Аукцион невиданной щедрости

             

В порнографии мальчика привлекал не секс. Его привлекало совсем другое. Уверенность в себе. Мужество. Полное отсутствие стыда. Предельная честность. Способность вот так вот, без всяких дурацких комплексов, выставить себя напоказ и открыто сказать всему миру: Да, именно этим я и занимаюсь в часы досуга. Позирую перед камерой, когда обезьяна сует мне каштаны в задницу.

И мне плевать, как я выгляжу. Или что вы думаете по этому поводу. Не нравится — не смотрите.

Давая себя поиметь — он тем самым имел целый мир.

Чак Паланик, «Удушье».

                    На кончиках пальцев ухоженных рук была холодная вода. На мгновение Валентин подставил пальцы под воду, льющуюся с блестящего крана. Сначала пальцы, потом ладонь. Зачерпнув немного, побрызгал ею на лицо.        Честно? Вода не ощущалась холодной, она даже не ощущалась водой: стекая по коже, походила на пепел, которым уж точно было не отмыться — жестокая шутка воображения, вот только даже понимая, что это выверт фантазии, менее мерзко от этого не становилось.        Валентин набрал в ладони еще немного условно холодной воды, обрызгивая ею лицо: повторил это снова, и снова, и снова, и наконец его кожа начала чувствовать. Холод воды на лице, ощущение капель, стекающих по щекам и на кончик подбородка… чувствительность медленно возвращалась к Валентину, а вместе с ней и относительная бодрость. Его зрение начало приобретать четкость, хотя до этого видел только вспышки и мерцания огней клубного зала, через который проходил почти сразу после самозабвенного траха в одной из уединённых комнат, предназначенных для клиентов, у кого не было особого времени возиться с подбором места.        Валентин ухватился за раковину и поднял голову. Из зеркала на него смотрел промокший парень, которого настолько часто сравнивали с куклой, что он сам себя чувствовал таковой… куклой, захлестываемой волной раздражения. Валентин ел и пил как сумасшедший, болтал и бредил, смеялся и трахался, но в итоге ощущал лишь чертову пустоту. Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «раздражение». Внутри были лишь пустота и раздражение на эту самую пустоту. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Валентин не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Валентин?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Валентин пытался заполнить пустоту хоть чем-то, но в итоге ту же дырку в заднице заполнить было проще, чем ту чёрную дыру, что разрасталась внутри, поглощая все без остатка, оставаясь при этом до омерзения пустой.        Пятна от воды на рубашке, насквозь пропитанной холодной водой, расползались по груди. Не было ничего более неприятного, чем мокрый воротник на шее. Валентин грубо откинул назад длинную прядь волос, которая намокла и прилипла сгибом локона ко лбу.              — Может, уже свалить?.. — спросил у своего отражения, что осталось трагически безучастно к прозвучавшему вопросу.        А что? Его все равно вызвали сверхурочно. То, за что заплатили, уже исполнилось. Оставаться и дальше смысла не было.              

