Finally free

Шейн Холландер привык быть первым. Эта истина въелась в него так глубоко, что стала частью его ДНК: капитан хоккейной команды братства «Вояжерс», лидер одного из самых влиятельных студенческих сообществ кампуса. И, конечно, парень Роуз Лэндри — той самой восходящей звезды театрального факультета, чьи фотографии в соцсетях уже собирали миллионные лайки даже у тех, кто никогда не интересовался студенческой жизнью. Его жизнь была идеальной картинкой. И Шейн умело поддерживал этот образ — научился улыбаться в нужные моменты, обнимать свою девушку, целовать ее на виду у всего кампуса. Отношения с Роуз были именно такими, какими и должны быть у двух популярных людей: красивыми, легкими, страстными. Она понимала его занятость — никогда не упрекала за поздние тренировки. Он принимал ее бесконечные репетиции — научился не обижаться на отмененные свидания. В постели у них было нормально. Достаточно нормально, чтобы не искать причин для недовольства. Шейн смотрел на нее и думал: «Мне повезло». Люди смотрели на них и видели идеальную пару. И Шейн почти верил в это. Почти. Были моменты — короткие, как вспышка фотоаппарата, — когда он ловил себя на мысли, что не чувствует того, что должен чувствовать. Когда Роуз касалась его, он ощущал тепло, но не жар. Когда она шептала нежности, он слышал слова, но не чувствовал их весомости. Но Шейн был профессионалом в создании идеальных картинок. Он просто улыбался ярче, обнимал крепче, целовал страстнее — и прогонял сомнения прочь. Ведь если картинка идеальна, значит, все так и есть. Правда? Эта простая мантра работала безотказно. Почти. Потому что существовала одна проблема, которую нельзя было решить улыбкой, объятием или поцелуем. Проблема, которая не вписывалась в идеальную картинку, как бы Шейн ни старался ее обрезать, подретушировать, сделать вид, что ее не существует. Илья Розанов. Шейн ненавидел то, как это имя отзывалось где-то под ребрами. Ненавидел то, как невольно сканировал взглядом аудиторию в поисках светлых кудрей. Ненавидел то, как сердце пропускало удар при виде дурацкой улыбки — яркой, нелепой, Илья улыбался с таким вызовом, будто дразнил весь мир. Розанов возглавлял братство «Рэйдерс» — главных соперников «Вояжерс» во всем: от спорта до набора первокурсников. Их братства враждовали годами, и личная неприязнь между Шейном и Ильей была лишь продолжением этой войны. Так было удобно думать. Так было правильно. На льду они сталкивались корпус в корпус, и Шейн вкладывал в каждый силовой прием всю свою злость. На собраниях они сражались взглядами, и Шейн не отводил глаз первым. Илья тоже был капитаном, тоже лидером, тоже привык быть первым — и это бесило Шейна до зубного скрежета. Бесило, что этот… Розанов всегда оказывался рядом. На лекциях садился сзади, и Шейн чувствовал его взгляд между лопаток всю пару. На вечеринках возникал из ниоткуда, и Шейн вдруг начинал остро осознавать, как стоит, как двигается, смеется ли достаточно естественно. Илья смотрел слишком пристально. Шейн предпочитал не анализировать этот взгляд. Категорически, упрямо, яростно — не анализировать. Он гнал от себя мысли о том, почему сердце начинает биться чаще, когда голубые глаза встречаются с его карими (нет, у Ильи карие? зеленые? Шейн не запоминал, он принципиально не запоминал). Почему после столкновения на льду он чувствует не только боль от удара, но и что-то еще — странный жар, разливающийся по телу, от которого перехватывало дыхание сильнее, чем от нехватки кислорода. Это просто адреналин, убеждал он себя, стискивая клюшку так, что костяшки белели. Просто спортивная злость. Просто конкуренция. Но по ночам, когда картинка дня сворачивалась и уходила на покой, Шейн ловил себя на том, что прокручивает в голове не стены идеальных отношений с Роуз, не свои голы и победы. Он прокручивал моменты столкновений с Ильей — те доли секунд, когда их тела встречались в силовом приеме, и мир сужался до точки контакта. И от этих воспоминаний почему-то становилось жарко. Совсем не по-спортивному. «Это ничего не значит, — шептал он в подушку, закрывая глаза. — Это просто нервы. Просто усталость. Просто… просто». Но слова тонули в темноте, не находя отклика. А образ светлых кудрей и голубых глаз (зеленых? серых? Шейн не помнил — и гордился этим) оставался под веками до самого утра. Идеальная картинка давала первую трещину. *** Очередная пятничная вечеринка в кампусе гремела музыкой так, что вибрировали стены. Басы вплавлялись в грудную клетку, заставляя сердце биться в чужом, навязанном ритме. Шейн пришел с Роуз, и она, как всегда, сияла — не хуже любой голливудской звезды, привыкшей к вспышкам камер. Ее улыбка была ослепительной, смех — заразительным, каждое движение — отточенным и прекрасным. Она была в своей стихии. Они танцевали, пили, смеялись с друзьями. Вернее, смеялась Роуз. И пила Роуз. И танцевала Роуз. Шейн просто был рядом, выполняя привычную роль: улыбался в нужные моменты, кивал в такт чьим-то шуткам, сжимал талию девушки, когда кто-то тянул к ней телефон с камерой. Идеальный парень идеальной девушки. Роуз чувствовала себя на вершине мира. Это читалось в каждом ее жесте — в том, как она запрокидывала голову, смеясь, как касалась плеча Шейна, собственнически, но изящно, как принимала комплименты от подруг и малознакомых парней с грацией, доступной только тем, кто с детства знал, что красивее всех. Она ловила взгляды, она купалась в них, и это питало ее энергией. Шейн же хотел уйти. Эта мысль свербела где-то на задворках сознания, навязчивая и раздражающая, как комар в спальне. Он не был фанатом вечеринок. Никогда не был. Шум, толпа, необходимость постоянно быть «включенным» — это выматывало