Тётка

Любовь Петровна этих двоих сразу заприметила. Потому что никогда доселе не видела. Район маленький, старый жилищный фонд — и все его обитатели были так или иначе Любови Петровне знакомы. Ещё бы! Её магазин работал уже больше двадцати лет, и даже построенные недалеко «Магнит» и «Пятёрочка» не заставили постоянных покупателей отвернуться от её «Продуктов». Каждое утро, открывая маленькое, сверху донизу забитое товаром помещение, Любовь Петровна с некой гордостью думала: ещё бы, кто же в этих супермаркетах подскажет, какой хлеб получше, какая колбаска посвежее, а какие сладости без гадости этой — пальмового масла? Да и покупателей своих, и их вкусы Любовь Петровна знала уже наизусть. С раннего утра дед Ефим приходил, крякая глубоким кашлем курильщика, брал свежий хлебушек, а в день пенсии — булочку с маком или с повидлом. Иногда молочко покупал, сметанку, говорил: «Знаю, Любаня, что у тебя завсегда свежее всё, и глаза на дату пялить не надо, очи-то слабые». Это была правда. Любовь Петровна никогда не заказывала несусветное количество молочки, которая кисла в холодильнике неделями. После деда Ефима тянулись за хлебом все окрестные старички и старушки, но он неизменно приходил первым. Около девяти утра забегали в магазин мамки с колясками и малыми детками — тоже покупали хлеб, молоко, иногда крупы для каш или сладости неугомонным чадам. Школьники появлялись к обеду или после него — краснющие от быстрого бега, расхристанные, что чертенята. В любое время года брали мороженое — Любовь Петровна нашла местного поставщика, который делал этот продукт без растительных жиров, но в самой простой упаковке, за счёт чего цена была ниже, чем у разрекламированных московских брендов, которым были завалены супермаркеты, а вкус — куда лучше. А ещё ученики, размахивая пакетами со сменкой, покупали «Чупа-чупсы», жвачки, чипсы и сухарики, и Любовь Петровна, улыбаясь, невольно вспоминала своего Мишутку, который тоже в детстве всю эту гадость обожал, а она не разрешала часто ею лакомиться. Мишутка погиб на войне, и ему не исполнилось двадцати. Любовь Петровна прометалась как раненый зверь по клетке три дня после похорон сына, ненавидя себя за то, что не уговорила его, не пустила накопленные деньги на то, чтобы отмазать от срочной службы и запихнуть в какой угодно институт, а, послушав Мишутку, купила ему квартиру. На четвёртый день она вышла на работу и устроила ревизию. Цифры её успокоили, а покупатели, щебечущие о своих проблемах и просьбах, почти привели в порядок мысли. Квартира по сей день стояла пустая: Любовь Петровна, с таким светлым чувством делавшая там ремонт, не находила в себе сил никому её сдать или продать. Потому она раз в месяц ходила, забирала квитанции и оплачивала их, но в само жильё даже не заглядывала, просто оставила свой номер телефона сотрудникам управляющей компании на всякий случай. После шести вечера в магазин шли работяги, у которых закончился трудовой день — мужчины и женщины, которые брали молочку, уже остывший после второго привоза хлеб, колбаску с сыром, порой замороженные пельмени, консервы или «рожки». «На ужин сварганю макароны по-флотски, сил нет, устала, Любаня» «Любушка-голубушка, баночку сайры дай, моя обещалась «Мимозу» сделать, а рыбки нема» «Люб, а вот этих у тебя не было раньше — со свининой. Не пробовала, вкусные? Хотя, мне мужиков кормить, а им любые пельмени — еда богов!» К вечеру подтягивались за сигаретами и пивом взрослые мужики и студенты. Почти всех несовершеннолетних Любовь Петровна без паспорта знала в лицо, считай, на её глазах росли, потому документ почти никогда не просила. «Залётные» парни и девушки в магазин заходили очень редко. Любовь Петровна была в курсе, что молодёжь за глаза называет её «тёткой», но ничуть не обижалась, ведь говорилось это без злости. Тем более что чуть грубоватое «тётка» будто придавало сил ей — старой развалине, похоронившей сына. В десять вечера магазин закрывался. До смерти сына у Любови Петровны был выходной — воскресенье. После того, как Мишутки не стало, она заказала новую вывеску, которая гласила, что «Режим работы: 7:00 — 22:00 без перерыва и выходных», а старую забросила в свой крошечный кабинет. Эти двое впервые пришли без пяти десять. Любовь Петровна уже сводила кассу и подняла глаза от калькулятора, когда звякнул колокольчик на двери. Пацанва молодая совсем — лет по двадцать от силы и незнакомая. Один — крепкий и румяный как колобок, в перемазанной цементом футболке, второй — длинный худющий, как шпала, и с футляром для скрипки за спиной. «Залётные», — решила Любовь Петровна и потянулась открывать табачный шкаф, но не успела коснуться ручки, как услышала: — Здрасьте, а макароны можно? — попросил «шпала». — Оплата только наличкой, — предупредила Любовь Петровна, уже снявшая отчёт по безналу, ожидая, что парни сейчас заартачатся и уйдут со скандалом, но «шпала» только кивнул и полез в карман, вынимая оттуда смятые сотни и полтинники. — Мелочи правда немного, — предупредил он, когда «позвенел» другим карманом. — Мелочь у меня есть, — добавил второй и расцвёл обаятельнейшей улыбкой. — А дайте, пожалуйста, сосиски две штуки… — Шесть, — перебил его «шпала» и, повернувшись к спутнику, рассудительно втолковал: — Ты одной не обойдёшься, и на завтра ещё останется. — Ага, точно, Лёв, — радостно отозвался тот. — Давайте шесть. — Что-то ещё? — Любовь Петровна споро распотрошила последнюю упаковку сосисок и отделила шесть штук. — Соус томатный острый, — сказал «шпала», ставший Лёвой. — Щас! Не надо. У тебя проблемы с ЖКТ, забыл? Я вот не забыл как ты в прошлый раз от «дошика» говяжьего загибался. — Ладно, Марк, ладно. Не надо соус. — «Кавказский» возьмите, — посоветовала Любовь Петровна. — Он не острый, просто пряный. — Давайте, — смилостивился Марк и строго глянул на Лёву. — Не больше ложки чайной, понял? — Понял, командир… Они не попросили ни пива, ни сигарет, ко всему вышеперечисленному добавив только «Милку» с орехами, рассчитались мелкими деньгами без сдачи и, попрощавшись, вышли из магазина. Любовь Петровна, сама не зная зачем, направилась следом и выглянула на тёмную улицу. Парни свернули налево от магазина, значит, пошли к Черкесской. Они шагали совсем рядом, чуть не задевая друг друга плечами, хотя тротуар был широкий и абсолютно пустой.

