Под масками чудовищ

Единственная мебель в пустой комнате — два стула. Гихун опускается на второй, не сводя напряжённого взгляда с человека напротив. Тому только и остаётся, что смотреть — хотя, откровенно говоря, уже и этого слишком много. Даже когда Хвана Инхо от другого человека отделяет толстое ударопрочное стекло или решётка, одного его присутствия слишком много. Тюремный надзиратель, застывший в углу комнаты, осознаёт это едва ли не лучше, чем сам Гихун. Его губы поджаты, ладонь покоится на полицейской дубинке — не на кобуре лишь потому, что ему не дали оружие для самообороны, которое могло бы оказаться слишком опасным в чужих руках. Он боится, даже если почти ничего в его грозном, нахмуренном виде этого не выдаёт. Рядом с этим… монстром иначе никак. — Доброе утро, Гихун-сси. И как мы только опустились до допроса, — произносит Инхо. В его голосе читается разочарование — в этот раз даже можно поверить, что искреннее. Но лучше не стоит. Не стоит верить любым проявлениям эмоций от Хвана; все они — игра на чужой эмпатии. Гихун не верит. Однако всё равно проявляет вежливость. Поворачивает голову к надзирателю. — Снимите с него маску. Тот хмурится ещё сильнее. — Не положено. — Пожалуйста. Иначе беседы не выйдет. Гихун подчёркивает — беседы. Лица Хвана практически не видно, однако лёгким прищуром тот даёт понять: доволен. Надзиратель медлит ещё пару секунд, затем раздражённо цыкает и подходит к нему сзади. Предупреждает: — Он обязательно что-нибудь выкинет. — Господин Хван, — Гихун смотрит на него строго, с невысказанной просьбой. «Я пошёл вам навстречу, и я жду ответного сотрудничества». Только так с ним и можно работать. Хван выдыхает и прикрывает глаза. Совершенно расслабляется в путах, которые прочно сковывают его движения и держат привязанным к стулу. — Снимите, — повторяет Гихун. Надзиратель сжимает руки в кулаки. Бормочет: «Это под вашу ответственность». И наконец тянется к ремешкам на затылке Инхо. Щелчки отдаются в пустой комнате громким клацаньем металлических зубов. Ослабив последнюю застёжку, надзиратель отточенным движением отнимает маску от лица, моментально уходя в сторону и прижимая руки к торсу. Удаляется в свой угол, не сводя настороженного взгляда с Инхо. Гихун его не винит. Он видел фотографии тех, кто проявлял неосторожность рядом с Хваном. И сам однажды стал свидетелем грязной сцены: кто-то из охранников, новичок, почувствовал себя достаточно самоуверенно, чтобы дерзить Инхо, и при этом совершенно не рассчитал длину наручников. Итог — истошный крик, стук о решётку, звон цепи, угрозы и ругань. Парня оттащили под руки; левая половина лица и почти вся шея у него были залиты кровью. А когда Гихун обернулся к Хвану, тот провожал охранника немигающим, жутким взглядом тёмного, холодного торжества. А в зубах у него — оторванное, отгрызенное ухо. Бедняге можно было посочувствовать. Однако на мгновение у Гихуна проскочила мысль: «Тот сам виноват». Она испугала его, и он тут же поспешил её отринуть, и всё же… он провёл достаточно бесед с Инхо, чтобы хотя бы отдалённо понимать его изощрённую — или же обескураживающе прямолинейную — логику. Нет разницы между оскорблением и телесным повреждением. Бестактность, халатность, пренебрежение — грехи, сравнимые с каннибализмом, а то и превосходящие его. В противовес большинству людей, Хван Инхо крайне избирателен в словах — и ничем не скован в поступках. Он медленно открывает глаза и фокусируется на собеседнике. Его губы трогает слабое подобие улыбки — Гихуну чудится на них кровь из откушенного уха. Тянет носом воздух — от того, как его ноздри трепещут, хочется инстинктивно поёжиться, — и замечает: — Вы сменили одеколон, Гихун-сси. — Как видите, я ценю ваши советы, — отвечает тот. Ему до сих пор неуютно от того, что его вдыхают; этот невинный акт сродни вторжению в личное пространство. Безвредный, но явно выходящий за рамки привычного. Одновременно животный и парадоксально-интеллигентный, поскольку по запаху Инхо мог распознать не только марку духов, но и погоду за окном, и завтрак Гихуна, и транспорт, которым тот воспользовался, добираясь до тюрьмы. Скучающий в четырёх стенах разум обретает самые удивительные способности — в том числе вызывающие у окружающих безотчётную тревогу. Гихун кладёт на колени коробку, которую он принёс с собой. — Полиция смогла разыскать ещё двоих. Ни одного не удалось взять живым. Один — победитель 2018 года, его нашли в снятом номере гостиницы с перерезанным телефонным проводом и визиткой на столе. Он выбросился из окна девятого этажа, разбил голову при приземлении, опознавать пришлось по зубам. — Какие милые подробности, — комментирует Инхо, стоит Гихуну замолкнуть. — Вы даже не были там. Наверняка вычитали всё это в рапорте или отчёте о вскрытии. А также умышленно умалчиваете о втором, — его взор скользит по коробке. — Вы принесли мне голову для опознания? — Нечто ценнее головы. Открыв коробку и вынув из кармана чистый платок, Гихун осторожно, беря улику через ткань, вытаскивает золотую полумаску в виде морды ягуара, блеснувшую гранями в свете люминисцентной лампы. — Второй погиб при задержании, — Инхо едва заметно морщится. Опять халатность. — В загородном