Луна и Сова

***

Весна 2025 года, 10 класс, старая школа

Аня проснулась от того, что мама уже стояла в дверях комнаты с кружкой кофе в руке и тем самым выражением лица, которое означало: «сегодня опять будет плохо». — Анна, вставай. Уже семь пятнадцать. Ты вчера опять до двух сидела за телефоном? Аня уткнулась лицом в подушку. Запах стирального порошка с лавандой теперь ассоциировался только с началом нового дня пыток. — Я уроки делала, — пробормотала она. — Уроки до двух ночи? Ты же не дура, чтобы так себя гробить. Вставай, через сорок минут выходить. И не забудь сегодня после уроков к репетитору по математике. Я уже оплатила. Аня медленно села. Волосы слиплись от пота — ночью она снова плакала, пока никто не видел. В зеркале напротив кровати отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Она выглядела старше своих шестнадцати с половиной. Иногда ей казалось, что она уже старуха. Мама вышла, хлопнув дверью чуть сильнее обычного. Это был её способ сказать: «я устала от твоей слабости». Аня открыла телефон. Первое сообщение от Полины в телеграме, отправленное в 4:17 утра. Поля: «Ань, ты жива? Я только что проснулась от кошмара, что ты уехала и не вернулась. Пиши, как проснёшься, ладно? ❤️» Аня улыбнулась — единственная настоящая улыбка за последние сутки. Полина всегда чувствовала, когда ей плохо, даже на расстоянии трёх километров и через экран. Аня: «Жива. Только что проснулась. Мама уже орёт. Сегодня опять математика до ночи. Убьюсь.» Поля ответила мгновенно: «Ты не убьёшься. Ты сильнее всех этих идиотов вместе взятых. После уроков я к тебе приду с пиццей. Только не говори маме, что я курю, а то она меня опять выгонит 😭 Люблю тебя до луны и обратно.» Аня прижала телефон к груди. Поля была с ней с четырёх лет. Садик, первая драка за лопатку в песочнице, первая тайна, первая сигарета за гаражами (Поля курила, Аня кашляла и плакала от дыма), первая влюблённость (у Поли — в мальчика из параллельного, у Ани — в учительницу музыки в шестом классе, но она никому не сказала, даже Поле). Поля была якорем. Единственным. Аня встала, подошла к окну. За стеклом — типичный питерский двор: серые пятиэтажки, мокрый асфальт после ночного дождя, несколько ворон на мусорных баках. Весна в Питере всегда обманчивая — вроде уже тепло, а на самом деле всё ещё холодно внутри. Она открыла шкаф. Форма школы: белая блузка, тёмно-синяя юбка до колен, жилет. Всё идеально выглажено мамой вчера вечером. Аня ненавидела эту форму. Она делала её похожей на куклу, которую кто-то забыл оживить. В ванной она умылась холодной водой, пытаясь смыть следы ночных слёз. Нанесла немного тонального крема под глаза — мама запрещала косметику, но Аня научилась делать это незаметно. Расчесала волосы. Длинные, тёмные, прямые. Когда-то Поля говорила: «У тебя волосы как у принцессы из сказки». Теперь Аня думала: «У принцесс не бывает таких глаз». Она вышла в кухню. Мама уже сидела за столом, листала телефон. — Садись. Овсянка с яблоком. Ешь быстро. Аня села. Ложка в руках казалась тяжёлой. — Мам, можно я сегодня после репетитора сразу домой? Я устала. Мама подняла глаза. В них была смесь раздражения и усталости. — Анна, ты в десятом классе. Через год ЕГЭ. Ты хочешь остаться в этой дыре навсегда? Хочешь, чтобы я всю жизнь работала на двух работах, а ты потом сидела дома с ребёнком и ныла, что жизнь не удалась? Аня опустила взгляд в тарелку. Овсянка была безвкусной, как всегда. — Нет, — тихо сказала она. — Тогда ешь и собирайся. И не вздумай опять плакать в школе. Ты уже большая девочка. Аня кивнула. Слёзы уже подкатывали, но она сглотнула их. Научилась. По дороге в школу она шла медленно, хотя обычно торопилась — опаздывать нельзя, мама узнает. Сегодня она нарочно тянула время. Каждый шаг приближал к тому месту, где её ненавидели. Школа № 478. Серое четырёхэтажное здание, построенное в 80-е. В подъезде пахло мокрой штукатуркой и кошачьей мочой. Аня поднялась на третий этаж, в 10 «А». В классе уже было шумно. Вика сидела на подоконнике, окружённая своей свитой — Лера, Соня, Дима и ещё пара мальчиков. Они смеялись