***

В следующий раз, спустя дня три, Лёва пришёл один. Появился в магазине около полудня, снова со скрипкой за спиной. — Здрасьте, макароны можно? — Он снова вытащил из кармана мятые купюры. — И упаковку сосисок. И соус «Кавказский». Сыр ещё дайте, пожалуйста, «Голландский», грамм триста, и вон то масло сливочное. — Хлеб? — предложила самый ходовой товар Любовь Петровна. — Не, не надо, есть ещё, — ответил Лёва и вдруг улыбнулся. Вся его нескладность в мгновение ока куда-то делась. — А за то, что соус посоветовали, спасибо — и правда вкусный. Считая полученные деньги, Любовь Петровна между делом поинтересовалась: — Студенты, что ли? — Угу, — кивнул Лёва. — Где живёте? — В общаге больничной комнату сняли. Что-то тренькнуло внутри Любови Петровны тревожной струной. Словно бы мальчишка соврал, хотя какой ему смысл врать? Убедившись, что деньги Лёва дал под расчёт, она сложила покупки в пакет и коротко попрощалась с ним. А потом принялась думать, будто раскладывая ситуацию по столбцам с цифрами. Больничную общагу должны были расселить давным-давно, и в ней мало кто жил, хотя комнаты ещё сдавали, в том числе и студентам разных учебных заведений. Однако эти двое почему-то не походили на студентов. Те обычно рассчитывались картами, а здесь были не просто наличные, а под расчёт, до последнего рубля. Кошелька у Лёвы не было, он и в прошлый раз, и сейчас доставал деньги из кармана — смятые купюры, монеты разного достоинства. Вспомнив про висящий инструмент в потёртом кофре за спиной парня, Любовь Петровна сложила два и два, и поняла — Лёва подрабатывает тем, что играет на скрипке — этим можно смело объяснить мятые полтинники, сотни и огромное количество мелочи. Что касалось Марка, тот очевидно, работал на стройке — Любовь Петровна снова прикинула, что дальше по Черкесской, где раньше были поля, сейчас строился новый ЖК, где и вкалывал парень. «Детдомовские», — поняла Любовь Петровна и успокоилась. Но ненадолго.