***

                    Москва напоминала собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.        Ночь на город опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже появились сумеречные тени, клубившиеся в ожидании момента, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно поменяет свой цвет, станет черным. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. На улицах появлялось все больше народу, не смотря на то, что парило даже больше, чем днем, такое ощущение, что скоро должна была начаться гроза, воздух был душный, нестерпимо влажный, как перед дождем. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен.        Именно эта преддождевая невыносимая духота и встретила Валентина, стоило ему выйти из клуба Игоря, Соболева Игоря-мать-его-Юрьевича, своего доморощенного сутенера, который вызвал на «внеурочную смену» в его заслуженный выходной.        У входа торчать дальше не стал — не хватало ему ещё встретить кого-то знакомого, навроде официанта-отличника Миши или ещё кого. Поэтому Валентин завернул за угол. После достал портсигар из внутреннего кармана пиджака, распахнутого поверх черной шёлковой рубашки, что была застегнута до середины. Взял одну сигарету, тут же зажимая фильтр зубами. Щелчок зажигалки. И… Вдох. Первая его затяжка особенная. Глубокая. Жадная. Мутная. Как не в себя. Сизый дым с ощутимым виноградным привкусом, проникающий в легкие, казался почти живым существом… он напополам с никотином легко проскользнул в глотку, пищевод, легкие. Валентин прикрыл глаза, с каким-то садистским удовольствием задерживая его внутри, выдыхая лишь через пару мгновений.        Внутри все горело, потряхивало. Хотелось трахаться — смешно, учитывая род деятельности Валентина, но как есть. Это желание распирало изнутри, чесалось под кожей, толкалось локтями, прямо как в каком-нибудь пубертате. Обещая хотя бы на время отвлечь от той пустоты, что зияла внутри, словно одна дырка была связана с другой напрямую каналом, прямо как какой-нибудь «Шёлковый путь».        …раздражает.        Новенькие клиенты в клубе сегодня были какие-то унылые — ни один не зацепил, чтобы согласиться хотя бы «по-быстрому» и «по-двойному тарифу», который далеко не каждый потянет, учитывая минимальную ставку, ведь Валентин из «элитных». Да и… секс с клиентами все ещё останется работой, а хотелось-то для души.        С сигаретой в зубах Валентин достал телефон, прищурился и начал листать контакты. Там, конечно, была пара-тройка неплохих экземпляров, с кем уже спал — те, что оставили приятное послевкусие — но, листая список туда-сюда, он только больше кис. Не тянет. Все не те, не то и не так.        Валентин в сексе был жутким любителем новизны, особенно когда настроение паршивое. Ему срочно хотелось попробовать что-то «другое». Проблема в том, что подходящего «другого» сегодня не было. Кажется, он стал слишком капризным. В первый свой раз было как-то не до капризов. И вроде Валентин был сыном крупного бизнесмена, ударившегося в политику и ставшего депутатом, а значит, имел все возможности и основания капризничать и провести свой «первый раз» по-королевски. Но… ничего такого. Все случилось с каким-то левым парнем на вписке, когда все уже отключились от выпитого. По правде говоря, Валентин даже не знал, как его зовут, просто не спросил. У него в голове тогда было пусто, если не считать одной единственной мысли: «Я сейчас потрахаюсь с парнем, неважно как, неважно насколько он омерзителен, сегодня у меня будет секс.». Тот раз так и не стал полноценным сексом в буквальном его понимании: никто никуда ничего не вставил, хотя вариант с отсосом был, но то ли Валентину было откровенно стремно совать свой член в рот парня, на чьих зубах отчётливо видел налёт и застрявший кусочек копчёной колбасы, то ли самому в рот не хотелось ничего брать... в итоге, они просто подрочили друг другу. Быстро. Неуклюже. Грязно. А как иначе-то? Ни опыта, ни техники, ни обстановки с атмосферой… или что там обязательно для первой дрочки? Валентин до сих пор помнил эту какофонию запахов: пиво, крабовые чипсы, отголоски мочи, а после отчетливый запах спермы. Сейчас мерзко, ведь уже было с чем сравнивать, да и «ручную работу» у него как-то и не заказывают. Но тогда Валентин чувствовал себя кем-то вроде покорителя Эвереста, оставалось лишь помолотить кулаками себя в грудь и заорать дурным голосом что-то типа: «Я это сделал!». А когда эйфория сошла на нет, Валентин ещё долго блевал в туалете: то ли из-за того, что реально много выпил, то ли во всем виноват чужой лобковый волос на его ладони. Это потом уже все завертелось и закрутилось, но началось именно так. Такое не считается первым разом, расскажи Валентину это все кто-то другой, он бы только поржал, назвав все детским садом, но «своё» ближе к телу, как говорится, и это он считал первым разом. Так воспринималось лучше, ведь первый член, что в нём побывал, принадлежал не какому-то там парню и даже не клиенту, а начальству, что взял своего новенького «на халяву» — все равно что машину обкатать. Смешно. Настолько, что тошно.        Но с другой стороны… сложилось бы все иначе? Как там у других? Первый раз часто с партнёром и чувствами, ну, или с купленным мальчиком в подходящей обстановке с ароматическими свечами и смазкой — дешевая романтика растиражированная фильмами, подцепленная оттуда как вирус. Вся эта мишура никак с Валентином не сочеталась, если подумать, слишком простая, слишком часто её видел, лживая и пустая. С ним вообще одновременно все сочеталось и ничего не сочеталось. Он сам по себе… сочетаемо не сочетаемый — пограничная полярность, невписывающаяся в какую-либо логику, где-то каким-то неизвестным мирозданию образом удерживается свой непонятный баланс. Ну, это можно описать примерно так: «Так бесит, что от этого даже член стоит.» — вот по такому принципу жить как-то проще, чем как какой-нибудь мелодраме.        Валентин запрокинул голову, смотря прямо в монохромное небо.        На улице хуже, чем в парилке. Сгустившиеся на небе тучи лишь обещали дождь, даже грозу, но никак не могли разродиться. Если бы пошёл ливень, стало бы легче, хотя бы ощущение грязи на теле перестало быть таким отчётливым.              

«Дверь за ним захлопнулась практически сразу, выдавая нетерпение клиента. А сам Валентин в один миг оказался отрезан от мигающего неоном главного зала.

