Спрячься

Название: Спрячься Хёнджин любил доводить Йеджи до дрожи. Не со зла, а просто потому что нравилось, как она сначала широко распахивает глаза, а потом злится и бьет его подушкой. Он был старше на год, учился на последнем курсе и считал себя обязанным иногда «защищать» ее от всего мира, включая собственные страхи. В тот вечер они возвращались от друзей. Поселок, где жила Йеджи, называли «Нахаловкой» — старый частный сектор на окраине города, где фонари горели через один, а собаки лаяли так, будто видели призраков. — Проводишь меня до калитки? — Йеджи зябко повела плечами, хотя вечер был душным. — Только если поцелуешь, — усмехнулся Хёнджин, засовывая руки в карманы толстовки. — Дурак. Она шла чуть впереди, цокая каблучками по разбитому асфальту. Хёнджин смотрел на ее макушку и думал о том, что через месяц уезжает в Сеул поступать в университет, и как же ему будет ее не хватать. Наверное, именно поэтому он не сразу обратил внимание на странную тишину. Собаки перестали лаять. Резко. Будто кто-то щелкнул выключателем. Йеджи остановилась у своей калитки. Старый деревянный забор, краска облупилась, калитка висела криво. — Ну все, герой, дальше я сама, — она потянулась к щеколде. — Подожди. Хёнджин сам не знал, почему сказал это. Он оглянулся на улицу. Пусто. Только одинокий фонарь в конце переулка мерцал, готовясь погаснуть. — Там кто-то есть? — Йеджи проследила за его взглядом. — Нет. Показалось. Он соврал. Ему не показалось. Мелькнула тень. Или не тень, а просто блик от фонаря. Он поцеловал ее на прощание, быстро, почти украдкой, и подождал, пока щеколда лязгнет, закрываясь. — Напиши, как зайдешь в дом, — крикнул он сквозь забор. — Хорошо, мамочка! — донеслось из-за забора. Хёнджин усмехнулся и побрел обратно, на остановку. Он прошел метров пятьдесят, когда в кармане завибрировал телефон. Йеджи. «Я в доме. Все норм)» И следом еще одно сообщение, через секунду: «Ты уже ушел?» Он набрал ответ: «Иду на остановку. Целую», — и уже хотел убрать телефон, как пришло третье сообщение. «Кто-то ломится в дверь.» Сердце пропустило удар. Хёнджин развернулся и побежал обратно, на ходу набирая ее номер. — Алло? — голос Йеджи был тихий, сдавленный. — Йеджи, что случилось? Я бегу, я уже рядом! — Там... кто-то дергает ручку. На веранде. Я свет везде выключила, сижу в комнате. Он слышал в трубке ее дыхание — частое, испуганное. — Просто бомж какой-то или пьяный, — сказал Хёнджин, пытаясь успокоить и ее, и себя, перепрыгивая через ямы. — Звони в полицию. Я сейчас буду. — Я боюсь встать, — прошептала она. — Там темно... Ой. Она ойкнула, и в трубке повисла тишина. Не обрыв связи, а именно тишина — та, когда человек замирает и перестает дышать. — Йеджи? — позвал Хёнджин. — Йеджи, что? Говори! Он добежал до ее калитки. На улице никого не было. Он схватился за ручку, дернул. Закрыто изнутри. Черт! — Йеджи! — закричал он, не обращая внимания на собак, которые снова заливались лаем где-то вдали. — Открой! В трубке раздался ее шепот, такой тихий, что он едва расслышал сквозь стук собственной крови в ушах: — Хёнджин... Он в доме. Хёнджин замер. — Где ты? — В шкафу, в спальне. Я успела... Он прошел на кухню, я слышу шаги... — Она говорила отрывисто, задыхаясь. — Он ищет. Хёнджин с силой пнул калитку. Доски жалобно скрипнули, но не поддались. Забор был высокий, не перелезть. — Я вызову полицию. Сиди тихо. Не выключай телефон. — Я боюсь, — всхлипнула она. — Он идет сюда. Я слышу... он подходит к спальне. Хёнджин заметался вдоль забора. Он слышал в трубке шаги. Скрип половиц. А потом — голос. Не разобрать слов, просто мужской голос, негромкий, напевающий что-то. — Йеджи, это просто телевизор у соседей? — спросил он с надеждой. — Нет, — выдохнула она. — Он в комнате. В трубке раздался звук, от