Наше последнее танго

Внимание: эта часть создана исключительно для любителей хэппи-эндов. Если финал основной работы вас устроил, это продолжение можно пропустить. Для меня, как для автора, точка в истории Адель и Ильи была поставлена в финале Олимпиады, но я решила дать героям еще один шанс специально для вас ❤️ _________________________________ Это были очередные соревнования в Бостоне, когда я увидел её снова. Она вошла на арену так же, как и тогда, год назад в Милане. Но что-то в ней изменилось. В её взгляде появился холод, острый, почти ледяной. Такой взгляд заставлял невольно вздрагивать. В груди что-то болезненно сжалось, к горлу подступил тяжёлый ком. Она вышла на лёд и уверенно начала тренировку, будто вокруг никого не существовало.  Будто меня здесь не было. Для неё я стал пустым местом. И я мог только стоять и смотреть. Её стиль катания изменился. Движения стали точнее, жёстче, увереннее. Она стала гораздо стабильнее, чем год назад. А четверной риттбергер теперь был её визитной карточкой. Она приземлилась чисто и скользнула по дуге льда, постепенно сбавляя скорость. И в этот момент её взгляд на секунду остановился на мне. Всего одно мгновение. Я не знал, узнала ли она меня сразу или просто случайно посмотрела в мою сторону.  Но её глаза стали ещё холоднее, словно между нами никогда ничего и не было. Тренировка закончилась быстро.  Она сошла со льда, даже не взглянув в мою сторону, и направилась к выходу. Я колебался всего пару секунд, а потом всё-таки пошёл за ней. В коридоре было тише. Слышались только приглушённые голоса, скрип лезвий по резиновому покрытию и гул арены за стенами. Она уже почти дошла до раздевалок, когда я наконец решился. — Адель… — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. Она остановилась. Несколько секунд стояла неподвижно, а потом медленно повернулась. Взгляд был таким же колючим, как лёд, по которому она скользила. — Чего тебе, Малинин? От её тона внутри всё неприятно сжалось. — Я… просто хотел поговорить. Она коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли тепла. — Поговорить? Серьёзно? Она сделала шаг ближе, скрестив руки на груди. — Ты опоздал примерно на год. Я сделал шаг ближе. — Адель, я тогда… — Не надо, — резко перебила она. Её голос стал жёстким, почти режущим. — Я не хочу это слушать. Я замолчал на секунду, пытаясь собраться. — Я просто хотел всё объяснить. Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в нём мелькнуло что-то похожее на усталость. Она покачала головой. — Ты сделал свой выбор, Илья. Её слова прозвучали спокойно, но от этого стало только тяжелее. Она сделала шаг назад и добавила: — Поэтому катись за своей медалькой. Фраза прозвучала ровно и холодно. Она сразу развернулась и пошла по коридору, ускоряя шаг, будто боялась, что если задержится ещё на секунду скажет что-то другое. И только тогда я заметил, что её рука, сжатая в кулак, едва заметно дрожит. Но она так и не обернулась. А я остался стоять среди гулких стен арены и вдруг понял одну простую вещь. Некоторые дистанции оказываются длиннее любого проката. В этом сезоне у Адель была новая программа. Она катала её так, словно кричала о боли, которую носила внутри. Каждое движение было резче и глубже, чем раньше, будто лёд под её коньками был единственным местом, где можно было сказать всё, о чём нельзя говорить словами. Музыка на арене постепенно стихала, но напряжение только росло. Когда программа подходила к концу, она заняла финальную позицию и медленно повернулась к трибунам. По её щекам текли слёзы. Комментаторы говорили, что это часть образа, особая фишка программы. На каждом её прокате зрители видели эти слёзы, и каждый раз трибуны взрывались овациями. Для них это была потрясающая актёрская работа. Но я стоял и не мог пошевелиться. Потому что понимал. Это были не слёзы программы. Это были её настоящие слёзы. И хуже всего было то, что я знал, причина этих слёз стояла сейчас у борта. Она медленно выпрямилась после финальной позы. На секунду её взгляд скользнул по трибунам… и остановился на мне. Всего на одно мгновение. В её глазах всё ещё блестела обида. А потом она отвела взгляд, будто этого мгновения никогда не было. Я стоял и впервые за весь сезон по-настоящему понял, что именно я всё разрушил в Милане год назад. Аплодисменты трибун гремели ещё несколько секунд, а потом всё постепенно стихло.  Она спустилась с льда и направилась к боковому выходу, где её ждали тренер и команда. Я стоял у борта, не в силах сделать шаг.  Она шла медленно, держа голову высоко, но я видел, как её плечи слегка дрожат.  Каждое движение было напряжено, как будто она держала внутри бурю, которую никому не позволяла увидеть. Когда она проходила наши взгляды на мгновение пересеклись. Я знал, что она видит меня. И на этом мгновении всё вокруг перестало существовать. Тренер коснулся её руки, и она повернулась, словно чтобы спрятать эмоции. Но я заметил, как глаза её чуть заблестели, и она быстро отвернулась, прежде чем исчезнуть за дверью выхода. Я остался один и впервые всё прекрасно понимал: каждое её движение, каждый прыжок этой программы кричало о том, что случилось между нами год назад. И всё это время я стоял в стороне. Раздевалка была пуста, и, шагнув внутрь, я ощутил тяжесть воздуха, в ушах ещё гудел отголосок трибун, словно призрачное воспоминание, которое невозможно вытеснить. Я схватил сумку и с силой бросил её на скамью, лязг удара эхом разнёсся по комнате. Сердце билось как молот, кровь гудела в висках. Подойдя к стене и, не думая, я ударил кулаком по старой металлической решётке. Звук удара отдавался громче собственного крика. Затем поднял первую попавшуюся бутылку, бросил её в угол, треск пластика разрезал тишину. Вещи, спортивный инвентарь , коньки, всё летело в стороны, сталкивалось и падало на пол. В каждом моем движении был гнев, боль и бессилие, которые я держал целый год.  