      

Комната пахла вином, скисшим молоком и чем-то до невозможности приторным — и ведь знал, что ещё десять минут назад в помещении пахло чистотой, вот только каждый клиент приносил что-то своё, и этот не стал исключением. Валентину не нравился такой набор запахов, но вряд ли это волновало хоть кого-то, даже его самого, ведь тот же запах винограда тоже не переносил, но при этом сделал его своей фишкой, позволив следовать за собой неотступным шлейфом.

      

У клиента есть имя. Его не может не быть. Но Валентин его не запоминает, даже не спрашивает — даже если бы вдруг захотел и попытался сохранить где-то на подкорке, не вышло бы, для него это не более, чем непонятный и беспощадный в своей бессмысленности набор букв, словно на другом языке… далеком от внятного человеческого, на каком-нибудь марсианском. В памяти изначально лишь время, место и несколько непримечательным деталей, чтобы встреча к финалу не оказалась разочаровывающей. Нет, не для Валентина. Для клиента.

      

Клиент же тем временем распинался на тему того, как тяжело было заполучить для себя Валентина хотя бы на час: экспрессивно, с чувством, очень убедительно… почти как на каком-нибудь совете директоров. Звучал он хвастливо, с нескрываемой гордостью, словно «засунуть свой член в дырку конкретного человека» станет идеальным дополнением к списку его достижений, если вдруг решится писать автобиографию. Хотя… дело не в этом, точнее, не только в этом. Его монолог прямо сейчас адресован именно Валентину, а не какому-то абстрактному слушателю — «слушателю» вряд ли было интересно, кому этот старик решил вдруг присунуть — все для того, чтобы Валентин понял свою значимость, осознал, как для него расстарались. Смешно. Валентин четко понимал свою значимость, что сводилась до тугой задницы, а ещё, говорят, он крышесносно отсасывал — без иллюзий… он охуенен ровно настолько, насколько нужно, чтобы этот старик ради часа с ним спустил солидную сумму. Оды были ни к чему. Валентин с самого своего детства был умным мальчиком, способным, старательным, а главное — схватывал на лету без дополнительного разжевывания.

      

Валентина тошнит. Он буквально чувствует, как горло коротит синхронно с пищеводом. Но вместо того, чтобы поддаться внезапному порыву, он умудряется поддерживать разговор, разум и язык сейчас живут явно отдельно от него. Красноречия хватает, чтобы клиент расплылся в польщенной улыбке, пока масляный взгляд пачкает несмываемым жиром кожу, даже те её участки, которые пока скрыты одеждой. И вроде Валентин нормально относится к своей работе, со своей излюбленной полярностью, но иногда попадаются сложные клиенты, прямо как этот — пришлось даже выпить специальные таблетки, чтобы отработать без нежелательных казусов.

      

Если поставить происходящее на перемотку, то следующий кадр — Валентин лежит абсолютно обнаженный на простыне. С этого ракурса живот клиента кажется ещё больше, чем он есть. Особенно четко перед глазами волоски на животе вместе с растяжками, от чего картинка лучше не становится.

      

Клиент горазд на обещания. Рассыпает их, как конфетти. Там и про то, что он расстарался сегодня, что Валентин эту ночь не забудет, даже разбавляет все микро-историями о том, как любил «погулять» в молодости, в той самой молодости, которая была будто бы столетия назад — каждое его слово буквально шелестит пустотой. Живот колыхается, как желе, видимо, выступая «на подтанцовке». А пустая упаковка от аналога виагры на тумбе, что рядом с кроватью лишь удачная декорация — оставалось надеяться, что он не выпил их все разом… все же есть нечто забавное в том, что они понадобились им обоим, чтобы потрахаться

      

Смотря на него, Валентин чувствует возбуждение. Собственный член заинтересованно поднимается. Кожу покалывает от нехватки прикосновений. Пульс учащается.

      

Унизительно. Мерзко. Остатками разума Валентин понимает, что не должен испытывать возбуждение, смотря на то, что должно вызывать лишь тошноту. Но таблетки уже действовали. Для тела имело значение, что у «этого» был член, все остальное не так уж и важно. Именно поэтому Валентин приглашающе раздвигает ноги, открывая себя перед сущим незнакомцем: уже наловчился, почти привык, ну, или убедил себя в этом — благо, у этого клиента не было специфических предпочтений.

      

Все проходило по избитому сценарию.

      

Валентин даже начал про себя считать, предполагая, что когда дойдёт до десяти, клиент уже начнёт проталкивать в него свой член, вероятно, будет даже пыхтеть от натуги. И вроде Валентин растянул себя перед появлением здесь, но… «пыхтеть» у большинства клиентов, как часть обязательной программы.

      

…четырнадцать.

             

…пятнадцать.

      

…шестнадцать.

      

Ничего не происходит.