***

На протяжении нескольких недель Лева с Марком забегали поочерёдно, причём в любое время дня, чаще всего покупали макароны, сосиски, пельмени и соус. Из «здрасьте» она стала для них сначала «Любовь Петровна», а потом и «Тёть Люба». Как-то — снова ближе к закрытию — они пришли вдвоём. Чуткое ухо Любови Петровны уловило обрывок разговора: — Я сказал отцу, что не вернусь ни домой, ни в институт, и что деньги свои он может засунуть сам знает куда. — Лёв, может, не стоило так-то? — Когда он мои вещи с балкона выбрасывал, а мы их с тобой собирали… — Лёва осёкся. — Здрасьте, тёть Люб. Макароны можно? — Не одурели от макарон-то? — спросила она, потянувшись к «рожкам». — Пострелята, может, другое что возьмёте? — Картошку вчера варили, — ответил Марк. — Я вас «Графские развалины» делать не прошу. Хоть рис возьмите, плов сделайте. Или, если картошка есть, борща сварите. — Я борщ никогда не варил, — сознался Лёва. — А гугл в помощь? — подбоченилась тётя Люба. — Эх, вы, молодёжь! Они смущённо переглянулись. — На борщ мясо надо, — сказал Марк. — Может, попозже сварим. Любовь Петровна захлопнула рот, словно рыба, и внутренне обругала себя. Явно не от хорошей жизни пацаны через день картошкой, макаронами и сосисками давятся. Она подала им пачку макарон и отрезала по просьбе Марка триста грамм варёнки. А потом, когда они ушли, задумалась. Борщ Любовь Петровна в последний раз варила, когда Мишутка ещё жив был. После его смерти она, в основном, питалась полуфабрикатами и бутербродами. Себе готовить не хотелось. Выбрав время в обед, Любовь Петровна приклеила скотчем к двери тетрадный листок с надписью «Перерыв 10 минут», закрыла магазин и побежала в мясную лавку через дорогу. Купила свинину на косточке, вспомнила, что из овощей есть дома, и без двадцати одиннадцать, вернувшись с работы домой, поставила вариться бульон. Это ощущалось так странно — готовить поздним вечером что-то сложнее, чем замороженные котлеты, но сейчас Любовь Петровна старалась не для себя. Вернее, себе-то она, конечно, отлила в кастрюлю немного борща, попробовала и убедилась — умение никуда не делось. Однако, основную часть блюда оставила мальчишкам. С фотографии, стоящей в спальне, смотрел пятнадцатилетний Мишутка, окончивший девятый класс. Переодевшись, Любовь Петровна, распустила из гульки светлые, поседевшие волосы, тронула пальцами рамку, а потом и лицо сына. — Спокойной ночи, Мишутка, — проговорила она и легла в постель. Слёзы побежали по щекам, но она даже не попыталась их стереть.

***

— Тёть Люб, вы чё? — Марк цветом щёк напоминал свёклу, когда она поставила перед ним кастрюлю с борщом. — Ничё. И сметану бери, сегодня свежую получила. Кастрюлю потом занесёте, это не срочно. — Но как же, а деньги? — Марк принялся вытаскивать купюры из карманов, но Любовь Петровна дотронулась до его руки. — Возьми, не обижай тётку. Макаронами одними сыты не будете. Через два дня в магазин в самую жару забежал Лёва. Дождался своей очереди, поставил чисто вымытую кастрюлю в пакете на прилавок и протянул Любови Петровне букет цветов. Пахнуло полевыми ромашками. — Спасибо вам большое, офигеть как вкусно было, и так классно, что вы без зелени сделали, Марк её не любит, — пробормотал скороговоркой он и тут же, отступив и пропуская вперёд следующего покупателя, унёсся из магазина как ветер. Только звякнул колокольчик над дверью.

