Пока ты спишь

Шейн уходит. Нет, не так. Холландер сбегает. Илья продолжает сидеть на диване, чувствуя странное опустошение в голове и теле. Он не двигается еще некоторое время, кажется, тупо глядит в стену и совершенно не знает, сколько проходит времени. Ладно. Ничего же не произошло, верно? Они потрахались и разошлись. Все как всегда, просто и понятно. Илья уговорил Холландера остаться, лежал, обнимая его и вслушиваясь в его мерное дыхание, пока тот спал — самому Илье так и не удалось уснуть. Шейн в его постели и в его объятиях ощущался до ужаса приятно, рядом с ним было легко и хорошо. Как всегда. Мысли в голове лениво перетекали одна в другую, и ни одну из них Илья не решался схватить и обдумать. Не сегодня. Сегодня он просто вдыхал Шейна, зарываясь носом в шею (привычный запах, от которого срывало крышу), оставлял крохотные невесомые поцелуи на горячей коже. Наверное, это просто был сон, в котором они просыпались в одной постели после полуденного сна так, будто ничего странного в этом не было. После Илья готовил обед на них двоих (пока Шейн сидел в его одежде и наблюдал за процессом с почти восхищением), они вместе смотрели хоккей и сладко наслаждались друг другом на диване. До определенного момента. Просто и понятно. Илья отмахивается от мутного наваждения (может, это правда был всего лишь сон?), включает телевизор и совершенно бездумно проводит вечер, перебирая каналы. Он понятия не имеет, что смотрит. Он понятия не имеет, что ест. Он выходит на короткую пробежку, не чувствуя от нее никакого удовлетворения. Он хватает телефон и глядит на сообщения — обычные перепалки в бостонском чате, какая-то ссылка от Светы, напоминание от его агента — ничего примечательного. Все как всегда. Просто и понятно. Илья не отвечает ни на одно из сообщений, идет в душ и отключается, рухнув в постель. Завтра игра, он поспит и морок рассеется. Просыпается Илья от легкого касания где-то в районе живота и вдруг навалившейся тяжести позади себя. — Шейн? — бормочет он спросонья. Тепло чужого тела (знакомого тела) обволакивает, Шейн прижимается сзади и оставляет короткий поцелуй на плече. — Я тебя разбудил, — его рука проворно ныряет под шею Ильи и обхватывает грудь. — Повезло, что это ты. Кто-нибудь другой уже получил бы. Шейн целует снова, на этот раз ощутимее, развязнее. Его язык скользит до уха, и он захватывает мочку губами. Илья выдыхает позорный тихий стон, растворяясь в этом непривычном касании. — Ты взломал дверь, Холландер? — спрашивает он в темноту. — Ты так и не закрыл за мной. Правда? Илье казалось… Ладно, он плохо помнил, как провел вечер. — И что, ты решил вернуться и сделать вид, что ничего не было? Впрочем, и правда ведь ничего не было. Это все ничего не значило. Холландер испугался и свалил из-за какого-то пустяка. — Илья. Илья напрягается в его руках, перестает дышать. Шейн все осыпает поцелуями его шею, челюсть, дотягивается до скулы и продолжает держать в крепких объятиях. — Прости, что я сбежал. — Ага, из-за какой-то хуйни. Шейн не отвечает и скользит рукой ниже. Касания его настойчивые и жадные, рука уверенно сжимает член сквозь ткань, и Илья проглатывает вдох. Он вжимается в его пах, упирается в его стояк позади себя, и это единственное, что можно сделать в тисках из мощных, натренированных и все равно нежных рук. Шейн повторяет: — Прости, Илья. Собственное имя сладко растекается во мраке комнаты. Уши пылают — то ли от разрастающегося возбуждения, то ли от чего-то теплого и тяжелого, оседающего под ребрами. Илье вообще плевать на извинения, они никогда не были ему нужны (он их никогда и не получал), но ему не плевать на то, как Шейн трогает его, как безупречно знает его тело. Его губы горячие, ненасытные, его тяжелое дыхание пускает тысячи мурашек по спине, его мозолистые ладони жадно блуждают, одна ласкает соски, другая – член, и Илья просто плывет по течению. Он превращается в тряпичную куклу. В пластилин — Шейн может лепить из него все, что его душе угодно. Никому и никогда Илья не позволял