      

Слух улавливает тиканье часов. Валентин помнит, что они тут были: круглые, белые, без цифр, но с черными прямыми короткими линиями, своеобразными метками, которые позволяют определить, который сейчас час. Валентин сосредотачивается на самом тиканье — этот звук своей регулярностью подкрепляет тот отсчёт, который вёл Валентин, а ещё будто бы напоминает, что от часа оставалось гораздо меньше времени, чем тогда, когда он только прошёл в эту комнату.

      

А клиент тем временем подходит к кровати, забирается на неё, та жалобно скрипит под его весом, матрас проминается под тяжестью, пока мужчина расхваливает Валентина на все лады и в очередной раз напоминает, как же Валентину повезло, словно тот мог забыть, что ему говорили минут пять назад… или десять?

      

…пятьдесят семь.

      

…пятьдесят восемь.

      

…пятьдесят девять.»

              Повезло, да? Если верить клиенту, то Валентин своей удачей разорил бы Лас-Вегас. Вот только прямо сейчас победителем он чувствовал себя слабо, точнее, не ощущал вовсе. Из чувств… сосущая пустота, раздражение и желание потрахаться, причём, потрахаться так, чтобы… как там говорят обычно сентиментальные романтики? …до звёзд перед глазами, хотя Валентин бы от себя ещё добавил «до сорваных связок», «до саднящей задницы» и «до дрожащих ног»… и даже этого казалось мало. Валентин не знал, чего конкретно ждал или хотел, просто знал, что того, что было, мало, чертовски недостаточно.        Валентин так долго смотрел в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ему невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи.        Ещё одна затяжка — сигарета на этот короткий миг загорелась ярче, а потом продолжила тлеть.        А пальцы свободной от сигареты руки уже скользнули по экрану, открывая нужное приложение, чтобы вызвать такси. Не то, что у него вдруг появился план, скорее уж, просто идея, и то… не слишком надёжная…              