которого у Хёнджина кровь застыла в жилах. Звук открывающейся дверцы. Дверцы шкафа. Дикий, пронзительный крик Йеджи ударил по барабанным перепонкам. Крик, который оборвался так же внезапно, как и начался. А потом — тишина. И шорох. Будто трубку взяли в руки. — Йеджи! ЙЕДЖИ! — орал Хёнджин в телефон, пиная калитку, пытаясь подтянуться на заборе, сдирая кожу с пальцев. В трубке раздался шепот. Чужой, сиплый шепот, который, казалось, шел отовсюду сразу: — Я пришел не к ней, парень. Я ждал тебя. Ты так долго ее провожал... Заходи. Связь оборвалась. Хёнджин стоял перед закрытой калиткой. В доме Йеджи было темно. Ни звука. Ни крика. Ничего. Собаки молчали. Только фонарь в конце улицы наконец погас, погружая все в непроглядную тьму. И тогда он услышал это. Сзади. Шаги по гравию. Очень медленные. Очень спокойные. Идущие прямо к нему. Внутри у Хёнджина всё оборвалось. Ноги стали ватными, но тело среагировало быстрее разума — он резко развернулся, сжимая телефон в потной ладони. Никого. Улица была пуста. Только ветер гонял обертку от конфеты по асфальту. Шаги стихли. Хёнджин лихорадочно водил глазами по темным окнам соседних домов, по кустам, по теням под забором. — Йеджи, — прохрипел он в трубку, но там были только короткие гудки. Он набрал снова. Вызов не шел — сеть исчезла. Один деление, ноль. Хёнджин поднял телефон над головой, покрутился — бесполезно. Из-за забора, со двора Йеджи, донесся звук. Тихий, приглушенный. Будто что-то тяжелое волокут по траве. Хёнджин больше не думал. Он разбежался, уцепился за верхушку забора и, обдирая живот о ржавые гвозди, перевалился на ту сторону. Упал в высокую крапиву, обжег руки, но даже не почувствовал боли. Он вскочил и рванул к дому. Дверь веранды была приоткрыта. Черный проем зиял, как открытый рот. — Йеджи! — крикнул он, вбегая внутрь. В доме пахло сыростью и еще чем-то чужим, металлическим. Хёнджин включил фонарик на телефоне — тонкий луч выхватил из темноты прихожую, брошенные на полке ключи Йеджи, ее кеды, которые она всегда оставляла у порога. Он прошел на кухню. Пусто. Стол, стулья, засохший цветок на подоконнике. В спальню. Дверь в спальню была закрыта. Хёнджин остановился. Сердце колотилось где-то в горле. Он толкнул дверь. Комната была пуста. Смятая постель, открытая створка шкафа, из которого торчали вешалки с ее платьями. На полу — телефон Йеджи. Экран разбит, но все еще тускло светится. Хёнджин поднял его. На экране застыла переписка с ним. Последнее сообщение, которое она не отправила, было набрано в черновиках: «Он смотрит на меня». Руки затряслись. Сзади раздался скрип. Хёнджин резко обернулся. Дверца шкафа, та самая, из которой торчали вещи, медленно, очень медленно открылась шире. Внутри, в темноте шкафа, кто-то стоял. Хёнджин отшатнулся, ударившись спиной о подоконник. Луч фонарика заметался и наконец выхватил фигуру. Это была Йеджи. Она стояла в шкафу, прижавшись спиной к задней стенке, глядя прямо на него. Ее лицо было белым как мел, глаза широко распахнуты. Она не двигалась. Не моргала. — Йеджи?! — выдохнул Хёнджин, бросаясь к ней. — Ты как? Он ушел? Что случилось? Она молчала. Просто смотрела на него. Губы чуть приоткрыты, но она не дышала. Совсем. Хёнджин схватил ее за руку. Рука была холодная. Ледяная. — Йеджи! — Он тряхнул ее. — Очнись! Это я, Хёнджин! Мы уходим отсюда, сейчас! И тогда она моргнула. Один раз. Медленно. Ее рот открылся шире, и она прошептала. Тем же чужим, сиплым голосом, который говорил с ним в трубке: — Ты зашел. Хёнджин отпустил ее руку и отшатнулся. Йеджи не двинулась с места. Но позади него, в дверях спальни, раздался тяжелый шаг. Он обернулся. На пороге стоял мужчина. Обычный, невысокий, в серой толстовке с надвинутым капюшоном. Лица не разглядеть — одна тень. В руке у него был