до звона в ушах. Но приходилось здесь быть. Статус обязывал. Капитан «Вояжерс» не мог игнорировать тусовки братства. Лидер не имел права растворяться в тени, даже когда хотелось провалиться сквозь землю. Он обвел взглядом комнату, и на секунду ему показалось, что он попал в дурной сюрреалистичный фильм. Пьяные лица. Они были повсюду — искаженные, оплывшие, с остекленевшими глазами и растянутыми в неестественных улыбках ртами. Кто-то орал песню, не попадая в ноты, кто-то пытался танцевать, но ноги заплетались, и движения напоминали судороги марионетки с запутанными нитками. Девушка в углу рыдала, размазывая тушь по щекам, а подруга что-то втолковывала ей, тряся за плечи, но обе едва держались на ногах. Парень из «Рэйдерс» — кажется, его звали Дэн — пытался открыть пиво зубами, роняя пену на рубашку, и ржал как конь, когда у него получалось. Гул голосов сливался в какофонию, от которой болели виски. Кто-то громко спорил в углу, кто-то кого-то соблазнял, используя заученные фразы, которые в трезвом состоянии показались бы верхом пошлости. Пахло потом, дешевыми духами и пролитым алкоголем — приторно-сладким, липким, как патока. Роуз что-то говорила ему, оживленно жестикулируя, Шейн не вслушивался. Он смотрел на ее губы, на то, как они двигаются, и думал о том, что она прекрасна. Действительно прекрасна. Искренне. Почему же он чувствует только усталость? Она коснулась его щеки, и он автоматически улыбнулся — нужная улыбка, отрепетированная до миллиметра. Она чмокнула его в губы и снова исчезла в толпе подруг. Шейн остался стоять с бокалом пива, которое не хотел пить, глядя на пьяное море лиц и пытаясь убедить себя, что все хорошо. Что картинка идеальна. Что так и должно быть. Мимо проплыла очередная пьяная пара — девушка повисла на парне, и они двигались в неуклюжем танце, натыкаясь на людей. Девушка икнула и захихикала. Парень что-то прошептал ей на ухо, и она залилась краской, шлепнув его по груди. Он допил пиво в три глотка, надеясь, что алкоголь притупит это назойливое чувство — будто он смотрит на собственную жизнь через мутное стекло, не в силах до нее дотронуться. Не в силах почувствовать. Музыка грохотала. Лица плыли. Роуз смеялась где-то там, в центре внимания. А Шейн стоял у стены и ждал, когда этот вечер закончится. Он уже собрался двинуться к выходу, придумывая убедительную причину для Роуз — усталость, голова болит, завтра ранняя тренировка, — когда взгляд вдруг споткнулся обо что-то. Зацепился. Прикипел. В углу гостиной, на низком диване, обтянутом дешевым велюром, сидел Илья. Шейн замер. Пиво в руке вдруг стало ледяным. Илья сидел расслабленно, развалившись, занимая места больше, чем полагалось одному человеку. Нога закинута на ногу, рука покоится на спинке дивана, голова чуть запрокинута. Он что-то говорил, усмехался, и эта усмешка — наглая, самоуверенная, чертовски расслабленная — резанула по глазам острее софитов. Рядом с ним, вжавшись в бока, сидели двое. Парень и девушка. Шейн не знал их — может, с его курса, может, из «Рэйдерс», может, просто случайные люди, попавшие в орбиту притяжения Розанова. Они оба смотрели на Илью с таким выражением, будто он был центром вселенной, а они — счастливчиками, которым позволили вращаться вокруг солнца. Илья повернул голову к девушке — блондинке с длинными волосами и полупьяной улыбкой — и поцеловал ее. Медленно, глубоко, собственнически. Его рука, та, что лежала на спинке дивана, скользнула ей в волосы, сжала пряди у затылка, притягивая ближе. Девушка выдохнула ему в рот и обмякла, подаваясь вперед. Шейн сглотнул. Во рту пересохло. Когда Илья оторвался от нее, он даже не посмотрел на ее реакцию — сразу повернулся к парню с другой стороны. Темноволосый, худощавый, с затравленным и в то же время жадным взглядом. Илья усмехнулся — та самая усмешка, от которой у Шейна почему-то сводило челюсть — и поцеловал уже его. Так же. Медленно. Глубоко. Властно. Его рука все еще лежала в волосах девушки, поглаживая, успокаивая, удерживая, а другая — легла на колено парня, сжала, чуть сдвинулась выше. Собственнически. Хозяйски. Шейн смотрел. Он не мог отвести взгляд. Это было сильнее него, сильнее всех внутренних запретов и выстроенных барьеров. Он смотрел, как Илья целует парня, и видел, как двигаются его губы — уверенно, нагло, со знанием дела. Видел, как приоткрыты его глаза — щелочки, в которых угадывался тот самый голубой цвет, который Шейн принципиально не запоминал, но который теперь, кажется, врезался в память навсегда. Видел, как напряжены желваки, как подрагивают ноздри, как жадно вздымается грудь. Илья был таким… свободным. Таким распутным, бесстрашным, полным противоположным ему, Шейну. Илья не прятался. Не строил идеальные картинки. Не улыбался, когда хотелось молчать. Он жил так, как хотел — брал то, что хотел, целовал тех, кого хотел, и плевать хотел на чужое мнение. А потом случилось то, от чего у Шейна перехватило дыхание окончательно. Илья откинулся на спинку дивана, наблюдая. Парень и девушка, сидевшие с ним, потянулись друг к другу сами. Прямо перед ним. Прямо на его глазах. Девушка запустила пальцы в волосы парня, парень притянул ее за талию, и их губы встретились в поцелуе, который с каждой секундой становился все откровеннее, все жарче. Они целовались так, будто Ильи рядом не было — но он был. Он смотрел. Шейн перевел взгляд на Илью и едва не выронил бокал. Илья смотрел на них с таким выражением… Шейн не мог подобрать слова. Собственническим? Довольным? Возбужденным? Все сразу. Его глаза — эти проклятые голубые глаза — блестели в полумраке, губы приоткрыты. Он наблюдал за происходящим с жадным, ненасытным интересом, словно это зрелище питало