***

              Валентин почти лежал на заднем, обтянутым кожей, сидении чёрного седана прямиком из таксопарка и плавился от уличного жара — как назло, здешний кондиционер был сломан. За рулём был молодой, совсем ещё зелёный таксист и, как водится, москвич, который ни разу не москвич, а если и москвич, то в кавычках. Колонки надрывались классической музыкой, а если конкретнее, то это был «Шторм» Вивальди — Валентин сам попросил увеличить громкость.        Было даже интересно, сколько на свете людей, которые слушая музыкальную композицию, узнают в ней именно «Шторм» Вивальди? Ответ здесь, пожалуй, колебался между «очень мало» и «почти нисколько» — только Валентин почему-то оказался исключением.        Музыкальная композиция «Шторм» входит в цикл «Времена года» итальянского композитора Антонио Вивальди, а если точнее, то это часть скрипичного концерта «Лето». Сам цикл представляет собой первые четыре из двенадцати концертов, входящих в опус «Спор гармонии с изобретением». Все части цикла написаны в классической итальянской трёхчастной концертной форме, в которой быстрые первая и последняя части обрамляют медленную центральную. «Времена года» — одно из наиболее известных произведений как Вивальди, так и в целом музыки барокко. К концу двадцатого века было выпущено более двухсот грамзаписей цикла, одна из которых установила мировой рекорд по продажам в области академической музыки. Конкретно, «Шторм» — заключительная часть, классическая сцена грозы в инструментальном изложении. Выразительные средства в данном случае совпадают с используемыми в операх и продолжали широко использоваться в эпоху романтической музыки в девятнадцатом веке — в том числе и Бетховеном. В частности, нисходящая по тетрахорду мелодия в минорной тональности — общий приём у многих композиторов в темах, выражающих страдание (в других «Временах года», созданных Гайдном в 1801-ом году, аналогичный нисходящий тетрахорд в соль миноре создаёт угрожающий образ другого времени года — зимы). В бурной, но чётко структурированной мелодии звучат и грозовые раскаты из второй части, и изображающие вспышки молний пассажи-гаммы из первой. Восходящие и нисходящие гаммы и арпеджио символизируют хлещущие со всех сторон потоки воды. Пока эти пассажи исполняются альтами и басами (а в виртуозной партии солиста звучат отчаянные, испуганные интонации), ритмическая функция передаётся группам скрипок, у которых звучит мелодия, ритмически напоминающая тему «разных ветров» из первой части. Структурирующая роль этой партии на фоне кажущегося хаоса в басах обнаруживается при внимательном прослушивании. Концерт завершается грозным унисоном всех инструментов оркестра. Все это всплыло в голове само собой — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в любой момент. А учитывая уровень образования Валентина, было даже неудивительно, что он все это знал и запомнил — как уже говорилось, был талантливым мальчиком в своё время и быстро все схватывал. Да что там… он даже умел играть на двух музыкальных инструментах, просто эти детали обычно не волновали его клиентов и не имели какого-то особого значения: вряд ли сегодняшний клиент попросил бы его сыграть несколько партий на скрипке вместо того, чтобы лечь и подставить задницу.        В ушах все отдавался «Шторм». Открытые окна, впускающие вихри сквозняка, что приятно ерошат волосы на макушке — там за ними мелькает шумная и живая Москва на перемотке, но Валентин её не видит из своего положения, лишь потолок салона, что расчерчивается городскими огнями и тенями, а ещё видит футбольный мяч на шнурке, прямо под зеркалом заднего вида… тот задорно качается почти в такт музыке, и это странным образом даже не раздражает.        Но Валентин все равно шумно вздыхает.              — Мы уже скоро? — спросил у таксиста.        Конечно, тот не расслышал. Точнее, голос услышал, но вопроса, видимо, не разобрал, раз музыка стала тише.              — Вы что-то сказали?        Валентин поморщился от этого. Повторять не хотелось. Честно признаться, открывать рот и ворочать языком было даже как-то лениво.        Он прикрыл глаза и надавил двумя пальцами на их внутренние углы так, что чернота век подсветилась отзвуками городских огней, прямо как потолок машины. Получилось прямо как в детском калейдоскопе, но не так ярко, слишком искусственно и поверхностно.              — Мы уже скоро приедем? — все-таки повторил Валентин, насильно выталкивая вопрос букву за буквой изо рта, а тот будто бы цеплялся за язык, зубы, внутреннюю сторону щёк, губы, лишь бы не показываться снаружи.              — Думаю, минут через десять, — ответил таксист. — Я постараюсь побыстрее. Если срезать на повороте, то…        Валентин его уже не слушал.        До места хотелось бы добраться, как можно скорее — казалось, там он сможет хоть немного расслабиться, хотя и был в том клубе лишь раз и то проездом с начальством, но даже так… это лучше, чем там, где работал.        Жалко, что в жизни нельзя так, как с дисками или видеокассетам. Захотел продлить момент — поставил на паузу. Захотел исправить что-то или пережить снова — отмотал назад. Лично Валентин бы сейчас перемотал поездку. Вот только… Время невозможно поторопить или замедлить, хотя порою хотелось сделать это до ломоты в костях, им нельзя управлять. Стрелки не бежали и не останавливались, они всегда будут двигаться в своём ритме, а если подгонять их, тормозить или вовсе уничтожить, то это будет касаться, к сожалению, только этих стрелок, и не более — факт, проверенный при помощи своего собственного будильника ещё в школьные годы. Даже жаль, что порою люди это самое время слишком недооценивали. Древние греки боготворили Зевса, в Скандинавии главнее всех был Один, но никто даже и не подумал поставить во главе какого-нибудь часовщика. Создавай Валентин свой пантеон, он бы сделал главным богом именно того, кто имел бы власть над временем, а не того, кто превращает воду в вино — подобное было бы хотя бы практично. В детстве наслышался про Библию, которая обычно в книжных стоит на полке с другими бестселлерами, где-то между «Сумерками» и «Гарри Поттером», и даже читал… чтиво это ему, к слову сказать, на таком фоне, «Сумерки» казались более читабельными. Собственно, превращение воды в вино тоже за достижения не считал, были напитки получше, а что до хождения по воде… так это в России может каждый второй после определённой дозы дозаправки, если не каждый первый.              — …потом ещё через проулок и… — оказывается, таксист все ещё говорил, что-то вдохновенно объяснял, словно ему не вопрос задали, а запросили лекцию.              — Сделай громче, — перебил его на полуслове Валентин, как раз композиция сменилась: «Шторм» Вивальди уступил свое место Гольдберг-вариации Баха «BWV 988 — Aria Da Capo». Что сказать… Это больше подходило и к случаю, и к погоде за окном, и к настроению.        Он смутно догадывался, что если не остановить его сейчас, болтать тот будет всю оставшуюся дорогу. И вроде Валентин и сам обычно не прочь поболтать обо всем и ни о чем, подразнить, сцепиться языками пока собеседник не обрежется. Но сегодня настроение было ни к черту, а пустота под рёбрами разрасталась все больше, чувствовалась острее. Может, перед дождем? Смешно. Осталось только, как какой-нибудь там сопливой школьнице застыть у окна, дожидаясь дождя, ведь по легенде в нём можно спрятать слёзы — не то, чтобы верил в это, но слышал про нечто подобное где-то точно.        Тошно. И Валентин даже не знал, от чего конкретно. Но предполагал, что от всего и сразу.              — А? Что?              — Музыку, говорю, громче сделай, — Валентин прикрыл глаза.              — Хорошо-хорошо! Сейчас все сделаю!        Футбольные мячики на зеркале заднего вида все ещё подпрыгивали, через раз попадая в такт — Валентин видел их из-за ширмы своих по-девчачьи длинных ресниц…              

