навсегда. Лера смотрела на него. Долго. Очень долго. А потом на ее губах расцвела улыбка, яркая, как первый цветок весны. — Дурак, — сказала она, и в этом простом слове было столько любви, что оно звучало как симфония, — Конечно, да. Он поцеловал ее. И это было лучшее «да» в его жизни — эхо страсти, обещание вечности.