его, заводило, наполняло. Он смотрел на них так же, как Шейн только что смотрел на него. Осознание ударило под дых. Шейн не мог оторваться от Ильи. От того, как его рука, все еще лежащая на спинке дивана, слегка подрагивала, сжимаясь в кулак и разжимаясь. Как его грудь вздымалась чаще, чем минуту назад. Как он облизнул губы — медленно, смакуя, — когда парень застонал девушке в рот. Илья смотрел на них и получал от этого удовольствие. Точно такое же, какое Шейн получал, глядя на него. Шейн хотел так же. Мысль ударила наотмашь, безжалостная и пугающая. Он хотел, чтобы эти руки сжимали его затылок. Чтобы эти губы — мокрые, чуть припухшие, приоткрытые в наблюдении — целовали его. Чтобы этот взгляд — пьяный, наглый, всевидящий — останавливался на нем. Чтобы Илья смотрел на него так же, как смотрел на тех двоих. Чтобы Илья хотел смотреть на него так же, как Шейн хотел смотреть на Илью. Шейн сжал бокал так, что стекло жалобно скрипнуло. Но взгляд не отрывался. Парень и девушка на диване, наконец, оторвались друг от друга, тяжело дыша, раскрасневшиеся. Илья что-то сказал им — Шейн не слышал слов, только видел движение губ, — и они оба рассмеялись пьяными, счастливыми смехами, прижимаясь к нему с двух сторон. Илья обнял их обоих, притянул к себе, и они замерли втроем — странная, распутная, но какая-то чертовски гармоничная картина. Шейн смотрел на то, как пальцы Ильи поглаживают плечо девушки. Как его бедро прижато к бедру парня. Как он абсолютно расслаблен, абсолютно счастлив, абсолютно — собой. Зависть обожгла горло. Горькая, стыдная, невозможная зависть. Музыка грохотала. Пьяные лица плыли. Роуз смеялась где-то в центре зала. А Шейн все смотрел. Не мог отвести глаз. Илья вдруг повернул голову. Их взгляды встретились. Голубые глаза — яркие, с хитринкой, с вызовом — посмотрели прямо на Шейна. Илья не отвел взгляд. Не смутился. Не сделал вид, что ничего не заметил. Он просто смотрел в ответ, и на его губах медленно, словно в замедленной съемке, расцвела та самая усмешка. Узнавание. Понимание. Шейна пронзило током. Он резко отвернулся, едва не расплескав пиво. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, в ушах зашумело сильнее, чем от музыки. Шейн сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Пытаясь собрать разлетающиеся мысли в кучу. Пытаясь убедить себя, что ничего не случилось. Но краем глаза, периферийным зрением, он все еще видел, что Илья продолжает смотреть. Как его руки сжимают чужие тела, а глаза — сжимают Шейна. И от этого взгляда хотелось одновременно провалиться сквозь землю и шагнуть вперед. Туда, где был Розанов. Шейн понял, что возбужден. Осознание пришло внезапно, но неожиданным не было — тело отреагировало раньше, чем мозг успел обработать информацию. Тяжесть в паху, предательская, настойчивая, пульсирующая в такт басам. Джинсы стали тесными, и Шейн инстинктивно повел бедрами, пытаясь ослабить давление, но стало только хуже. — Господи, — выдохнул он одними губами. В голове крутились картинки — Илья, целующий девушку. Илья, целующий парня. Илья, наблюдающий за ними с этим голодным, жадным взглядом. Илья, смотрящий на него самого — сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь все защитные барьеры, которые Шейн так старательно возводил годами. Член дернулся, упираясь в молнию. Шейн зажмурился, пытаясь взять себя в руки. Думай о чем-нибудь другом. О хоккее. О тренировке. О Роуз. О… — Шейн! Он вздрогнул, распахнув глаза. Перед ним стояла Роуз — сияющая, раскрасневшаяся от танцев и выпитого, с блестящими глазами и сбившимся дыханием. Она улыбалась той особенной улыбкой, которую Шейн хорошо знал. — Ты как? — спросила она, приближаясь вплотную и кладя руки ему на грудь. — Скучаешь без меня? Ее пальцы пробежались по пуговицам его рубашки, и Шейн дернулся, как от прикосновения раскаленного металла. Потому что эти пальцы были не теми. Потому что он хотел, чтобы это были другие руки. Другие пальцы. Другой человек. — Нормально, — выдавил он, и голос прозвучал хрипло, чуждо. Роуз, кажется, ничего не заметила. Или не придала значения. Она привстала на цыпочки, прикусила его нижнюю губу — игриво, привычно — и прошептала: — Пошли отсюда. Я хочу тебя. Шейн должен был отказаться. Должен был придумать причину, сбежать, остыть, прийти в себя. Но тело уже вело его за ней, повиновалось не голове, а чему-то другому — животному, требующему немедленной разрядки. Он кивнул. Роуз схватила его за руку и потащила сквозь толпу, прочь из гостиной, мимо пьяных танцующих тел, мимо грохочущих колонок, в темноту коридоров. Шейн послушно шел за ней, чувствуя, как с каждым шагом возбуждение нарастает, затапливает, лишает остатков разума. Они не пошли в комнату братства — слишком далеко, слишком долго. Роуз свернула в первый попавшийся темный коридор, ведущий, кажется, к подсобкам или запасному выходу. Здесь было тихо — музыка долетала приглушенным гулом, и никого вокруг. Она развернулась к нему, вжимаясь в стену и утягивая его за собой. — Наконец-то, — выдохнула она, впиваясь в его губы поцелуем. Шейн ответил. Но не так, как обычно. Не так, как всегда. Он был резок, нетерпелив, почти груб. Его язык ворвался в ее рот без прелюдий, руки сжали талию с силой, от которой Роуз удивленно охнула, но не отстранилась — наоборот, подалась ближе. — Малы-ыш, — прошептала она, когда он оторвался от ее губ, чтобы впиться в шею. — Ты сегодня… какой-то другой. Шейн не ответил. Он не мог ответить. Потому что, закрывая глаза, он видел не Роуз. Он видел светлые кудри. Голубые глаза. Усмешку, от которой подкашивались колени. Его руки скользнули под ее футболку, сжимая кожу, и в голове пронеслось: «У него кожа горячее? У него мышцы тверже? Каково