***

В повариху Любовь Петровна не превратилась, но готовить стала часто. И угощать. Сама впервые со смерти сына немного поправилась, пробуя наготовленные блюда. И всё размышляла: пацаны-то про родителей не заикались больше. Но та случайно услышанная фраза не давала ей покоя. Однако, Любовь Петровна не лезла с расспросами. Хотя жалела украдкой Лёвку с Марком и думала: вот оно как бывает, она бы за живого сына всё отдала, а тут ребёнок здоровый, хороший… чего ещё надо? За двадцать лет работы в своём магазине Любовь Петровна много чего повидала. И в людях разбираться научилась. Кроме бедности у этих парней порока она не видела. Да и бедность, она ведь не порок.

***

— Мама звонит, плачет. Вернись, мол, домой, у нас такая девочка красивая напротив квартиру сняла. И жалко мне её сначала… А потом она кричать начинает, Лёв, и вся жалость куда-то испаряется. Любовь Петровна, выставляя бутылки с пивом на нижнюю полку холодильника, застыла и прислушалась. — Может, съездил бы, а? — услышала она тихий голос Лёвки. — Зачем? Чтоб она соседку привела, сватать начала, а я со стыда сгорел? Чтобы валерьянку пить начала, проклиная меня? Нет уж, Лёв. Устал я от этого ещё за весь одиннадцатый класс. Год слушал её проклятия, пока мы не переехали. Ай, к херам! Тёть Люб, вы тут?! — Тута, — отозвалась она и встала, разом запихнув звякнувшие бутылки в холодильник. — Не слышала вас, ребятки, простите тётку. — Ничего, тёть Люб. А можно нам шоколадку «Альпен Гольд» и чай «Ричард», который с бергамотом. — Сладкоежки. — Она пробила требуемый товар, понимая вдруг, что мальчишкам-то едва по восемнадцать. Сразу взметнулось острой мыслью в голове — с армией как? Но она промолчала, только предложила: — А колбаску новую попробовать не хотите? Вкусная!

***

А ранней весной Лёва и Марк внезапно пропали. Пирожками с капустой Любови Петровне пришлось угощать всех покупателей, и беспокойство в душе росло в геометрической прогрессии. Конечно, мальчишки заходили не каждый день, но всё же появлялись часто, а тут… Шли привычные посетители — первым дед Ефим, потом бабушки-дедушки, затем мамки с колясками, школьники, работяги… а Лёва с Марком не появлялись. Конечно, она понимала, что парни могли переехать, а ставить её в известность о таком необязательно. Кто она? Тётка из магазина, изредка угощающая их домашними блюдами? Смешно! Любовь Петровна пыталась выбросить Лёву с Марком из головы, а порой думала, что, может, уехать пришлось срочно. Или что они чем-то заняты и придут попозже. Но парни не показывались. Спустя неделю, Любовь Петровна без пяти десять вечера сводила кассу. Звякнул колокольчик, она подняла глаза и едва не вскрикнула. Страшно бледный Лёвка в два шага подскочил к прилавку. — Тёть Люба, есть у вас уксус, а? И варенье, желательно малиновое? — Его голос был страшно сиплый, но Лёвка, задыхаясь, как от быстрого бега, и кашляя, торопливо вытаскивал из карманов куртки червонцы, полтинники и мелочь. — А, да, тётя Люба, есть тут где-то поблизости аптека, которая ещё работает?