кухонный нож. Тот самый, который лежал на кухне Йеджи у разделочной доски. — Ты долго бежал, — сказал мужчина. Голос был спокойный, усталый. — Я уже думал, придется ее звать погромче, чтобы ты услышал. — Кто ты? — выдавил Хёнджин, загораживая собой неподвижную Йеджи. — Что тебе надо? Мужчина сделал шаг в комнату. Хёнджин попятился, наткнулся на край шкафа. Йеджи стояла за спиной, все так же не двигаясь. — Я живу здесь, — ответил мужчина. — Раньше. Давно. А потом пришли вы. Снимаете комнаты, ходите, смеетесь. Думаете, это ваш дом. Хёнджин не понимал. Дом принадлежал родителям Йеджи, они купили его лет пять назад. Но сейчас это не имело значения. Нужно было выбираться. — Отпусти ее, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Со мной что хочешь делай. Мужчина усмехнулся. Коротко, каркающе. — Уже поздно. Ты разве не понял? Ты пришел не спасать. Ты пришел вместо нее. Хёнджин рванулся вперед, пытаясь выбить нож, но мужчина оказался быстрее. Он перехватил его руку, рванул на себя, и Хёнджин почувствовал, как сталь входит под ребра. Тихо, почти не больно. Сначала просто толчок, а потом горячо и мокро. Он осел на пол, хватаясь за живот. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая толстовку. — Хёнджин, — позвала Йеджи. Он поднял голову. Она стояла над ним, все так же в шкафу, но теперь на ее лице появилось выражение. Страх. Настоящий, живой страх. — Хёнджин, беги, — прошептала она. — Он не настоящий. Он здесь всегда был. Он в стенах. Мужчина в капюшоне наклонился над Хёнджином, выдернул нож. Хёнджин застонал, пытаясь отползти, но силы уходили с каждой секундой. — Теперь вы оба останетесь, — сказал мужчина. — Ей повезло — она будет ждать следующего. А ты... ты просто истекешь. И никто не придет. Собаки молчат. Соседи спят. Телефоны не работают. Хёнджин видел, как Йеджи пытается вылезти из шкафа, но что-то ее держит. Невидимое. Будто она приросла к стенке. — Я люблю тебя, — прошептал он, глядя на нее. Глаза уже застилал туман. Йеджи закричала. Кричала долго, пока хватало дыхания, а потом затихла. Мужчина стоял в дверях и ждал, когда Хёнджин перестанет дышать. Фонарь за окном так и не зажегся. Утром мама Йеджи звонила дочери раз двадцать. Телефон был недоступен. Она приехала на такси, открыла своим ключом. В доме было чисто, аккуратно, пахло выпечкой (странно, Йеджи никогда не пекла). На столе лежала записка детским почерком: «Уехали с Хёнджином в Сеул на пару дней, не волнуйся». Мама улыбнулась и убрала записку в сумку. Молодежь, вечно у них сюрпризы. Она закрыла дверь и ушла. А в стене спальни, за свежими обоями, которые кто-то наклеил прошлой ночью, что-то тихо скреблось. Год спустя. В дом въехали новые жильцы. Молодая пара, студенты, снимали дешево, потому что риелтор странно дергалась, когда говорила про этот адрес, и быстро ушла, даже не взяв расписку. Парня звали Минхо, девушку — Сора. Они искали тихое место, чтобы готовиться к экзаменам. Дом на окраине, старый, но крепкий, с высоким забором — идеально. — Здесь мило, — сказала Сора, заглядывая в спальню. — Свежий ремонт. Обои новые. Минхо кивнул, хотя ему показалось, что в комнате холодно. Не просто прохладно, а именно холодно, будто стены дышат ледяным воздухом. Но он списал на сквозняк. Первая ночь прошла спокойно. Они распаковали вещи, поужинали, легли спать. Минхо проснулся в три часа от того, что кто-то смотрел на него. Он открыл глаза. В комнате было темно, только лунный свет сочился сквозь тонкие шторы. Сора спала рядом, тихо дыша. Никого. Но ощущение взгляда не проходило. Оно давило на затылок, на спину, на плечи. Минхо сел на кровати и включил ночник. Стена напротив кровати была чистой. Новые обои, бежевые, с незаметным цветочным узором. И все же Минхо не мог отвести от нее взгляд. Ему