это — трогать его?» Роуз застонала, запрокидывая голову, и Шейн впился зубами в ее шею, представляя, что это другая шея. Другие ключицы. Другое тело под его пальцами. — Шейн, — выдохнула она, — Шейн, давай… я хочу… Она опустилась на колени. Холландер смотрел, как она расстегивает его ширинку, и внутри все переворачивалось от смеси возбуждения и тошноты. Это неправильно. Это все неправильно. Она не заслужила быть заменой. Не заслужила, чтобы он использовал ее для своих грязных, запретных фантазий. Но когда ее губы сомкнулись вокруг него, он забыл, как дышать. Он закрыл глаза и откинул голову назад, ударяясь затылком о стену. В висках стучало. В паху горело. Роуз двигалась ритмично, умело, привычно — хорошо, как всегда. Но Шейн не видел ее. Перед глазами стоял Илья. Илья, наблюдающий за целующейся парой на диване. Илья с приоткрытым ртом и расширенными зрачками. Илья, облизывающий губы, глядя на чужое удовольствие. Шейн застонал — громко, сдавленно, почти по-звериному. Руки сами собой потянулись к голове Роуз, пальцы вплелись в волосы, сжимая, направляя, требуя глубже, быстрее, жестче. Он хотел почувствовать кудри. Хотел зарыться пальцами в светлые, мягкие, непослушные кудри. Хотел сжать их, потянуть, заставить запрокинуть голову и посмотреть на него снизу вверх этими проклятыми голубыми глазами. Пальцы сжали гладкие, прямые, послушные волосы Роуз, и скользнули сквозь них, не застревая, не цепляясь, не даря того ощущения, которого жаждало каждое нервное окончание. Шейн дернулся, как от пощечины. Он распахнул глаза, готовый отстраниться, остановиться, прекратить этот фарс. Сказать Роуз, что не может, что все неправильно, что… И замер. В пяти метрах от них, в тени, куда не доставал тусклый свет аварийной лампы, стоял Розанов. Холландер не мог разглядеть его лица — только силуэт, только очертания фигуры, только знакомый разворот плеч. Но он знал. Знал, что это он. Знал, что Илья смотрит. Илья медленно поднял руку и приложил палец к губам. Давай. Не останавливайся. Я смотрю. Шейна пронзило током — от макушки до пят, от позвонка к позвонку, собираясь внизу живота в тугой, невыносимый узел. Роуз что-то делала с ним — он не чувствовал, не слышал, не понимал. Весь мир сузился до двух точек: голубые глаза в темноте и палец на влажных губах. Он смотрел. Илья смотрел на него. Илья видел, как Роуз берет у него в рот. Видел, блядь. И это то, чего он хотел. Не просто быть увиденным. Быть увиденным Им. Оргазм накрыл внезапно, мощно, безжалостно. Шейн кончил волнами, судорогами, выгибаясь и вжимаясь в стену, сжимая пальцы в кулаки, чтобы не закричать. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, мир схлопнулся в точку и взорвался миллионом осколков. Он кончал, глядя в голубые глаза в темноте. Илья не отвел взгляд. Не улыбнулся. Не сделал ничего — просто смотрел, принимая это зрелище, как должное. А потом Шейн закрыл глаза, а когда открыл — Илья исчез. Темнота коридора была пуста. Только тени, только тусклый свет лампы. Шейн перевел дыхание, пытаясь прийти в себя, и только тогда осознал, что Роуз все еще стоит перед ним на коленях. Она медленно поднялась, вытирая губы тыльной стороной ладони, и Шейн увидел в ее глазах что-то странное. Довольное. Насыщенное. Она кончила. Прямо там. Прямо сейчас. Делая ему минет. — Охренеть, — выдохнула она, облизываясь. — Ты даже не представляешь, как это заводит — когда ты такой. Как будто… не знаю… как будто я делаю что-то особенное. Шейн смотрел на нее и не понимал. Не мог сложить картинку. Она кончила от того, что делала ему минет. От процесса. От того, как он стонал, как сжимал ее волосы, как выгибался навстречу. Ей не нужно было, чтобы он трогал ее. Ей хватило своих пальцев и его реакции, его голоса, его тела под ее губами. — Ты… — начал Шейн и осекся. Роуз улыбнулась — сыто, самодовольно, по-кошачьи. — Давно хотела тебе сказать, — она встала на цыпочки и чмокнула его в губы. — Ты офигенный, когда теряешь контроль. Шейн молчал. Потому что она не знала. Не могла знать. Что его взгляд, который ее так завел, был устремлен не на нее. Что стоны, которые она собирала как награду, предназначались другому. Что он кончил, глядя в голубые глаза в темноте, а не думая о ней. Вина ударила под дых — тяжелая, тошнотворная. — Прости, — выдавил он, сам не зная, за что извиняется. За то, что не участвовал? За то, что использовал? За то, что не сказал правды? — За что? — Роуз рассмеялась, принимая его растерянность за смущение. — Мне все понравилось. Она поправила свою одежду и потянула обратно к свету, к музыке, к людям. Они вернулись на вечеринку. Роуз тут же растворилась в толпе подруг, Шейн же остался у стены с новой порцией пива, которое не хотел пить, глядя на пьяные лица и чувствуя, как внутри разрастается пустота. Он продержался еще час. Улыбался в нужных местах, кивал чьим-то шуткам, даже потанцевал с Роуз, когда она вытащила его в круг. Идеальная картинка. Но каждую секунду краем глаза он искал в толпе светлые кудри. Каждую секунду думал о голубых глазах в темноте коридора. Илья не появлялся. Когда вечеринка начала затухать, Шейн сослался на усталость и ушел один. Роуз осталась — ей было хорошо, ей было весело, ей было с кем. В комнате общежития было тихо. Слишком тихо после грохота музыки, слишком пусто после толпы, слишком громко после собственных мыслей. Шейн рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Уставился в потолок и позволил себе, наконец, подумать. Он знал. Знал давно. С тех пор, как в старшей школе поймал себя на том, что рассматривает парней в раздевалке дольше, чем следовало. С тех пор, как первый раз с девушкой пришлось закрывать глаза и представлять кого-то другого. С