над чем-то в телефоне. Когда Аня вошла, Вика подняла глаза. — О, наша отличница пожаловала. Как спалось, принцесса? Опять всю ночь зубрила? Аня прошла к своей парте молча. Её место — третья парта у окна. Раньше рядом сидела Полина, но в девятом классе Полину перевели в другой класс «за плохое поведение». Теперь Аня сидела одна. Она села, достала учебники. Сердце колотилось. Через минуту к ней подошла Лера — правая рука Вики. — Ань, ты вчера сочинение сдала по русскому? Аня кивнула. — И что написала? Про любовь? Аня пожала плечами. — Обычное. Лера усмехнулась. — А мы вчера в чате всей компанией обсуждали, что ты, наверное, никогда не целовалась. Потому что кто тебя поцелует? Ты же как доска. Класс засмеялся. Не весь, но достаточно громко. Аня уставилась в парту. На дереве была выцарапана надпись: «Аня — лохушка». Сделала это Вика в прошлом году. Аня пыталась закрасить, но след остался. Учительница литературы вошла. Маргарита Павловна. Пожилая, строгая, но справедливая. Она всегда хвалила сочинения Ани. — Доброе утро, класс. Сегодня разбираем контрольные. Анна Иванова — пять. Как всегда. Вика фыркнула. — Конечно, она же зубрилка. Маргарита Павловна посмотрела на Вику поверх очков. — Виктория, если бы ты хоть раз открыла учебник, может, тоже получила бы пятёрку. А теперь молчать. Аня почувствовала, как щёки горят. Не от гордости. От стыда. Потому что каждая похвала делала её ещё более чужой. Урок тянулся бесконечно. Аня смотрела в окно. По стеклу стекали капли дождя. Она представляла, что это её слёзы, которые кто-то другой проливает за неё. После третьего урока — физкультура. В раздевалке девочки переодевались. Аня всегда старалась делать это быстро и в углу, чтобы никто не видел. Но сегодня Вика специально подошла ближе. — Ого, Ань, ты что, спортом занялась? Фигура ничего так. Жаль, что лицо подкачать нельзя. Смех. Аня быстро натянула спортивную форму — чёрные лосины, белая футболка с логотипом школы. Она была стройной, да. Но это не спасало. На уроке — эстафета. Аня бежала хорошо — всегда бегала быстро, когда хотела убежать от самой себя. Но Вика «случайно» толкнула её на повороте. Аня упала на колени, ободрала кожу. Учитель физкультуры крикнул: — Иванова, вставай! Не разлёглась! Аня встала. Колени горели. Кровь стекала тонкой струйкой. Она не заплакала. Только сжала зубы. После урока в туалете она закрылась в кабинке. Села на пол. Обхватила колени руками. И наконец заплакала — тихо, без всхлипов, чтобы никто не услышал. Телефон завибрировал. Поля: «Ты где? Я в столовке. Приходи, я тебе булочку с сыром взяла.» Аня вытерла лицо рукавом. Написала: «Иду. Только… не смотри на мои коленки, ладно?» Поля ответила смайликом-сердечком и котиком, который плачет. Аня почти бежала по коридору, стараясь не хромать слишком заметно. Колени ныли, кровь уже засохла корочкой, но каждый шаг отдавался тупой болью. Она чувствовала, как одноклассники смотрят ей вслед — кто-то с жалостью, кто-то с усмешкой, большинство просто равнодушно. Ей было всё равно. Главное — добраться до Поли. Столовая находилась в подвале — сырое, плохо освещённое помещение с запахом прогорклого масла и картошки. В обеденный перерыв здесь всегда было шумно, но Аня и Поля давно облюбовали самый дальний угол, за колонной, где свет от ламп едва доходил, а голоса сливались в белый шум. Поля уже сидела там. На столе перед ней — две булочки с сыром в бумажном пакете, пластиковый стаканчик с компотом и пачка салфеток. Она подняла голову, как только Аня появилась из-за колонны, и сразу всё поняла. — Бля, Ань… — выдохнула она, вставая так резко, что стул скрипнул по линолеуму. Аня попыталась улыбнуться — вышла кривая гримаса. — Всё нормально. Просто упала на физре. Поля подошла ближе, взяла её за руку и потянула сесть. Аня послушно опустилась на стул, вытянув ноги. Лосины на коленях были порваны, кровь смешалась с пылью и грязью с пола спортзала. Поля присела на корточки перед ней, как будто Аня была маленькой девочкой, которая разбила коленку в садике. Достала из рюкзака маленькую аптечку — перекись, ватные диски, пластырь