показалось, что узор чуть шевелится. Будто под обоями кто-то водит пальцем, пытаясь выбраться. — Глупости, — сказал он вслух и снова лег. Утром Сора спросила: — Ты видел царапины на стене? Странные такие, будто ногтями. Минхо подошел. На обоях, в самом низу, у плинтуса, действительно были полосы. Тонкие, частые, будто кто-то маленький и отчаянный пытался прогрызть себе путь наружу. — Мыши, наверное, — сказал Минхо, но сам не поверил. На третью ночь Сора разбудила его в истерике. — Там кто-то есть! — закричала она, тряся его за плечо. — В шкафу! Я слышала! Минхо вскочил, включил свет. Подошел к шкафу — старому, встроенному, который был в доме еще до них. Резко распахнул дверцу. Там висели их вещи. Пальто Соры, его куртка, несколько рубашек. И тишина. — Тебе приснилось, — сказал Минхо, но когда закрывал дверцу, заметил кое-что. На внутренней стороне дверцы, на старой фанерной поверхности, были выцарапаны буквы. Много букв, в несколько слоев, одни поверх других. Самые свежие, которые виднелись четче всего, складывались в два имени: ХЁНДЖИН ЙЕДЖИ И ниже, почти нечитаемо, дрожащей рукой: ОН В СТЕНАХ Минхо отшатнулся. — Сора, вызывай полицию. Полиция приехала через час. Молодой лейтенант устало осмотрел шкаф, пожал плечами: — Детские шалости. Прошлые жильцы, наверное, были подростки. Царапали всякое. — Но здесь имена, — настаивал Минхо. — Настоящие. Может, пропавшие люди? Лейтенант вздохнул, но пробил по базе. Хёнджин Ли, 22 года, студент, пропал год назад. Йеджи Хван, 21 год, пропала тогда же. Последний раз их видели вместе в этом районе. Дело до сих пор открыто. — Оба пропали? — переспросил Минхо, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. — Да. Парень и девушка. Друзья, родственники говорили, что встречались. Исчезли в одну ночь. Мать девушки говорила, что они якобы уехали в Сеул, но там их никто не видел. Странное дело. Лейтенант уехал, пообещав прислать экспертов. Сора отказывалась оставаться в доме, но Минхо уговорил ее переночевать еще одну ночь — куда им идти, деньги за месяц вперед отданы, стипендия только через неделю. Они не спали. Сидели на кухне, пили чай, молчали. Часы показывали половину третьего ночи. И тогда это началось. Сначала тихий стук. Из стены, отделяющей кухню от спальни. Тук-тук-тук. Ритмичный. Будто кто-то подает сигнал. — Это трубы, — прошептал Минхо, хотя знал, что вранье. Стук усилился. Перерос в царапанье. В скрежет. Из стены донесся голос. Тонкий, слабый, женский голос: — Помогите... Сора зажала рот рукой, чтобы не закричать. Минхо вскочил, схватил со стола нож и подошел к стене. — Кто здесь? — крикнул он. Тишина. Потом снова царапанье, и вдруг — мужской шепот, прямо за ухом, хотя рядом никого не было: — Уходи. Пока она не вышла. — Кто она?! — заорал Минхо, оборачиваясь. И увидел. В дверях кухни стояла девушка. Худенькая, с длинными черными волосами, в домашней футболке и пижамных штанах. Она смотрела на них пустыми глазами и улыбалась. Улыбка была широкая, неестественная, растянутая, будто кто-то дергал за ниточки. — Вы слышите моих соседей? — спросила она. Голос был высокий, детский, но в нем слышалась вторая нота — низкое, сиплое рычание, как у того, другого. — Они разговаривают по ночам. Я их уже год слушаю. Сора вскрикнула и спряталась за Минхо. Тот выставил нож вперед: — Кто ты? Как ты сюда попала? Дверь была заперта! Девушка склонила голову набок, будто не понимала вопроса. Потом шагнула вперед. Свет упал на ее лицо, и Минхо увидел то, от чего нож выпал из рук. Ее кожа была серой, мертвенной. Глаза — глубоко запавшие, с черными кругами. На шее — темные пятна, похожие на синяки от пальцев. И она не шла — она плыла над полом, не касаясь ногами плиток. — Я здесь живу, — сказала она. — Мы все здесь живем. В стенах. Там тепло. Там