тех пор, как понял, что поцелуи с Роуз — это приятно, но не то. Не то, что должно быть. Он знал, что он гей. Это слово — простое, короткое, понятное — жило где-то в глубине сознания, тщательно запертое в самый дальний ящик. Шейн иногда доставал его, рассматривал, примерял — и убирал обратно. Потому что открыто он не мог. Просто не мог. Ему было страшно. Страшно потерять всё. Капитанство. Братство. Уважение. Друзей. Роуз. Ту самую идеальную картинку, которую он строил годами, кирпичик за кирпичиком. В «Вояжерс» были свои правила, свои традиции, свои представления о том, каким должен быть лидер. И представления эти не включали капитана, который смотрит на других парней дольше положенного. Шейн не знал, как отреагируют его ребята. Может, поддержат. Может, отвернутся. Риск был слишком велик. А он привык побеждать, а не рисковать. Поэтому он молчал. Улыбался. Играл роль. И ненавидел себя за это. Но была причина, по которой он ненавидел себя чуть меньше. Было оправдание, которое работало безотказно. Илья Розанов. С ним было просто. С ним можно было не думать о том, кто ты есть. Потому что на льду, на собраниях, на любых пересечениях их братств не было места личности — была только война. Они соперничали во всем. В хоккее — каждый матч «Вояжерс» против «Рэйдерс» становился событием года. Шайбы, силовые приемы, штрафные минуты, драки — всё по-взрослому. Шейн вкладывал в каждое столкновение с Ильей столько злости, сколько хватило бы на целую команду. Он бил жестко, иногда грязно, но всегда ровно настолько, чтобы не перейти черту. Чтобы судьи свистели, но не удаляли до конца игры. Чтобы Илья поднимался со льда, сплевывал кровь и усмехался. Илья отвечал тем же. Он не уступал в жесткости, не боялся идти в стык, не отводил взгляд после силового. Они сталкивались корпус в корпус, и на долю секунды мир переставал существовать — оставался только жар чужого тела, только стук чужого сердца, только этот проклятый взгляд. В наборе первокурсников они тоже соперничали. Каждое братство охотилось за лучшими, и переманить талантливого новичка у конкурента считалось высшим пилотажем. Шейн тратил часы на уговоры, на обещания, на презентации — лишь бы не уступить «Рэйдерс». Илья делал то же самое, и иногда их пути пересекались в кампусе, и они смотрели друг на друга с вызовом. На вечеринках они враждовали территориями. «Вояжерс» занимали одну часть зала, «Рэйдерс» — другую, и пересечение границ могло привести к стычкам. Шейн следил за своими, Илья — за своими, и оба знали: если кто-то из их ребят перегнет палку, ответ будет жестким. Но никогда — никогда! — ни Илья, ни Шейн не переходили границ. Это было странное, неписаное правило. Они могли биться на льду до крови, могли орать друг на друга через всю площадку, могли обмениваться такими взглядами, от которых воздух искрил. Но ни разу ни один из них не сказал лишнего. Ни разу не ударил ниже пояса. Ни разу не использовал слабость противника в личных разборках. Потому что война была войной, а человеческое отношение — человеческим. Шейн ненавидел это. Ненавидел то, что уважает Илью. Ненавидел то, что знает: Илья ответит тем же. Ненавидел то, что между ними существует эта странная связь — связь врагов, которые слишком хорошо понимают друг друга. Но сегодня все изменилось. Сегодня война перестала быть просто войной. Сегодня Шейн увидел Илью не как капитана «Рэйдерс», не как соперника, не как врага. Сегодня он увидел его как мужчину — распутного, свободного, желанного. И Илья это понял. Шейн перевернулся на кровати, утыкаясь лицом в подушку. В голове крутились картинки — Илья, целующий девушку. Илья, целующий парня. Илья, наблюдающий. Илья, смотрящий на него в темноте с пальцем на губах. Член дернулся снова, и Шейн застонал от отчаяния. Ответа не было. Был только страх. Страх перед тем, что Илья может использовать это против него. Страх перед тем, что Роуз узнает. Страх перед тем, что братство отвернется. Страх перед тем, что придется выбирать. И где-то глубоко внутри, в самом темном углу сознания, жил еще один страх. Самый страшный. Страх слабости. Слабости своего тела, перед Ильей. Блять. Шейн сжал подушку так, что затрещала ткань. — Идиот, — прошептал он в темноту и закрыл глаза. **** Это случилось через три блядских дня после вечеринки. Шейн возвращался с поздней тренировки. Ледовая арена находилась в другом конце кампуса, и он всегда ходил туда через спортивный комплекс — так было короче. Время было позднее, за полночь, коридоры пустовали, только дежурные лампы гудели под потолком. Он уже проходил мимо раздевалок, когда услышал звук воды. Кто-то принимал душ. Холландер не придал значения — мало ли спортсменов задерживаются после тренировок. Он уже собирался пройти мимо, когда дверь в мужскую раздевалку приоткрылась сама собой — видимо, кто-то забыл ее закрыть до конца. И Шейн увидел. Илья стоял под душем. Вода стекала по его спине, по плечам, по пояснице, теряясь в ягодицах и дальше, по длинным сильным ногам. Пар обволакивал фигуру, делая ее почти нереальной, но Шейн видел достаточно. Более чем достаточно. Он, блядь, забыл, как дышать. Розанов был сложен, как греческий бог — широкие плечи, узкие бедра, каждый мускул прорисован, каждая линия совершенна. Лопатки двигались под кожей, когда он проводил руками по волосам, откидывая мокрые кудри назад. Вода стекала по груди — по твердым кубикам пресса, по косым мышцам живота, по тем самым мышцам, о которых Шейн даже не мог думать без содрогания. Он хотел опуститься на колени. Мысль пришла внезапно, но не как озарение — как удар под дых. Как, правда, от которой больше нельзя было убежать. Последние время — с того самого момента на вечеринке, когда