с котиками (Аня когда-то подарила ей эту коробочку на день рождения, и Поля до сих пор носила её с собой). — Покажи. Аня послушно задрала штанины. Кожа на коленях была содрана до мяса — две большие ссадины, одна особенно глубокая, с рваными краями. Поля тихо выругалась сквозь зубы. — Это не «упала». Это её толкнули. Я видела, как она тебя подрезала на повороте. Сука. — Поля, не надо… — Аня положила ладонь на её запястье. — Только хуже будет. Она потом всем расскажет, что я её спровоцировала. Поля подняла глаза — в них была такая ярость, что Ане стало страшно не за себя, а за подругу. — Ань, сколько ещё? Сколько ты будешь это терпеть? Аня отвела взгляд. — Пока не кончится десятый. Или пока мама не переведёт меня… если переведёт. Поля открыла перекись. Запах спирта ударил в нос. Она осторожно промокнула ватный диск и приложила к ране. Аня дёрнулась, зашипела. — Больно? — Немного. — Терпи, принцесса. Сейчас будет лучше. Поля работала медленно, аккуратно, как будто боялась сделать ещё больнее. Пока обрабатывала одну коленку, рассказывала тихо, почти шёпотом: — Помнишь, в садике, когда мне нос разбили из-за той лопатки? Ты тогда прибежала, вся в слезах, и сказала воспитательнице: «Не ругайте Полю, это я виновата, я не отдала». А тебе было четыре года. Ты даже говорить нормально не умела, а уже меня защищала. Аня слабо улыбнулась. — А ты мне тогда конфету дала. «За геройство», сказала. — И сейчас бы дала, если б была. Только у меня только булочки с сыром. Поля закончила с первой коленкой, перешла ко второй. Пока работала, продолжала говорить — это был их старый способ: когда одной было плохо, вторая говорила без остановки, чтобы заглушить тишину внутри. — Знаешь, вчера ночью я думала… Если б я могла, я бы забрала тебя отсюда. Прямо сейчас. Собрала бы твои вещи в рюкзак, и мы бы уехали в Псков к моей бабушке. Там тихо, озеро, лес. Никто не будет орать «зубрилка» и толкать на беговой дорожке. Мы бы просто лежали на траве, ели мороженое и смотрели на звёзды. Ты бы читала мне свои стихи, а я бы курила и делала вид, что понимаю, о чём ты. Аня смотрела на неё сверху вниз. Поля всегда так говорила — легко, как будто всё возможно. И в эти моменты Ане казалось, что действительно возможно. — А мама? — тихо спросила она. — Маме скажем, что ты уехала на олимпиаду по литературе. На месяц. А потом… потом придумаем. — Ты же знаешь, что она не отпустит. Поля вздохнула. — Знаю. Но мечтать-то можно. Она закончила обрабатывать рану, наклеила пластырь с котиками. Потом поднялась, села рядом на стул, придвинулась вплотную. Обняла Аню за плечи — крепко, почти до боли. Аня уткнулась носом в её шею. Пахло сигаретами, дешёвым шампунем с клубникой и чем-то родным, знакомым с детства. — Поля… я правда не знаю, как дальше. Голос дрожал. Слёзы снова подступили — горячие, быстрые. — Я не могу притворяться каждый день. Улыбаться, когда хочется кричать. Отвечать на уроках, когда хочется просто лечь и не вставать. Я… я устала быть сильной. Поля гладила её по спине — медленно, кругами, как маленькую. — Тогда не будь. Плачь. Кричи. Бей кулаком по подушке. Пиши мне в три часа ночи: «Поля, я умираю». Я отвечу. Всегда отвечу. Даже если буду спать. Даже если буду мертва. Аня всхлипнула — громко, некрасиво. Слёзы текли по щекам, капали на футболку Поли. — Я боюсь, что однажды просто… сломаюсь. И никто не заметит. Даже ты. Поля отстранилась чуть-чуть, взяла лицо Ани в ладони. Заставила посмотреть себе в глаза. — Я замечу. Слышишь? Даже если весь мир отвернётся — я замечу. Потому что ты — это половина меня. С четырёх лет. Ты была первой, кто сказал мне «я тебя люблю» не как мама с папой, а просто так. Ты была первой, кто увидел, что я не просто хулиганка, а человек. Ты была первой… и останешься последней. Аня закрыла глаза. Слёзы всё текли. — Я тебя тоже люблю. Больше всех. Поля поцеловала её в лоб — долго, крепко. — Знаю. И поэтому я не дам тебе сломаться одной. Если что — я сломаюсь с тобой. Вместе проще. Они сидели так ещё долго. Звонок на урок давно прозвенел, но никто из них не пошевелился. Вокруг сновали