темно. Он приходит и выбирает, кто пойдет внутрь, а кто будет ждать снаружи. — Кто — он? — выдавил Минхо. Девушка улыбнулась еще шире. Ее челюсть опустилась ниже, чем должна, и изо рта потекла темная слюна. — Тот, кто был здесь до дома. Кто был здесь до улиц. Кто был здесь до города. Он просто ждал, когда мы придем. А мы все пришли. Из стены за ее спиной донесся голос. Мужской, молодой, отчаянный: — Йеджи, не надо! Йеджи, остановись! Она не виновата, пусть уходят! Девушка — Йеджи — даже не обернулась. Она смотрела на Сору и Минхо своими мертвыми глазами. — Хёнджин думает, что может меня остановить, — сказала она. — Но он теперь часть стены. А я — его глаза. Его руки. Его голос. Он просил меня не трогать вас. Но он слабый. Он всегда был слабым. Она сделала еще шаг. Минхо схватил Сору за руку и рванул к выходу. Они выбежали на веранду, дернули дверь — заперто. Ключа нет. Сзади раздался шелест — Йеджи плыла за ними. — Не уходите, — прошептала она. — Мы так скучаем по живым. Мы хотим играть. Сора закричала и начала биться в дверь. Минхо оглянулся в поисках оружия и увидел топор — старый, ржавый, прислоненный к стене веранды. Схватил его, размахнулся и ударил по двери. Раз, другой, третий. Дверь поддалась, щепки полетели. Они вывалились наружу, в ночь, в холод, под луну. И побежали. Бежали, не оглядываясь, пока не выскочили на главную улицу, где горели фонари и ездили машины. Там они упали на асфальт, хватая ртом воздух. — Ты видел? — прошептала Сора. — Ты видел ее? Минхо кивнул. Он все еще сжимал топор. Они просидели на остановке до утра. А когда рассвело, набрали полицию. Приехал тот же лейтенант. Выслушал их, покивал, записал показания. — Сходим, проверим, — сказал он. Они поехали к дому всей группой. Минхо шел последним, сжимая локоть Соры. Дверь веранды была цела. Никаких следов топора. — Вы же говорили, взломали дверь? — удивился лейтенант. Минхо подошел, потрогал дерево. Гладкое. Крашенное свежей краской. Они вошли внутрь. В доме было пусто. Никого. Только их вещи, аккуратно сложенные, и на столе — записка. Сора прочитала вслух, дрожащим голосом: — «Спасибо, что составили компанию. Приезжайте еще. Мы будем ждать. Подпись: Ваши соседи». Лейтенант вздохнул: — Шутники. Молодежь вечно балуется. Он уехал. Минхо и Сора забрали вещи и ушли пешком, даже не оглянувшись. А в стене спальни, за свежими обоями, сидели двое. Хёнджин и Йеджи. Йеджи гладила его по щеке мертвой рукой. — Они убежали, — сказала она. — Хорошо, — ответил Хёнджин. В его голосе не было сожаления. Только усталость. — Хорошо, что убежали. Йеджи прижалась к нему. В темноте стены было тесно, но они привыкли. — Ты слышишь? — вдруг спросила она. — Что? — Снаружи. Кто-то идет. Хёнджин прислушался. Сквозь толщу штукатурки, сквозь доски и обои донеслись голоса. Новые голоса. Риелтор говорила молодой паре: — Дом хороший, тихий, соседей нет. И дешево, потому что хозяева срочно продают. — А почему продают? — спросил женский голос. Риелтор помолчала. — Говорят, стены холодные. Но это же ерунда, утеплите — и будет тепло. Хёнджин закрыл глаза. — Опять, — прошептал он. Йеджи улыбнулась в темноте. — Ничего. Мы подождем. Мы умеем ждать. Из стены донесся тихий скрежет. Будто кто-то точил когти. Или нож. А за окном светило солнце, и новые жильцы подписывали договор аренды, не зная, что стены уже дышат им в затылки. Те, кто снаружи Прошло три года. Три года с тех пор, как Хёнджин и Йеджи перестали существовать для мира. Три года, как их тела истлели в стенах старого дома, а души — если это можно было назвать душами — вросли в дерево, штукатурку, краску. Они не помнили, когда перестали быть людьми. Помнили только отдельные моменты: как Йеджи задыхалась в шкафу, пока тот мужчина держал дверцу; как Хёнджин истек кровью на