***

В огромной секции, как поняла Любовь Петровна, никто, кроме Лёвки с Марком, не жил, потому что никто не вышел навстречу и ничего не сказал Лёве, когда он, впустив её, громко хлопнул входной дверью. И это почти в одиннадцать вечера. К тому же, рассудила Любовь Петровна, если бы были у парней соседи, подсказали бы, как и чем лечиться, а так… — В поликлинике-то не были? — спросила она, снимая пальто и заходя в крошечную комнатушку, предварительно надев предложенные тапочки. — Нет, — повинился Лёвка. — Дурноголовые, — беззлобно обругала Любовь Петровна. — И сам-то не лучше, сипишь вон как. — Я нормально, — шмыгнул носом Лёва. — Мы врача вызывали, но нам сказали, вызовов много, а мы молодые, можем сами прийти. Марку вот плохо, температура шкалит, только градусника у нас нет, не успели купить ещё. Любовь Петровна подошла к старому разложенному дивану, глянула на Марка. В тёплом свете тусклой лампы его кожа казалась желтоватой и какой-то неживой, почти восковой. Марк глянул на неё больными сонными глазами. — Здрасьте, тёть Люб. — Он закашлялся. — Так. — Тётя Люба приложила ладонь ко лбу Марка. — Лёвка, уксус с водой разводи — один к двум, и морс делай. Ничего, выкарабкаетесь. — Сейчас, — кивнул Лёва. — На себя тоже делай, — велела она. — Горячее надо пить, и малина — первое средство. — Тёть Люб, а Марк правда выздоровеет? — Лёвка посмотрел на неё тёмными серьёзными глазами. Взгляд был серьёзный, а сам он выглядел как ребёнок — растерянный, маленький ребёнок. — Ну, если я ещё в жизни что-то понимаю, то всё с ним будет нормально. Ладно, сиди, сама пойду сделаю всё. — Да вы что? — стушевался Лёвка. — Я сейчас, мигом… — Сиди, — махнула рукой Любовь Петровна, беря пакет с тем, что она смогла насобирать в своём магазине. — Дай тётке-то потоптаться… Посуда вся на кухне? — В белом шкафу, — ответил Лёвка. Она вышла из комнаты, глотая болючий комок невыплаканных слёз. Цифры не складывались, столбцы рушились. Она никак не могла понять, что же сделали эти, едва окончившие школу мальчишки, что ютятся в общажной комнатёнке, на одном диване? У которых нет градусника и малинового варенья — не покупного, а заботливо сваренного любящей матерью или бабушкой, которым некому приготовить борщ. На кухне Любовь Петровна поставила чайник, а когда тот закипел, в старом, большом и, наверное, оставшемся от скарба прежних жильцов, кувшине, сделала морс. В пиалке с отколотым краешком она развела уксус с водой. И без всякой надежды заглянула в холодильник. Чутьё её не обмануло — в «Орске» «ночевали» чуть меньше десятка яиц, полпачки сливочного масла и кастрюля с макаронами. Любовь Петровна распахнула дверцу морозилки и почти вскрикнула от радости, обнаружив там, кроме нераскрытой пачки пельменей, суповой куриный набор: спинки и шейки. Она бросила пакет с ним в большую пластиковую чашку, налила горячей воды, а потом, подхватив кувшин с морсом и пиалу с уксусом, двинулась к комнате. Прижав кувшин локтем к боку, Любовь Петровна осторожно открыла дверь... и замерла в проёме: принявший полусидячее положение Марк покрывал поцелуями лицо склонившегося к нему Лёвки. Факты выстроились в ряд, стали столбцами цифр, как в ревизии. Двое парней, едва окончивших школу, нигде не учащихся, а вкалывающих — один на стройке, второй, по всей видимости, таскаясь по трамваям и подземным переходам и играя на скрипке. Двое парней, которые питаются покупными пельменями, сосисками и макаронами. Вещи одного из которых просто выкинули из дома, а второму хотят привести знакомиться «хорошую девочку», как будто на дворе, ей-богу, пятидесятые годы прошлого века. Двое парней, которые вместе живут в пустующей старой общаге, в комнате с одной койкой, знают привычки и слабости друг друга. Любовь Петровна прикрыла дверь, а потом громко стукнула по ней кулаком. — Лёвка, кувшин с морсом неподъёмный, возьми, а? Тот подлетел мигом, распахнул дверь, и было ясно, что алый румянец, заливший его лицо, никак не связан с простудой. — Простите, — почти прошептал он, беря из рук совершенно не тяжёлый для Любови Петровны кувшин. Она таскала коробки с поставкой сама, и в них лежали не бумажные платочки и не пёрышки птиц, а бутылки с газировкой по полтора литра, бакалейка, заморозка… — Я там курицу нашла и вариться поставила, — произнесла она. — Не обидитесь на тётку за то, что похозяйничала? — Нет, вы что… блин, вам же домой надо. Пойдёмте, я вас провожу? — Бульон сначала сварю, — отмахнулась она. — Вам полезно сейчас.