***

                    Доехали они довольно быстро, учитывая пробки, которыми так знаменита Москва — музыка, доносящаяся из динамиков, сменилась ещё лишь дважды: сначала «Скерцо» Мендельсона, а потом «Интермеццо №2» из ор.117, си-бемоль минор, лиирика позднего Брамса с ее прощальным колоритом… как жаль, что таксист не способен был оценить всю ее тонкую прелесть и уместность.        Уже вскоре Валентин был в клубе. В первом зале даже задерживаться не стал — сейчас это для него все равно что сидеть за детским столом и цедить молочные коктейли — сразу направился во второй.        Место было неплохим, что Валентин заметил ещё при первом своём появлении здесь, хотя осмотреться ему тогда толком не дали. Освещение приглушённое — по глазам не резало, что уже радовало. Интерьер не вульгарный и не вычурный, однако все это явно влетело владельцу в «копеечку». Планировка зала была просчитана до последнего уголка, ну, или так казалось. Мягкая и беззубая фоновая музыка была больше именно что для фона и атмосферы, никак не мешая вести гипотетический разговор — по крайней мере, она не давила, и перекрикивать её, чтобы собеседник услышал, не пришлось бы. В общем, место неплохое.        Его появление не стало фурором. По сути, оно осталось почти незамеченным. Лишь через время после того, как Валентин остановился у барной стойки, на него стали обращать внимание, хотя не сказать, что он выглядел сегодня как-то по-особенному: чёрные джинсы с низкой посадкой сидели на нем, как вторая кожа, казалось, в них и дышать-то было сложно, кожаный ремень с небольшой бляшкой, чёрная шелковая рубашка застегнута лишь до середины, и если всмотреться в вырез, можно увидеть тусклый блеск пирсинга в сосках, поверх рубашки распахнутый чёрный пиджак, стянутые в хвост на затылке длинные чёрные волосы, которые своими концами достигали поясницы, в ушах аккуратные гвоздики, а на шее свежий засос, в качестве дополнительного аксессуара. Внимание окружающих не было в новинку — он уже привык притягивать взгляды. На тех же сменах на него смотрели многие — что-что, а притягивать взгляды он умел, а порою даже не старался, но получалось успешно все равно, подчас казалось, что такие вот взгляды вполне способны протереть пару лишних дырок. Кто-то смотрел с завистью, кто-то с ненавистью, кто-то с восхищением, хотя чаще были те, кто раздевал глазами, сосредотачивая внимание на заднице или рте… по предпочтениям, как говорится — ничего нового.              — Один лонг-айленд, — Валентин заказал один из тех немногих коктейлей, которые ему нравились.              — Я угощаю, — раздался голос рядом, сочащийся слишком уж знакомыми нотками.        Валентин слишком часто встречал таких людей среди клиентов и не только, сравнивая их с павлинами, которые распушают перья, но в сухом остатке ничего не могут предложить, уже неплохо если эти самые «перья» настоящие. Да что далеко ходить? Сегодняшний клиент был именно таким. Тоже ловил концентрированный кайф от самолюбования и рассыпал конфетти понтов, чтобы впечатлить. Надо сказать, Валентину удалось впечатлиться — так быстро его клиенты ещё не кончали, но, с другой стороны, подобное можно было рассматривать, как комплимент или неожиданную халтурку за большие деньги, вместо изнуряющего марафона, где никакие деньги не искупают затраченные труды.        Валентин обернулся на голос.        Беглый взгляд отметил значительную упитанность, вероятную проблему с сахаром и холестерином, блестящую лысиной черепушку, напоминающую шар для боулинга и солидный костюм.        Что тут сказать? Явно при деньгах — раз может тратить деньги на смазливых незнакомцев в призрачной надежде добраться до их упругих задниц, да и ткань костюма явно не из дешёвых, как, собственно, и часы, и перстень на большом пальце, который даже без ювелирной оценке никак не относился к бижутерии.        На таких у Валентина не стояло — пожалуй, он даже бы перепугался, если бы вдруг встало. Они ему совершенно точно не нравились. Однако, как ни странно, с ними было довольно удобно, ведь не приходилось тратить собственные деньги, большую часть которых забирал сутенёр. В конце концов, это даже не вымогательство. Этот «шар-для-боулинга-в-галстуке» просто не знал, куда потратить свои деньги, коктейль для Валентина в этом случае — лучшее вложение, по крайней мере, по мнению самого Валентина. Конечно, «шар-для-боулинга-в-галстуке» инвестировал с определённой целью, вот только коктейль не является контрактом, заверенным нотариусом, и вполне можно не оправдывать ожидания того, кто так расщедрился, ведь сейчас Валентин не на работе и угощает его не клиент, что только больше все упрощает.              — Я раньше тебя здесь не видел, — первым разговор начинает «шар-для-боулинга-в-галстуке», так и не дождавшись какой-то реакции на свой «широкий жест». — Первый раз?              — Можно сказать и так, — отозвался Валентин, так и не заняв высокий стул, вместо этого оперся о барную стойку локтями. — А вы здесь, получается, частенько? — вопрос больше риторический, ибо ответ особо не интересовал, да и раз он может по одному факту того, что не видел здесь раньше кого-то определить, в первый то раз или нет, то явно из постоянников или близко к такому «статусу».              — Да. Знаком с владельцем, — ещё одна порция конфетти из понтов. — Могу потом познакомить, — а это щедрое предложение явно шло в компании ряда неозвученный условий, а не «за красивые глаза», как говорится. — Меня зовут Станислав Сергеевич, — но руку не протянул, впрочем, это даже к лучшему, пожимать потную ладонь с массивным перстнем желания не было никакого.        Представился с отчеством, но без фамилии. Видимо, хотел, чтобы именно так к нему и обращались: «по-имени-отчеству».        Честно? Все же в чем-чем, а в отсутствии манер и отточенной вежливости Валентина обвинить было нельзя. Он с детства усвоил, что, когда тебе помогают, ты говоришь «спасибо» или оказываешь услугу в ответ, хотя можно и совместить. Заученная на зубок формальность, коих бесконечное множество на каждый случай. Так принято. Так принято, что, когда что-то огорчило твоего знакомого, надо обязательно спросить, что у него случилось. Надо учитывать и то, что, спрашивая подобное, можно думать совершенно о другом. Самое странное, что спрашивают не из-за беспокойства за человека и не из-за банального любопытства, а просто потому, что так принято. Простое «что случилось?», а в голове на самом деле список покупок и мысли о том, что надо было встать с правой ноги, а не с левой. Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности. Валентин умел быть вежливым, хотя зачастую задыхался в этих словесных кружевах, в которых не было никакого смысла. Хотя стоит отметить, иногда, скорее даже, очень редко, встречались люди, к которым хотелось обратиться «по-имени-отчеству», ибо по-другому язык не поворачивался — эдакие единичные случаи, таких выпускают ограниченным тиражом с биркой «даже не рассчитывай» или «закатай губу обратно». Так вот… «Стасик-шар-для-боулинга-в-галстуке» был не из таких, несмотря на свой костюм и знакомство с владельцем этого клуба.              — Валентин, — коротко и без отчества, он не любил оставлять где-либо лишние данные о себе, но надеялся, что новому знакомому хватит ума не сокращать его имя до короткого «Валя», которое вызывало самое настоящее спинно-мозговое неприятие.              — И как тебя занесло сюда, Валечка? Прочитал в интернете про BDSM и стало любопытно?        Надо сказать, коктейль перед Валентином поставили очень невовремя — слишком уж силён был порыв распрощаться в моменте с содержимым, выплеснув это все на «бильярдный шар» для дополнительной полировки и блеска.        Но…        Валентин сдерживается. Внутренне скрипит зубами, но сдерживается, пока на лице вежливая улыбка, как приклеенная. Возможно, узнай об этом на его работе, не поверили бы, но плюсик в карму добавили бы — не старушку перевести через дорогу, но тоже весомо.        Отсутствие ответа, к слову, никак не огорчило его нового знакомого. Если верить его же словам, то он принял это за скромность и смущение: «Ладно-ладно, не буду смущать. Расскажу лучше о себе. Так тебе будет легче и проще.». Честно? Валентин так и не понял, скромность и смущение «Стасик-шар-для-боулинга-в-галстуке» углядел в чёрных джинсах на низкой посадке, в распахнутой на половину рубашке или в свежем засосе на шее, но где-то он их отыскал. Валентин как потерял и то, и другое разок, так найти и не смог, а этот справился. Что сказать? Талантливый мужик. И прошлое у него насыщенное, хотя не сказать, что кто-то о нём его вообще спрашивал.        Мужчина все говорил и говорил, причём, так, словно его жизненные перипетии были несколько раз номинированы на «Оскар» и пару статуэток даже выиграли. Что ж… может, и так. Валентин просто не слушал, заливая в себя коктейль по глотку.        А пустота внутри все разрасталась. Только теперь за ней тянулся шлейф серой склизкой скуки, что цеплялась к подошвам ботинок, стремясь скользнуть под брюки к лодыжкам, чтобы дорваться до плоти и захватить её целиком — миллиметр за миллиметром.        