Встретимся через...

      Бореалис был зол. Зол как чёрт. Или дракон, хотя особого значения это не имело. Главное — ему хотелось что-нибудь пнуть или ударить, да со всей силы, от души, и его не волновало, что он мог сломать руку или ногу, переоценив крепкость своих костей.       Бореалиса не волновала боль — он ее даже не боялся. Подумаешь, хромать пару недель, преодолевая, как там это у людей называется? Зуд? Неважно.       Но что ледяного рыцаря действительно выносило мозг на ледяной мороз, так это его Владыка, имя которого ну вообще не описывало его величие. Имя, которое он произносил с таким трудом, будто каждое слово царапало горло ледяными осколками.       Нибелунг.       Властный, бесчувственный старый дракон — вот, что о нем можно сказать. Только Бореалису хватало смелости и, как говорили некоторые, глупости — делать нелестные выпады в сторону Владыки.       И иногда Нибелунг их игнорировал, иногда — нет. Когда было второе, наступало время наказания — «проверь границы Гиперборея, будучи волком и не возвращайся в человечий облик, пока не проверишь всё три раза и без отдыха», «совокупляйся с пленницами Каэнрии и не вздумай представлять в этом моменте Койтар!» — и ограничивалось это лишь фантазией драконьего повелителя. Хотя наказывал он за грубость и неуважение не только по отношению к себе, но и к другим стражам, что только раззадоривало Бореалиса.       Да, он делал всё назло, ведь Владыка заметил его чувства к своей дочери Койтар и намеревался хорошенько позлить. Но в то же время ненавидел его реакцию на подобные выкрутасы и эти паршивые фразы, что били по самому больному, в самое сердце.       «Ты простой рыцарь, Бореалис. Она — первый ангел. Мечтай дальше».       «Твоя преданность похвальна. Жаль, что невостребованная».       «Привести Койтар. И не смей на нее смотреть. Ты знаешь свое место».       Бореалис сжал кулаки так, что перчатки затрещали.       Он ненавидел эти приказы. Ненавидел, что именно его посылают за ней снова и снова. Ненавидел, что каждый раз видит ее, такую близкую и такую недосягаемую. Ненавидел, что Нибелунг знает — знает, гад, всё знает — и специально отправляет его, чтобы лишний раз напомнить: она не для тебя.       Ледяной ветер бил в лицо, но Бореалис не замечал холода. Внутри горело пламя почище драконьего. Он шагал по знакомой тропе к саду, и каждый шаг отдавался глухим стуком в висках.       — Привести Койтар, — прошипел он сквозь зубы, передразнивая голос Нибелунга. — Привести, подать, поставить на колени перед тобой, чтобы ты смотрел на нее своими звездными глазищами и думал, какой ты великий. А я стой в углу и смотри в пол. Как всегда.       Он пнул подвернувшийся ледяной камень. Тот разлетелся вдребезги.       — И даже не смей на нее смотреть, — продолжил Бореалис свой монолог, обращенный к воображаемому дракону. — А на что мне смотреть, Владыка? На твой трон? На твою задницу, которой ты скоро к звездам полетишь? — он хрипло рассмеялся, но смех вышел злым, надорванным. — Лети, лети. Освободи место. Может, тогда... — он осекся.       Может, тогда Койтар посмотрит на него? Может, тогда она вспомнит, как они сидели вместе, глядя на северное сияние? Как он ловил ее улыбку — редкую, мимолетную, но такую теплую?       — Дурак, — выдохнул Бореалис. — Старый, влюбленный дурак.       Сад уже виднелся впереди — хрустальные деревья, искрящийся иней, тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Где-то там, среди льда и вечного холода, стояла та, ради которой он готов был разбить небо.       Та, которая смотрела сквозь него.       Та, которая только вчера сказала: «Может быть, мы снова посмотрим вместе на звёзды?».       Бореалис остановился на границе сада. Вдохнул. Выдохнул. Спрятал боль глубоко внутрь, за ледяную броню, которую носил века.       — Привести Койтар, — повторил он тихо, уже без злости. С усталостью. С обреченностью.       И шагнул вперед.       Потому что приказ есть приказ. Потому что он рыцарь. Потому что даже когда внутри всё кричит и рвется на части — ты делаешь свое дело.       А потом, может быть, найдешь темный угол и позволишь себе минуту слабости. Одну минуту. Когда никто не видит.