он впервые увидел Илью в другом свете с теми двумя — Шейн жил одной фантазией. Одной навязчивой, запретной, пульсирующей в висках картинкой. Он представлял, как зарывается пальцами в светлые кудри. Как сжимает их, тянет, накручивает на кулак, пока Илья стоит перед ним на коленях. Как смотрит в эти голубые глаза снизу вверх. Как чувствует тепло губ, языка, дыхания. Это была его главная фантазия. Топ, блять, один. То, от чего он просыпался по ночам с бешено колотящимся сердцем и мокрыми простынями. Он идиот. Жизнь только что наебала его, причем с грохотом. Потому что Розанов на коленях — это была только верхушка айсберга. Это был только вход в пещеру с сокровищами, а сокровища — вот они, перед ним. Мокрые. Обнаженные. Совершенные. Холландер сам хотел оказаться на коленях. Не для того, чтобы Илья стоял перед ним. А для того, чтобы самому быть перед ним, он хотел опуститься прямо здесь, на холодный кафельный пол раздевалки, и смотреть снизу вверх, как Илья стоит под душем, как вода стекает по его телу, как играют мышцы под кожей. Он хотел провести языком по каждой капле. Хотел прижаться губами к этим бедрам, к этому прессу, к этой груди. Хотел, чтобы Илья сжал его волосы — его, Шейна, волосы — и заставил смотреть в глаза. Хотел, чтобы Илья использовал его рот. Его горло. Его. Осознание было настолько острым, настолько болезненным, настолько правильным, что у Шейна перехватило дыхание. Он вцепился в дверной косяк, чтобы не упасть. И в этот момент Илья открыл свои невозможные глаза. Медленно. Лениво. Как хищник, который чувствует присутствие добычи. Их взгляды встретились через запотевшее стекло душевой кабины. Шейн замер. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом пустилось в галоп. Он должен был отвернуться. Должен был уйти. Должен был сделать вид, что ничего не случилось. Но Илья смотрел на него, и на его губах появилась та самая усмешка. Медленная. Понимающая. Он не отвел взгляд. Не прикрылся. Не заорал «какого черта ты тут делаешь?». Он просто стоял под водой, глядя прямо на Шейна, и в его глазах горело что-то такое, от чего у Шейна подкосились колени окончательно. Илья медленно, очень медленно, провел рукой по груди. Вниз. По животу. Еще ниже. Шейн смотрел. Он не мог не смотреть. Это было сильнее него, сильнее страха, сильнее стыда, сильнее всего. Илья взял свой член в руку. Не торопясь. Не прячась. С вызовом. С наслаждением. Он смотрел Шейну прямо в глаза и ласкал себя под струями воды, позволяя наблюдать. Позволяя видеть каждое движение. Каждое сокращение мышц. Каждую каплю удовольствия на своем лице. Голубые глаза не отпускали. Они втягивали, засасывали, требовали. Шейн стоял, вцепившись в дверной косяк, и чувствовал, как мир рушится. Как все запреты, все барьеры, вся идеальная картинка рассыпается в пыль под этим взглядом. Как возбуждение затапливает каждую клетку тела. Илья двигал рукой ритмично, не спеша, дразня. Вода стекала по его телу, по напряженным мышцам, по твердому члену, который он сжимал с такой уверенностью, с такой собственнической нежностью, что у Шейна пересохло во рту. Он хотел быть на месте этой руки. Он хотел чувствовать эту плоть своими ладонями. Своими губами. Своим горлом. Илья, словно прочитав его мысли, усмехнулся шире и чуть наклонил голову, приглашая. Провоцируя. Испытывая. Шейн сделал судорожный вдох. И не шагнул. Не смог. Страх оказался сильнее желания. Страх перед тем, что будет дальше. Перед тем, что этот шаг нельзя будет отменить. Перед тем, что Илья получит власть, от которой Шейн никогда не сможет освободиться. Он рванул прочь. Бегом. По пустому коридору. Не оглядываясь. Не позволяя себе увидеть еще хоть секунду. Сердце колотилось где-то в горле, ноги не слушались, в ушах шумело так, что он не слышал собственных шагов. Он бежал, как от пожара, как от смерти, как от самого себя. Влетел в свою комнату, запер дверь, сполз по стене на пол. Дышал. Трясся. Сгорал. В голове билась одна-единственная картинка — Илья под душем, смотрящий на него в упор, ласкающий себя на его глазах. И эта усмешка. Эта проклятая, сладкая, убийственная усмешка. Шейн закрыл глаза и застонал. Он хотел вернуться. Хотел добежать до той двери, ворваться внутрь, упасть на колени. Хотел, чтобы Илья сжал его волосы и заставил смотреть снизу вверх. Хотел, чтобы это случилось. Но вместо этого он сидел на полу, прижимаясь спиной к двери, и пытался убедить себя, что все еще может убежать. Что еще не поздно. Что он справится. Врун. *** Неделя прошла как в тумане. Шейн избегал Ильи с маниакальным упорством. Менял места в аудиториях, уходил с тренировок через запасные выходы, не появлялся в местах, где мог пересечься с главой «Рэйдерс». Он знал, что это выглядит жалко. Знал, что Илья наверняка замечает. Знал, что долго так продолжаться не может. Но он не был готов. Не был готов смотреть в эти глаза после того, что случилось в душевой. Не был готов видеть эту усмешку и не упасть на колени прямо там, при всех. В пятницу вечером его вызвали в спорткомплекс — тренер просил помочь с новым инвентарем. Шейн пошел, потому что отказаться было нельзя. Потому что тренер не имел отношения к его личным проблемам. Потому что надо было делать вид, что жизнь продолжается. Он разложил клюшки, пересчитал шайбы, проверил амуницию. Уже собрался уходить, когда дверь за спиной щелкнула. Закрылась. Шейн обернулся. Илья стоял у выхода, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с той самой усмешкой. — Привет, Холландер. Долго ты от меня бегаешь. Шейн сглотнул. Сердце заколотилось где-то в горле. — Пошел на хер, Розанов. — Уже бегу. — Илья оттолкнулся от косяка и медленно пошел к нему. — Хотя есть встречное предложение, может