Казалось, что я разрушаю не только предметы вокруг, но и ту пустоту внутри себя. Я закрыл глаза, делая резкий вздох, и вновь ударил кулаком по скамье. Стук эхом разнесся по пустой раздевалке. И вот, когда руки начали дрожать, на коже проступила кровь, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым, я медленно опустился на пол и замер, опустив голову. Раздевалка была в хаосе, но впервые за долгие месяцы внутри меня стало тише. Я вышел к борту льда, ещё ощущая тяжесть пустой раздевалки. Выступления завершились, люди постепенно расходились, но часть зрителей всё ещё стояла у трибун, обсуждая её программу. И вдруг мы столкнулись. — Илья… — выдохнула она, едва заметно вздрогнув. — Адель, подожди, — выдавил я, делая шаг к ней. — Я… мне нужно объясниться. Она отступила, сжимая кулаки, глаза ледяные: — Объясниться? После всего, что ты мне наговорил? — Я знаю, я опоздал, — голос дрожал, но я пытался быть твёрдым. — Но пожалуйста… дай мне шанс. Одну минуту. — Шанс? — она резко усмехнулась. — Нет, Илья. Ты всё разрушил сам, а я была дурой, что доверилась тебе. Я глубоко вдохнул, собираясь с последними силами, и почти шёпотом сказал: — Последний танец. На льду. Один. Для меня. И я больше не буду тебя беспокоить. Она нахмурилась. — Последний танец? Я  слегка улыбнулся, сквозь боль в глазах: — Ты помнишь… Милан? Твоё танго на выступлении… Пожалуйста… просто один раз. Она замолчала. На секунду её взгляд смягчился, но холод снова вернулся. — Ты шутишь? — её голос был тихий, но твёрдый. — Это не шоу, Илья. Это… конец. — Я прошу… просто один танец, — тихо повторил я. — Для того, что мы потеряли. Она отвернулась, глубоко вздохнула… и после долгой паузы кивнула: — Одно танго. Не больше. Я достал телефон и включил музыку, ту самую, из её прошлой программы.  Первые аккорды танго разлились по арене, будто унося звуки куда-то высоко, к потолку, и делая пространство вокруг пустым, только для них двоих. Я протянул ей руку. Аделия замерла на мгновение, взглянув на мою ладонь, и вложила свою. Когда наши пальцы сомкнулись, лёд под коньками будто превратился в сцену, на которой разворачивалась вся наша история. Сначала мы двигались осторожно, скольжение, шаг, поворот. Словно проверяли друг друга и расстояние между собой. Но музыка втягивала нас в себя, каждое движение становилось глубже, ближе и честнее. Я чувствовал её ладонь в своей, крепко удерживал её талию. Мы начали говорить без слов. Каждый поворот, наклон, скольжение это признание, обещание, боль и надежда.  Я притягивал её во время поворотов мягко, но уверенно. В танго нельзя лгать, каждое прикосновение должно быть настоящим. Она позволяла мне вести, в поворотах щекой касалась моего плеча, а я наклонял её назад, удерживая на грани падения. Страсть и осторожность. Контроль и доверие. Я чувствовал её дыхание совсем рядом, оно сбивалось в такт музыке. Тепло её тела почти оглушало меня, несмотря на холод арены. Музыка проходила через неё, я видел это по тому, как мягко двигались её плечи, как гибко поддавалась движению её спина в поворотах. И вдруг я заметил блеск на её щеках. Слёзы. Но она не остановилась. Не отстранилась. Не спрятала лицо. Продолжала танцевать. Словно именно сейчас могла сказать всё, на что раньше не хватало сил. И тогда она подняла глаза. И впервые я увидел, что в них нет холода. Нет ледяной стены, что стояла между нами. Только открытость, усталость и тихая, почти болезненная нежность. Я притянул её чуть ближе. Теперь между нами почти не осталось пространства. Наши тела слились в движении, словно чувствовали музыку одним сердцем. Поворот. Наклон. Её тело в моих руках. Моя ладонь на её талии, а её пальцы крепко на моих плечах.  Каждый шаг — признание.  Каждый поворот — обещание. Наш танец перестал быть просто танцем. Это было всё, что мы не сказали друг другу. Музыка достигла последних аккордов, и я остановился.  Мы замерли посреди льда. Дыхание сбивалось, грудь поднималась и опускалась почти синхронно. Между нами не осталось воздуха. Мои руки всё ещё держали её за талию. Её ладони лежали на моих плечах.  И в этот момент, когда весь мир исчез, я наклонился и поцеловал её. Сначала поцелуй был лёгким, осторожным, словно проверял, готова ли она ответить. Через мгновение она прикоснулась губами к моим, и этот контакт мгновенно заполнил всё пространство между нами: всю боль, тоску, сожаление и ту любовь, которую мы так долго не могли выразить словами. Поцелуй закончился, но я не отпускал её. Обнял крепко, словно боялся, что она снова исчезнет.  Сердце стучало громко, дыхание смешалось с её дыханием, и на мгновение весь мир перестал существовать. — В этот раз я тебя не отпущу, — прошептал я ей на ухо, и в моём голосе звучала вся страсть, вся боль и вся надежда, которую я носил внутри целый год. — Я знаю… и я не хочу уходить, — шепнула она, прижавшись щекой к моему плечу. Я обнял её крепко, ощущая, как её дрожь уходит, и наконец мы остались только вдвоём, позволяя себе поверить, что всё ещё можем быть вместе.