доме. Обыск не дал никаких конкретных зацепок. Зато вот это, кажется, очень знакомо вам. Когда Хвана Инхо брали под стражу, к его делу приложили три такие же маски, изображавшие иных зверей. Он надел их на жертв, предварительно сняв с их лиц всю кожу — как будто полагал, что золото и было их настоящим покровом. Не исключено, что сделал это заживо. При осмотре у тел обнаружилась нехватка жизненно важных органов: сердец, печени, почек. Того, что можно пожарить на сковороде. Суд дал ему пожизненное — иного приговора и быть не могло. Особенно учитывая, что Хван отказался от адвоката. Гихун всегда считал, что это очередное свидетельство извращённости его разума. Возвышения себя над прочими смертными, которым не дано ни судить, ни защищать его. Однако чем дальше продвигалось его собственное дело, тем яснее он видел ту самую пресловутую логику в поступках Хвана. Тот уделяет максе всего три секунды. После чего откидывается на спинку стула, чтобы вновь воззриться на Гихуна. Не моргая, цепко, словно хищник, который гипнотизирует кролика, прежде чем проглотить его целиком. — После шестой игры вас угостили роскошным ужином, — говорит он словно бы невпопад — а на деле возвращает их в прерванный диалог с прошлого сеанса. Для Хвана словно бы не существует дней, которые минули с той встречи. — Вы увидели, как ваш друг спрятал нож в рукаве, и поступили так же. Когда выключили свет, вы подошли к девушке. Зачем вы это сделали? — Я… решил, что вдвоём будет безопаснее. Спать по очереди. Хван укоризненно прищёлкивает языком. — Не перескакивайте через слово. Гихун сжимает челюсть. Чувствует, что из него живьём выдёргивают нечто болезненное, острое — как из дряблой кожи мёртвого кита тянут гарпун, а из раны сочится не кровь, а гниль. — У меня был соблазн покончить с ней. Я не смог. Затем я предложил ей сделать то же с Санву… не смогли мы оба. Она оказалась ранена и очень ослабла. Сильно мучилась, но не подавала виду. Я понял, как всё плохо, только когда дотронулся до её смокинга. Он был весь мокрый. В темноте я даже не видел кровь, только чувствовал, как она липнет к моим рукам, холодеет на воздухе. Я растерялся, стал звать на помощь. Подумал, что эти бездушные сволочи… — он делает большой глоток воздуха, задыхаясь, как и в то мгновение, — что они спасут её хотя бы для того, чтобы Сэбёк приняла участие в последней игре. Никто не отозвался. Он запинается. Пересохшие глаза жжёт и пощипывает — втянутый в безмолвный, впитывающий каждое его слово омут глаз Инхо, Гихун и сам совершенно забывает моргать. Забывает о коробке на коленях, и о смирительной рубашке на Хване, и о надзирателе в углу, и о самой тюрьме для особо опасных преступников. Помнит лишь… — Зажёгся свет. Так резко. Я обернулся и увидел Санву. Он перерезал Сэбёк горло. — Выходит, он смог, — подсказывает Инхо. — Он не должен был так поступать. — Девушка больше не мучилась. — Но и не жила, — горько выдыхает Гихун. К горлу подкатывает ярость — та же, что захлестнула его в тот момент, когда он понял, что произошло. Он подавляет её заученными техниками, однако и того, что успело отразиться на его лице, Инхо хватает, чтобы насладиться произведённым эффектом. — Теперь говорите, господин Хван, — переведя дыхание, велит Гихун. — Имена, адреса… что угодно. Разве не в ваших интересах вывести их всех на чистую воду как можно скорее? — Мы так хорошо беседовали. Не стоило всё уводить обратно в допрос так грубо, — и снова Инхо говорит укоризненно, словно бы поучая и тыча нерадивого ученика в простейшие ошибки. Однако у Гихуна кончается терпение. Особенно после такого «сеанса». — Имена. Контакты. Адреса. — Вы не задавались вопросом, почему я до сих пор не сдал их? — Шантаж. Или вы в доле. Или же… упрямство или гордость вам не позволяют, — предполагает Гихун, к очевидным вариантам добавляя чуть более личный. — Почему же, в таком случае, мои упрямство и гордость должны сломаться именно на вас? Это тоже походит на допрос, однако в моменте Гихун об этом не задумывается. Следует за игрой Хвана, его указующим перстом, его монотонным, глубоким голосом и неотрывным взглядом — куда-то глубоко внутрь. Не то себя, не то его — кажется, ещё немного, и он перестанет различать. — Потому что я делаю всё, о чём вы просите. И потому что я с вами честен. И вежлив. — Не в последние пару минут, — Инхо подаётся чуть вперёд, и любого сохранившего остатки рассудка человека это заставило бы вздрогнуть, однако Гихун слишком сильно погряз в том, что происходит между ними — лишь на словах, но это ощущается интимнее физических прикосновений и проникновений. — Однако общую суть вы схватываете. Вы не безразличны. Не низводите окружающих до их функции. Вам не нравятся маски ни на себе, ни на других. И даже на меня вы смотрите иначе. Смотрит как на чудовище с человеческим лицом — и всё равно продолжает относиться к нему как к человеку. Даже если Хван пугает его до замирающего в груди сердца. Даже если порой от него нельзя отвести взгляд, как от кровоточащей дыры, на месте которой ещё секунду назад было целое ухо. Даже так — в его поступках есть последовательность. И чем больше Гихун постигает её, тем лучше осознаёт: сегодня прямых ответов ему вновь не дадут.