полу, глядя на нее; как потом пришел кто-то третий — не человек, а сама тьма — и сказал: «Теперь вы мои». Они не видели его лица. Только чувствовали, как он входит в них, заполняет пустоты, вытесняет боль. А потом была только стена. Теснота. Шепот. И ожидание. Спасение пришло не оттуда, откуда они ждали. В дом въехала бригада рабочих. Снос здания. Здесь должны были построить новый жилой комплекс, и старые частные дома шли под ковш экскаватора. Хёнджин почувствовал вибрацию за несколько дней до того, как машина подъехала к их улице. Дрожь земли отдавалась в костях — тех, что уже давно превратились в труху. — Йеджи, — прошептал он в темноте. — Что-то происходит. Она не ответила. Последние месяцы она почти не разговаривала. Только сидела, сжавшись в комок внутри стены, и смотрела сквозь обои наружу. Иногда Хёнджин видел, как ее губы шевелятся — беззвучно, бесконечно, будто она молилась. Но молиться здесь было некому. Тот, кто жил в стенах до них, не слушал молитв. Он только брал. Экскаватор подъехал на рассвете. Хёнджин слышал голоса рабочих. Молодые, старые, равнодушные. Они курили, шутили, пили кофе из термосов. Для них этот дом был просто грудой досок и кирпича. — Смотри, стена какая толстая, — сказал один, постучав по фасаду. — Старая кладка. — Экскаватор возьмет, — отмахнулся второй. Хёнджин прижался лицом к внутренней стороне стены. Он видел их смутные силуэты сквозь слои краски. Теплые, живые, пахнущие потом и табаком. — Йеджи, — позвал он громче. — Нас могут освободить. Она подняла голову. Ее глаза — черные, без белков, без зрачков — смотрели сквозь него. — Освободить, — повторила она. Голос был как шорох сухих листьев. — А что потом? Хёнджин не знал. Он не думал о «потом». Он думал только о том, чтобы выбраться. Чтобы снова увидеть солнце. Чтобы снова дышать — даже если легких у него больше не было. Первый удар экскаватора обрушился на крышу. Часть стены упала первой. Хёнджин почувствовал, как мир разваливается на куски. Свет — настоящий, дневной, слепящий — ворвался в их темноту. Он закричал, но крик утонул в грохоте падающих балок. Йеджи не двигалась. Она сидела в углу обвалившейся стены, прижимая колени к груди, и смотрела на свет. Ее лицо — то, что осталось от лица — исказилось. — Он идет, — сказала она. — Кто? — Тот, кто нас посадил сюда. Он не хочет, чтобы мы уходили. Хёнджин попытался встать. Ноги не слушались. Он был частью этой стены три года — кости срослись с деревом, кожа стала штукатуркой. Но свет жег, и боль возвращалась. Живая, человеческая боль. — Давай, — он протянул руку. Рука была серая, полупрозрачная, с проглядывающими сквозь кожу щепками. — Давай, Йеджи. Надо бежать. Она взяла его за руку. Ее пальцы были холодными, как земля в могиле. Они шагнули из стены. Наружу. Рабочие не видели их. Экскаватор продолжал крушить дом, поднимая тучи пыли. Хёнджин и Йеджи стояли посреди двора, и никто не обращал на них внимания. — Почему они нас не замечают? — спросила Йеджи. Хёнджин посмотрел на свои руки. Они становились прозрачнее с каждой секундой. Солнце проходило сквозь них, не задерживаясь. — Мы не люди, — сказал он. — Мы были в стенах слишком долго. Йеджи покачала головой. — Нет. Мы люди. Мы просто забыли, как это — быть видимыми. Она шагнула к одному из рабочих — молодому парню в каске, который курил, отвернувшись от стройки. Протянула руку и коснулась его плеча. Парень дернулся, обернулся. Его глаза расширились. — Ты кто? — выдохнул он, глядя прямо на Йеджи. — Ты... откуда ты взялась? Йеджи улыбнулась. Это была не та улыбка, которой она улыбалась Хёнджину три года назад. Это была улыбка голодного. — Я здесь жила, — сказала она. — Ты меня видишь? — Вижу, — парень попятился. — Ты... ты бледная. Тебе плохо? Вызвать скорую? Хёнджин подошел ближе. Парень