Что такое «скука»? «Скука» — это вид отрицательно окрашенной эмоции или настроения; пассивное психическое состояние, характеризующееся снижением активности, отсутствием интереса к какой-либо деятельности, окружающему миру и другим людям. Скука, в отличие от апатии, сопровождается раздражительностью и беспокойством. Состояние скуки может быть вызвано как внешними причинами — монотонная работа, недостаток общения, сенсорная депривация, так и внутренней опустошённостью и неспособностью к эмоциональным переживаниям, вызывающим радость, ощущением отсутствия цели и смысла жизни», но это лишь официальное толкование, которое можно с легкостью найти в словаре или в некоторых справочниках по психологии. На деле же всё чуточку иначе… Хотя так со всеми эмоциями и чувствами. Сухими словами и терминами невозможно передать всю полноту понятия слова «скука». Подобное надо именно прочувствовать полностью. И лучше… на себе.        Да, Валентин читал книжки по психологии и не только. А что? Всестороннее развитие — наше всё, и одинаково важно, как для шлюхи, так и для депутатского сынка, и даже если ты вдруг по какой-то до абсурда дурацкой ошибки мироздания, эдакого сбоя в матрице, оказался и тем и другим одновременно.        И… Честно? Валентин даже уже начинал жалеть, что пришёл сюда. С такой же лёгкостью мог бы завалиться в какой-нибудь клуб, где можно было снять любого без разговорной прелюдии, приправленной байками чьего-то забористого прошлого.        Клуб. Валентин там, как рыба в воде. Стоит ему войти, как сразу накрывает волна чистого животного импульса, электрический разряд прямо по позвоночнику. Бас вгрызается в мясо, в кости, как оголодавший хищник со слюной капающей изо рта — он не в ушах, а в паху, в глотке, в кончиках пальцев. И все это пока танцпол трещит под ногами, вибрирует, пульсирует и выдыхает в лицо, как будто кто-то взял город, вывернул его хребтом наизнанку, залил неоном и поджег. Реальность расходится трещинами — и сквозь них просачивается оно: голодное, жадное, молящее о плоти, требующее крика, жаждущее больше. Свет — не просто лучи. Это кнуты. Они секут кожу, выхватывают из тьмы тела, которые уже не принадлежат людям. Ты не знаешь, где кончается один и начинается другой. Да и не хочешь знать. Здесь нет «я». Есть только «мы» — огромное, потное, задыхающееся мы. Толпа — единый, потный, задыхающийся организм. Она не дышит — она совокупляется с музыкой. Валентин в клубе становится частью этого: его руки поднимаются не по его воле, его бедра двигаются в ритме, который не он выбрал, который выбрали за него. Он уже не человек, нервный узел в этом гигантском теле, которое хочет только одного: больше. Больше света. Больше звука. Больше тела. И Валентин теряется в запахе пота, дыма, спирта. Теряется в возбуждении — по вене прямо в мозг, как инъекция чистого безумия. Лица кривятся в дрожащем свете стробоскопов — рваные вспышки, прерывистые кадры, искаженные маски. Там нет настоящих эмоций — только их гипертрофированные тени, только отголоски чувств, усиленные басами и алкоголем, но иногда только это и нужно… Валентин уже отчаялся найти что-то настоящее, да и перестал искать. Это как с алкоголем. Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Валентин убеждался, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь Валентин пробовал спиртные напитки, причём, самые разные и в неограниченных количествах — порою даже задавался вопрос, как вообще выжил. И нельзя было сказать, что те на него не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Валентин так и не получил в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести — таковых на его счету уже много, достаточно, чтобы все охарактеризовать, как… «почти-зависимость». Лёгкость, безумие, эйфория… все это, конечно, было. Вот только без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Валентин это понимал всегда. Ликовал организм, ещё тело. Но не разум. Разум цинично и раздражающе громко потешался над попытками выйти из-под его власти каждый-чертов-раз. Искусственно, но хотя бы лучше чьих-то рассказов о прошлом, в качестве прелюдии — слишком пресно, не тянет на предвестие вкусного секса.        Бокал опустел. Преступно быстро, но поразительно вовремя. Чем-то напомнило коробок спичек с догоревшей одной — в прошлом что-то подобное как раз служило таймером для куртизанок, которые определяли по нему, когда оплаченное время подошло к концу, после чего надо было продлять или уходить… в этом конкретном случае Валентин предпочитал второе первому.              — …и вот, значит, захожу я…              — Я курить, — резко, без предисловий, перебив на полуслове. — Запомни, где остановился.        И… так Валентин и ушёл. Возвращаться он, собственно, не собирался, по крайней мере, к этому «лысику». Так что, откровенно плевать, запомнит ли тот, где остановился, или нет.