это сделать лучше тебе? — Он остановился в паре метров, на безопасном расстоянии. Шейн дернулся, как от пощечины. — Отьебись. — Ага. — Илья кивнул, не переставая улыбаться. — Тебе понравилось смотреть? — Пошел ты. — Уже был там. — Илья сделал еще шаг. — Знаешь, Холландер, я ведь думал, что ты просто любопытный. Мало ли, интерес проснулся. С кем не бывает. Но ты смотрел не так. — Не так? — Шейн ненавидел себя за то, что голос дрогнул. — Не так. Ты смотрел, как голодный. Как будто я был… ну, не знаю… сочным куском жаренного мяса, а ты голодный койот, — Илья склонил голову набок, разглядывая его. — Ты на меня смотрел, пока твоя Роуз старалась. Шейн побелел. — Ты… — Да я, — спокойно подтвердил Илья. — Я — на которого ты глядел, когда кончал. — Заткнись. — А в душевой… — Илья сделал вид, что задумался. — В душевой ты меня чуть не трахнул взглядом. Я прямо чувствовал, как ты хочешь упасть на колени. Шейн дернулся вперед, сжимая кулаки. — Ты ничего не докажешь. Никто тебе не поверит. — О, я и не собираюсь доказывать. — Илья усмехнулся шире. — Я просто хочу поговорить о вариантах. Шейн замер. — О каких вариантах? — Ну, ты же понимаешь, как это работает. — Илья прошелся вдоль стены, разглядывая хоккейную амуницию. — Я знаю твой маленький секрет. Тот самый, из-за которого ты ночами не спишь. Тот самый, о котором Роуз даже не догадывается. Тот самый, который разрушит твою идеальную картинку в два счета. Шейн молчал. Возразить было нечего. — Так что у тебя есть выбор. — Илья повернулся к нему. — Либо я иду к Роуз и рассказываю, как ее идеальный парень смотрит на других мужиков. Как кончает, глядя на них. Как подглядывает в душевой. Либо мы договариваемся. Шейн сглотнул. — Сколько? — спросил он, и внутри что-то неприятно кольнуло. Илья расхохотался. Искренне, громко, почти издевательски. — Сколько? Серьезно, Холландер? Ты думаешь, мне нужны твои деньги? — Он покачал головой, вытирая выступившие слезы. — Боже, какой же ты скучный, что нет, это даже не смешно. — Смешно? — Шейн не понял. — Да, Холландер, смешно. — Илья шагнул ближе, и в его голосе впервые прорезалось что-то настоящее. — Это же надо. Деньги. Блядь. Шейн смотрел на него и не понимал. Но внутри начало разгораться что-то странное. — Чего ты хочешь? — спросил он тихо. Илья остановился прямо перед ним. Близко. Слишком близко. Шейн чувствовал запах его геля для душа. Чувствовал тепло, исходящее от тела. Чувствовал, как сердце снова срывается в галоп. — Для начала — посмотреть, — сказал Илья тихо. — Ты видел меня. Всюду, между прочим. А я тебя — нет. Только в одежде. Это нечестно. Шейн моргнул. — Что? — Раздевайся, Холландер. — Илья отошел на шаг и скрестил руки на груди. — Хочу посмотреть, на что ты способен. Хочу увидеть то, что ты так старательно прячешь под этими своими идеальными рубашками. Шейн замер. Внутри все перевернулось. — Нет, — сказал он твердо. Илья приподнял бровь. — Нет? — Ты серьезно? — Шейн усмехнулся, хотя внутри все дрожало. — Думаешь, я прямо здесь разденусь перед тобой? Перед мудаком, который меня шантажирует? — А перед кем бы разделся? — Илья склонил голову. — Перед Роуз? И что? Ты счастлив? — Не твое дело. — Мое. — Илья шагнул ближе. — Потому что ты смотришь на меня так, как на нее никогда не смотрел. Потому что ты кончил, глядя мне в глаза. Потому что ты стоишь сейчас передо мной и даже не пытаешься дать мне в морду. Шейн дернулся, пытаясь отступить, но уперся спиной в стеллаж с клюшками. — Отвали. — Скажи это так, чтобы я поверил. — Илья навис над ним, сильный, уверенный. — Скажи, что не хочешь. Скажи, чтобы я ушел. И я уйду. Шейн смотрел в голубые глаза и не мог произнести ни слова. Потому что хотел. Потому что врать себе больше не получалось. — Ну? — Илья ждал. — Пошел ты, — выдохнул Шейн без злости. Обреченно. Почти нежно. Илья усмехнулся — и поцеловал его. Это не был нежный или пробный поцелуй. Илья ворвался в его рот так же жестко, как врывался в зону на льду — без предупреждения, без пощады, с полной уверенностью в своей правоте. Шейн дернулся, уперся ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Это было неправильно. Запретно. Опасно. Илья был его врагом его братства, капитаном «Рэйдерс», тем, кого он должен был ненавидеть, а не целовать в темном спортзале, прижатым к стеллажу с клюшками. Но Илья не отпускал. Его губы были настойчивыми, требовательными, жесткими — как на льду, когда они сталкивались корпус в корпус и мир сужался до точки контакта. Он целовал так, будто доказывал свое превосходство. Будто забивал победный гол в овертайме. И Шейн… Шейн проигрывал. Секунду сопротивления. Может, две. А потом пальцы сами вцепились в чужую куртку, притягивая ближе, и он ответил. Так же жестко. Так же отчаянно. Так же, как на льду — удар на удар, вызов на вызов. Их языки встретились в схватке, и это было лучше любого силового приема. Шейн чувствовал вкус Ильи — кофе, мята и что-то еще, что-то дикое, пьянящее, от чего кружилась голова. Чувствовал его запах — тот самый гель для душа, смешанный с потом и адреналином. Чувствовал его тело — твердое, горячее, прижатое к нему вплотную. Илья был полностью одет. Куртка, джинсы, ботинки. И Шейн тоже — рубашка, джинсы, все на месте. Только границы стерты. Это было неправильно. Это было кайфово. Илья оторвался от его губ ровно настолько, чтобы прошептать: — Сопротивляйся дальше. Мне нравится. И снова впился в него поцелуем — еще глубже, еще жестче, еще откровеннее. Шейн застонал ему в рот. Потому что не мог иначе. Потому что это было слишком. Потому что он хотел этого всю свою жизнь — чтобы его брали вот так, без спроса, без разрешения, просто потому что могут. Рука Ильи скользнула ему в