увидеть себя таким. Никто и никогда не знал, как довести его до такого состояния. Он обожает секс во всех его проявлениях, но ненавидит быть чересчур, ужасающе открытым. Илья не хочет быть открытым, но Шейну так тяжело противостоять. — Решил отработать извинение, Холландер? Можно попытаться вырваться из тисков и прижать Шейна к кровати, привычно взять все в свои руки, наброситься на него и лишить его разума, как и всегда, чтобы он выгибался, стонал и требовал: пожалуйста, еще, больше, глубже, еще, еще… Илья привык, что он от него постоянно что-то требуют. Больше денег. Больше побед. Больше усилий. Больше, больше, больше. Но Шейну от него ничего не нужно, Шейну просто нужен сам Илья. — Расслабься. Я сам все сделаю, — шепчет Шейн, и до Ильи не сразу доходит, что говорит он не на английском. — Ты все-таки выучил русский? — хмыкает Илья, откидывая голову назад и прикрывая глаза. Ладонь на члене ощущается все горячее и горячее. Вторую руку Шейн перемещает с груди ближе к шее, несильно сжимает. Илья от неожиданности распахивает рот и чувствует, как пальцы толкаются внутрь. — Нет, — спокойно, ровно отвечает Шейн. Его голос не меняется, не меняются интонации, но звучит он все равно как-то иначе. — Я выучил самые необходимые фразы. Например: соси. Илья не думает. Он смыкает губы на его пальцах, по-прежнему оставляя глаза закрытыми. Он отдается ощущениям и послушно подстраивается под Шейна. В голове становится легко и пусто, яйца поджимаются. Если это все сон, Илья не собирается просыпаться. — Не кончай пока, пожалуйста, — мягко просит Шейн, замедляя ласки, и от его бархатного голоса разум окончательно уплывает. Илья теряется в нем, его касаниях, его бесконечных поцелуях, его сладких стонах, будто это доставляет ему не меньше удовольствия. Полностью утопает в этом омуте, не зная, как он вообще здесь оказался. Илья упускает момент, когда они оба остаются без одежды, и дрожит всем телом, когда толстый, горячий член Шейна упирается сзади. — Шейн, ты?.. — Нет, не сегодня, — бормочет Шейн, щекоча губами затылок. — Сведи бедра. Он обхватывает Илью за грудь обеими руками, снова захватывая его в капкан, и толкается между его бедер. Твердая плоть проезжается между ног, задевает отяжелевшие яйца, и Илья стонет в голос. Это абсолютно точно не должно ощущаться так остро, и все же когда Шейн толкается еще раз, и еще, Илья готов выть. Это даже не проникновение, это вообще ничто по сравнению с тем, что они уже делали. Но Илье хорошо, и ощущения зашкаливают. Шейн обволакивает со всех сторон и негромко просит: — Давай, теперь можно. Илья тянется к ноющему члену и начинает дрочить. Он знает, что ему остались считанные секунды, и он тратит их на то, чтобы запомнить мгновение во всех деталях. Сильные ладони на его торсе, голодные губы на его шее (как же Илья надеется, что останется хоть один засос), крепкое тело Шейна, как идеальный кусочек пазла подходящий к телу Ильи, его потрясающий член между бедер, его тихое и нежное: «ты такой молодец, Илья, самый лучший для меня». — Господи, боже, блять, — бормочет Илья, кончая в ладонь. Комната расплывается, и только Шейн остается четким — слишком четким, слишком реальным в этом распадающемся мире. Илья чувствует, как его горячая сперма растекается между ног, и хочется сказать, мол, да, да, Холландер, лежи, я сам сменю постель, только останься, не уходи больше. Но слова так и не срываются с губ. Шейн притягивает его к себе, лениво проводит ладонью по животу и утыкается в его шею, будто так и надо. Он и не думает вставать, не думает о душе, о простынях. Сквозь накатывающую усталость и дремоту Илья успевает удивиться, что на Шейна это совсем не похоже, он обычно первым бурчит про чистое белье и чистое тело. Может, это тоже был просто сон, как и все до этого? Может Шейна вообще никогда не было в его доме. Может, это все игра больного воображения глупого хоккеиста, помешанного на сексе. Илья отбрасывает мысли в сторону и расслабляется в руках Шейна. Сейчас ему все равно. Утром будет видно.