перевел взгляд на него и замер. Сигарета выпала изо рта. — Вы... вы двое... — он затряс головой. — Вы не можете быть здесь. Вас нет в списках. Вас вообще нет. — А кто мы? — спросил Хёнджин. Парень молчал. Его лицо наливалось кровью, потом резко побелело. Он развернулся и побежал к экскаватору, крича что-то неразборчивое. Йеджи смотрела ему вслед. — Он убежал, — сказала она. — Почему он убежал? — Потому что мы — то, чего не должно быть. Дальше было странно. Время потекло иначе. Хёнджин не мог понять, сколько прошло — минут, часов, дней. Они шли по улице, но улица менялась. Дома исчезали и появлялись снова. Люди проходили сквозь них, не замечая. Иногда кто-то вздрагивал, оборачивался, но потом отводил взгляд — будто мозг отказывался верить глазам. Йеджи шла рядом, держа его за руку. Она молчала, но Хёнджин чувствовал, как внутри нее что-то растет. Что-то темное, то самое, что посадил в них тот, из стены. — Йеджи, — остановился он. — Ты чувствуешь? — Что? — Его. Он идет за нами. Она обернулась. Улица была пуста. Только фонари мигали, хотя день был в разгаре. — Он всегда идет, — сказала Йеджи. — Он не отпускает. Даже когда стены падают. Хёнджин сжал ее руку. — Тогда надо уйти далеко. Туда, где он не достанет. — А есть такое место? Он не знал. Они дошли до остановки. Той самой, где Хёнджин ждал автобус в ночь, когда всё случилось. Остановка была старая, ржавая, с облупившейся краской. На скамейке сидела женщина с маленькой девочкой. Девочка лет пяти крутила в руках куклу и напевала. Когда Хёнджин и Йеджи подошли, она подняла голову и уставилась на них. — Мама, смотри, — сказала она громко. — Тетя и дядя пришли. Женщина подняла глаза, посмотрела сквозь них и снова уткнулась в телефон. — Не выдумывай, — сказала она рассеянно. — Никого там нет. — Есть! — настаивала девочка. — Они страшные. У тети глаз черный. Йеджи наклонилась к девочке. Та не отшатнулась. Смотрела прямо в лицо — в то, что осталось от лица. — Ты меня видишь? — спросила Йеджи. — Да, — кивнула девочка. — А почему вы прозрачные? — Мы умерли, — сказала Йеджи просто. — Давно. Девочка подумала. — А больно? — Сначала да. Потом нет. Потом привыкаешь. Девочка протянула руку и коснулась щеки Йеджи. Ее пальцы прошли сквозь кожу, но девочка не удивилась. — Холодно, — сказала она. — Как зимой. Женщина вдруг подняла голову и посмотрела прямо на Йеджи. На этот раз — увидела. Ее лицо вытянулось, рот открылся, но крик не вышел. Только хрип. — Кто... кто вы? — выдавила она. — Мы были здесь, — ответил Хёнджин. — В том доме, который сейчас ломают. Нас замуровали. Женщина вскочила, схватила девочку за руку и потащила прочь. Девочка обернулась и помахала им рукой. — Пока, тетя! Пока, дядя! Вы приходите еще! Йеджи помахала в ответ. — Она хорошая, — сказала она. — Не боится. — Потому что маленькая, — ответил Хёнджин. — Маленькие еще видят. Они пошли дальше. Город распадался на куски. Здания плыли, дороги сворачивали не туда. Хёнджин понимал, что они больше не в реальном мире. Они застряли где-то между — между жизнью и смертью, между домом и пустотой. Йеджи вдруг остановилась. — Хёнджин, — сказала она тихо. — Я помню. — Что? — Тот вечер. Ты провожал меня. Ты поцеловал меня у калитки. Я зашла в дом. А он уже был там. — Кто? — Тот мужчина. Он сидел на кухне, в темноте. Ждал. Я думала, это ты решил пошутить. Подошла. А это не ты. Это был он. Хёнджин сглотнул. Он помнил этот момент — как бежал к дому, как слышал ее крик. — Что было потом? — спросил он. Йеджи посмотрела на него. В ее черных глазах отражалось что-то, чего он не понимал. — Он сказал: «Ты будешь первой. А он придет за тобой». И засунул меня в шкаф. Я ждала там. Долго. Слышала, как ты пришел. Как он тебя... как он тебя убил. А потом он закрыл дверцу и сказал: «Теперь вы всегда будете вместе. В стене». Хёнджин обнял ее. Она была холодной, как камень, но это была его Йеджи. Его девочка, которую он не спас. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не успел. — Ты успел, — ответила она. — Ты пришел. Ты всегда приходил. Они дошли до конца улицы. Дальше была стена. Не та, из дома, а просто стена — бесконечная, серая, уходящая в небо. Ни ворот, ни дверей, ни просвета. — Дальше нельзя, — раздался голос сзади. Они обернулись. Там стоял он. Тот мужчина. В серой толстовке, с капюшоном, скрывающим лицо. — Ты, — выдохнул Хёнджин. — Я, — кивнул мужчина. — Вы думали, уйдете? Нет. Вы мои. Навсегда. Йеджи шагнула вперед. — Кто ты? — спросила она. Мужчина поднял голову. Под капюшоном не было лица. Вообще. Гладкая серая кожа, как у куклы, без глаз, без рта, без носа. — Я тот, кто ждал, — сказал он голосом, идущим отовсюду. — Я был здесь до вашего города. До ваших домов. До ваших людей. Я — земля. Я — стены. Я — темнота между досками. Вы пришли и поселились во мне. Теперь вы — часть меня. Йеджи не отступила. — Мы не хотим быть твоей частью. — Выбирают не люди, — ответил он. — Выбираю я. Он протянул руку. Рука была длинная, серая, с пальцами, похожими на корни. — Идите ко мне. В стене тепло. В стене тихо. В стене вы всегда будете вместе. Хёнджин посмотрел на Йеджи. Она смотрела на него. — Я не хочу обратно, — сказала она. — Я хочу жить. Хотя бы попробовать. — Мы не живые, — напомнил Хёнджин. — А кто сказал, что живые — только те, у кого бьется сердце? Она взяла его за руку и шагнула к стене. Не к той, за которой стоял человек без лица, а к серой, бесконечной стене в конце улицы. — Туда нельзя, — повторил человек без лица. — Там ничего нет. — Там есть мы, — ответила Йеджи. Они коснулись стены. Руки ушли в нее по локоть, по плечо, по шею. Стена была мягкая, как глина, и теплая, как живое тело. Человек без лица закричал. Впервые за все время. Крик был не человеческий — скрежет металла, треск дерева, вой ветра. — НЕТ! ВЫ МОИ! ВЫ НЕ МОЖЕТЕ! — Можем, — сказал Хёнджин. — Мы уже были мертвыми. Мы уже были в стене. Мы больше не боимся. Они шагнули внутрь вместе. Там было бело. Не темно, не серо, а бело. Бесконечная белизна, без стен, без пола, без потолка. Они падали или летели — непонятно. Йеджи смеялась. Впервые за три года. — Хёнджин! — крикнула она. — Смотри! Она показывала вниз. Там, далеко под ними, был город. Их город. Дома, улицы, люди. И тот старый дом, который экскаватор уже развалил до основания. — Мы ушли, — сказала она. — Мы правда ушли. — Или умерли по-настоящему, — ответил Хёнджин. — Какая разница? Он подумал. Действительно, какая? — Никакой, — сказал он. — Главное, что вместе. Они взялись за руки и полетели дальше, в белизну. Но это был не конец. Потому что в тот момент, когда они исчезли за стеной, человек без лица перестал кричать. Он стоял посреди пустой улицы и смотрел туда, где они только что были. Потом он повернулся и пошел обратно. К дому, который разбирали. К груде досок и кирпича. Рабочие уже ушли. Была ночь. Человек без лица подошел к обломкам, наклонился и запустил руки в щебень. — Ничего, — прошептал он. — Найду других. Всегда есть другие. Он выпрямился. Под капюшоном, там, где должно быть лицо, начало что-то проступать. Глаза. Нос. Рот. Лицо Хёнджина. Человек без лица улыбнулся его улыбкой. — Я подожду, — сказал он голосом Хёнджина. — Я умею ждать. Он повернулся и пошел в сторону города. Туда, где горели огни, где жили люди, где всегда найдется место для еще одной стены. А утром риелтор показывала новую квартиру молодой паре. — Здесь хороший район, — говорила она. — Тихо. Соседей почти нет. И стены теплые. Парень и девушка улыбались и кивали, не зная, что в стене спальни, за свежими обоями, кто-то уже скребется. Ждет.