люди, кто-то громко смеялся, кто-то ругался, но для них двоих мир сузился до этого угла, до запаха перекиси, до тепла чужого тела, которое было роднее любого другого. Наконец Поля отпустила её, вытерла слёзы с её щёк большими пальцами. — Ладно, героиня. Дыши. Ешь булочку. С сыром — твоя любимая. Аня взяла булочку дрожащими руками. Откусила маленький кусочек. Вкус был солёный от слёз, но всё равно вкусный. — Спасибо, — прошептала она. — За булочку? — За всё. Поля улыбнулась — криво, но искренне. — Ерунда. Это моя работа — быть твоим личным спасательным кругом. Аня посмотрела на неё — на растрёпанные светлые волосы, на веснушки, на потрёпанную кожаную куртку, которую Поля носила уже третий год. — Поля… если меня переведут в другую школу… ты же не забудешь меня? Поля фыркнула. — Забуду? Да я к тебе каждый день ездить буду. На электричке, на автобусе, пешком, если надо. Буду стоять под окнами и орать: «Аня Иванова, выходи, твоя Поля пришла!» Аня засмеялась — впервые за весь день по-настоящему. — Ты сумасшедшая. — А ты — моя сумасшедшая. Так что держись. Мы ещё повоюем. Аня кивнула. Съела ещё кусок булочки. — Ладно. Пойду на урок. А то Маргарита Павловна убьёт. Поля встала, подала ей руку. — Иди. А вечером пиши. Всё-всё рассказывай. Даже если просто «я живая». — Обязательно. Они обнялись ещё раз — коротко, но сильно. Потом Аня пошла к лестнице, хромая меньше, чем раньше. Пластырь с котиками на коленях немного грел кожу. А за спиной Поля крикнула тихо, но так, чтобы Аня услышала: — Эй, Moonlight! Ты круче всех них. Помни. Аня обернулась. Улыбнулась сквозь слёзы. — Помню. И пошла дальше. Остаток дня прошёл как в тумане. Последний урок — русский. Маргарита Павловна вернула тетради. Ане — снова пять. И приписка красной ручкой: «Очень глубокое прочтение. Ты чувствуешь текст, как мало кто в классе». Вика шепнула сзади: — Конечно чувствует. Она же ботанка. Аня не обернулась. После уроков она пошла к выходу. Мама ждала в машине — сегодня забирала, потому что репетитор был далеко. В машине мама сразу начала: — Как день? — Нормально. — Оценки? — Пять по литературе. — Молодец. А по остальным? — Тоже нормально. Молчание. — Аня, ты опять грустишь? Улыбнись. Жизнь не кончена. Аня посмотрела в окно. Дождь усилился. Репетитор по математике — женщина лет пятидесяти, строгая, пахнущая валерьянкой. Три часа задач. Аня решала механически. Голова гудела. Домой вернулась в десять вечера. Мама уже спала. Аня зашла в свою комнату. Закрыла дверь. Села на кровать. Открыла телефон. Вконтакте. Закрытая группа «Литература без цензуры» — место, где люди анонимно пишут о книгах, жизни, боли. Аня нашла её месяц назад, но не решалась ничего постить. Сегодня решилась. Она создала новый аккаунт. Ник: MoonlightDreamer(лунный мечтатель). Написала первый пост. Пальцы дрожали. «Иногда кажется, что я задыхаюсь от того, что все требуют быть идеальной. Мама хочет пятёрки и поступления в вуз. Одноклассники хотят, чтобы я исчезла. Учителя хотят, чтобы я была примером. А я просто хочу… чтобы меня увидели. Не как отличницу. Не как выскочку. Просто как человека, которому больно. Но я даже это сказать вслух не могу. Потому что тогда точно сломаюсь. И никто не заметит.» Она нажала «опубликовать». И заплакала. По-настоящему, в голос. Закусила подушку, чтобы мама не услышала. Через десять минут пришёл первый ответ. От пользователя WiseOwl36. «Ты не одна. Многие из нас когда-то были «слишком правильными» и платили за это одиночеством. Расскажи, если хочешь, что именно болит — я здесь. И не бойся сломаться. Иногда ломаться — это первый шаг к тому, чтобы собрать себя заново. Ты уже сделала самый трудный шаг — сказала об этом. Я горжусь тобой.» Аня прочитала сообщение три раза. Слёзы капали на экран. Она ответила: «Спасибо. Я даже не знаю, с чего начать. Но… спасибо, что ответили. Я думала, что всем всё равно.» WiseOwl36 ответил почти сразу: «Не всем. Мне — нет. Пиши, когда захочешь. Я не уйду.» Аня легла на кровать, не раздеваясь. Телефон прижала к груди. Впервые за долгое время она заснула без слёз. А за окном всё ещё шёл дождь.