***

      Чертоги Нибелунга высечены в сердце ледяной горы. Здесь не бывает тепла, не бывает света, кроме холодного сияния драконьих кристаллов, что пульсируют в такт дыханию самого Владыки. Койтар ступает по черному льду, и каждый шаг отдается эхом, будто сама гора предупреждает: осторожно.       Бореалис идет рядом. Его рука в перчатке слишком близко — почти касается ее локтя. Почти.       — Ты была в саду, — говорит он тихо, чтобы стражи у входа не слышали. — Одна?       — Да, — голос Койтар ровен. Ледяная маска на месте.       — Я искал тебя. Там, где обычно. Тебя не было.       — Я имею право гулять где хочу.       — Ты имеешь право на безопасность, — в голосе Бореалиса проскальзывает что-то, похожее на боль. — Сейчас неспокойно. Нибелунг говорит о каких-то мирах за пределами. О полетах к звездам. Стражи шепчутся, что он хочет покинуть Гиперборею.       Койтар бросает на него быстрый взгляд.       — Покинуть? Зачем?       — Затем, что здесь ему стало тесно, — Бореалис кривит губы. — Драконы всегда хотели большего. Сначала Тейват, теперь — космос. А мы? Мы останемся. Без него. Без защиты. Без смысла.       Они останавливаются перед высокими вратами. За ними — тронный зал. За ними — тот, кто решает судьбы.       — Койтар, — Бореалис берет ее за руку. Движение резкое, отчаянное, не свойственное вежливому рыцарю. — Я должен сказать тебе. Пока не поздно. Пока он не улетел и все не изменилось.       Она смотрит на их руки. Его ладонь — горячая, почти живая, на фоне вечного холода Гиперборея. Когда-то это прикосновение заставляло ее сердце биться чаще. Когда-то давно, в первые века, когда они вместе стояли на страже и смотрели на северное сияние.       — Бореалис, — тихо говорит она. — Не надо.       — Надо, — он сжимает пальцы. — Ты знаешь, что я чувствую. Века проходят, а я... Я не могу смотреть на других. Только на тебя. Но я простой рыцарь. Ты — первый ангел. Между нами пропасть. И если Нибелунг уйдет, если он освободит нас от своего гнета, может быть, тогда...       — Тогда что? — голос Койтар звучит устало. — Ты станешь Владыкой? Я стану твоей рыцаршей? Иерархия не исчезнет, Бореалис. Даже без Нибелунга. Я — первый ангел. Ты — страж. Статусы останутся.       — К черту статусы! — впервые Бореалис позволяет себе повысить голос. — К черту приказы и иерархию! Я люблю тебя! Я люблю тебя столько веков, что сбился со счета!       Тишина. Ледяные кристаллы пульсируют ровно, холодно, равнодушно.       Койтар смотрит на него. Красивый. Сильный. Верный. Тот, кто всегда был рядом. Тот, кто никогда не сомневался. Тот, с кем она могла бы быть счастлива — в какой-то другой жизни, при других обстоятельствах.       Но внутри — пустота. Чувства, которые когда-то теплились, застыли за века ожидания. Она ждала. Он заставил её ждать. И теперь, когда он заговорил, она понимает: поздно. Слишком поздно.       — Бореалис... — она мягко высвобождает руку. — Я... Я не могу.       — Почему? — в его глазах боль. Настоящая, живая, человеческая боль в ледяном лице. — Потому что я не ровня? Потому что ты первый ангел, а я...       — Потому что я ничего не чувствую, — перебивает она. И это жестче, чем любой удар. — Прости. Я ничего не чувствую уже очень давно.       Бореалис отшатывается, будто она ударила его. Врата перед ними начинают открываться.       — Нибелунг ждет.       — Входите.