***

Когда в два часа ночи Лёвка довёл её по пустынной улице до дома (в такси запросили бешеную по понятиям Любови Петровны цену за столь смешное расстояние), он только у подъезда решился тронуть её за руку. — Тёть Люб, не знаю, как вас благодарить. Марку прямо на глазах лучше становится. — Сейчас пропотеет ночью, потом в аптеку сходи, которая на углу, там девчонки хорошие всегда подскажут, какой препарат подешевле и получше. От них толку больше, чем от терапевтов в нашей поликлинике. Лёвка кивал на каждое её слово. — Я вам завтра цветы принесу, — пообещал он. — Тогда скажите, какие вы больше любите? — Не надо мне цветов, — отмахнулась Любовь Петровна. — Вы лучше, когда поправитесь, на борщ меня пригласите. — А вы ночью пойдёте? — засомневался Лёвка. — Я и днём пойду, — усмехнулась она. — Но у вас же нет выходных. — Ради такого дела — возьму, — пообещала Любовь Петровна, взбегая на подъездные ступеньки. — Ладно уж, беги к своему Марку. Да отпишись мне завтра, как состояние! — Обязательно... А вы же нас видели, да? — Лёва вскинул не неё взгляд. — Видела. — И… и всё в порядке, да, тёть Люб? — Нет, не в порядке, — спокойно проговорила она, разглядывая его недоверчивое лицо под светом подъездного фонаря. — У тебя температура, бухыкаешь без передышки, два часа ночи, а ты стоишь тут с тёткой языком чешешь. А ну марш до хаты! — Спасибо. — Лёвка несколько раз моргнул, а потом отвернулся. — С армейкой-то как? Порешали? — Любовь Петровна совсем не к месту задала давно тревожащий её вопрос. Сердце зашлось болезненным стуком, а потом замерло. — У Марка плоскостопие, а у меня вес недостаточный. — Лёва снова посмотрел на неё. — Да вы не волнуйтесь. Мы не пропадём. До свидания, тёть Люба! — И он почти бегом направился к дому. К Марку. — Беспутые, — проворчала Любовь Петровна и, улыбаясь, приложила магнитик к домофону. Сердце стучало ровно. Спустя полчаса, уставшая и вымотанная, она присела на постель в ночной рубашке, взяла фото сына, погладила рамку, изображение. — Прости, Мишутка, задержалась. Спокойной ночи.

***

— Любаня, да куда ж ты? — удивлённый дед Ефим тряс своей неизменной авоськой, глядя, как она выходит из магазина и тянется к жалюзи, чтобы опустить их. — А выходной у меня, — отозвалась она весело. — Хлеба-то всё равно не завозили. — А выходной-то чегось? Неужто в больницу надо? — Типун вам на язык, — махнула рукой Любовь Петровна. — В гости иду! На борщ! Правда, его ещё надо научить варить, но всё равно… И да, теперь по воскресеньям всегда выходной у меня будет. Хотя, может, сменщика найду. Ладно, пойду я. Или если вам что-то срочно, могу товар продать, а чек в понедельник пробью… — Да не надо, — крякнул дед Ефим. — Завтра зайду ужо, и хлебушка возьму, и творожка. До свидания, Любаня. — До свидания, Ефим Прокопьевич. — Любовь Петровна махнула ему на прощание и, поставив пакет с конфетами и соком на землю, опустила жалюзи до конца. Она ещё раз взглянула на старую вывеску, которая гласила, что магазин работает с понедельника по субботу без перерыва, а в воскресенье — выходной. Провела пальцем по пластику, подхватила цветной пакет и направилась к Черкесской.