волосы, сжала, потянула, заставляя запрокинуть голову, открывая шею для поцелуев, которых не последовало. Илья просто держал его так — подчиненным, доступным, побежденным. Шейн висел на нем, вцепившись в куртку, чувствуя, как подкашиваются ноги, как плавится мозг, разжать пальцы и упасть. Это было неправильно. Это было лучше всего на свете. Губы горели, ноги дрожали, в паху пульсировало так, что темнело в глазах. — Видишь? — сказал он тихо — спокойный, удовлетворенный, красивый. — Не так страшно. Шейн открыл рот, чтобы ответить. Чтобы послать его. Чтобы послать далеко и надолго. Илья разжал его пальцы на своей куртке. Осторожно, но решительно. — Подумай, Холландер. — Он отступил на шаг. Развернулся и пошел к выходу. Шейн смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться. Полностью одетый, но чувствующий себя абсолютно голым. С бешено колотящимся сердцем и губами, которые все еще горели от поцелуя. С членом, который молил о продолжении. Дверь закрылась. Илья ушел. Шейн сполз по стеллажу на пол, закрыл лицо руками и застыл. И губы все еще хранили вкус поражения. Самого сладкого поражения в его жизни. *** Ночной воздух после игры всё ещё звенел в ушах. Стадион опустел минут двадцать назад — разошлись зрители, погасли прожектора, команды разъехались по автобусам. Остался только холодный свет одиноких фонарей у служебного входа и запах мокрого асфальта после лёгкого дождя, блестящего на пустых трибунах. Шейн вышел последним. Тело гудело от усталости — плечи ныли, колени подрагивали, на костяшках красовались свежие ссадины. Хорошая игра. Злая. Против «Либерти» всегда так — мясо, грязь, борьба до последнего. После такой не хочется ни с кем разговаривать, хочется просто рухнуть в кровать и провалиться в сон без сновидений. Он уже сворачивал в парк, срезая путь к общежитию, когда краем глаза уловил знакомый силуэт. Илья сидел на скамейке у входа, откинувшись на спинку и задрав голову к небу. Расслабленный, словно у него было всё время мира. В одной руке — бутылка колы, в другой — так и не зажжённая сигарета. Волосы растрепаны ещё сильнее обычного, форма «Рэйдерс» измята, а сердце Шейна, которое только начало успокаиваться после матча, снова ускорило ритм. Илья не смотрел на него. Но Шейн знал — чувствовал каждой клеткой — что Розанов знает о его присутствии. Что он ждал. Здесь. Именно его. Чего? Этого Шейн не мог понять. Не после всего, что между ними было. Когда границы стерлись окончательно. И всё же Илья был здесь. Ждал. Шейн сделал шаг вперёд. Потом другой. Холодный воздух обжигал лёгкие. Тишина давила на уши — только редкие капли с веток да собственное дыхание. А в груди разгоралось то самое пламя, которое он так отчаянно пытался задушить последние недели. — Долго ты, Холландер, — раздалось в темноте, и в голосе не было обычной усмешки. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, от чего у Шейна перехватило дыхание. Илья, наконец, повернул голову. Их взгляды встретились. И Шейн понял, что никуда не уйдёт. Всё из-за этого засранца, за которым Шейн следил. Смотрел открыто. Впервые не пытался избегать. К чёрту всё это. Серьёзно. Ему надоели эти вечно растрёпанные кудри. Надоела наглая усмешка, которая преследовала его в мыслях все эти долгие четыре дня после их поцелуя в спортзале. Надоело то, что Илья вроде бы всё контролирует, особенно его, Шейна. Этот человек изрядно потрепал ему нервы. И сейчас Шейну нужно было уйти. Правда, нужно. Пока не придушил этого наглого мерзавца к чертям собачьим. Вот почему он держался в стороне все эти дни. Потому что стоило Холландеру увидеть Илью — и внутри всё загоралось. Чем сильнее он пытался держаться подальше, тем сильнее становилась эта дурацкая одержимость. Он просто не мог ничего с этим поделать. А Розанов, будто чувствуя его состояние, поднялся со скамейки и шагнул навстречу. Остановился вплотную, провёл двумя пальцами под челюстью Шейна, заставляя его рот, наконец, закрыться. — Может, хватит просто пялиться? Илья явно ждал, что Холландер оттолкнёт его. Но адреналин после игры, должно быть, отуплял мозги, потому что Шейн просто смотрел. Не моргал. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул, дыхание участилось. Потребовалось немало сил, чтобы убрать от себя эти наглые пальцы. — Свали на хер, — хрипло выдохнул он, пытаясь отступить на шаг. Но что-то рвануло футболку назад. Пальцы Ильи вцепились в ткань так крепко, что она растянулась под давлением. Шейн смотрел на него и видел то, от чего внутри всё переворачивалось. Илья смотрел так, будто от этого взгляда зависела его жизнь. Будто Шейн был единственным человеком на планете. Это пугало до чёртиков. И заводило одновременно. — Повторяешься, Холландер, — шепнул Илья мягко. К чёрту этого мудака и его проклятый голос. Шейн должен был убираться. Немедленно. Потому что ещё немного — и он наделает того, о чём будет жалеть. Или не будет. Это пугало ещё сильнее. — Наша сделка всё ещё в силе, — голос Ильи резанул по тишине. — Если ты забыл. — Я ни на что не соглашался, Розанов. — Правда что ли? — Правда. — Ну, тогда я могу пойти к Лэндри, так? — Илья разжал пальцы, отпуская футболку. Челюсть сжалась так, что желваки заходили. — Делай что хочешь. Мне похер. Шейн врал. И они оба это знали. Потому что в отличие от ублюдка Ильи, который умел врать сквозь зубы и держать лицо даже в самой дерьмовой ситуации, у Шейна не было никакого хладнокровия. Совсем. Но Илья не отпускал. Стоял рядом — непозволительно, опасно близко. В его голосе появилась та самая хрипотца, от которой у Шейна подкашивались колени. — Какого хрена ты хочешь? Отпусти. — Не-а, — Илья улыбнулся. Господи Иисусе. Шейн знал, что должен его оттолкнуть. Знал, что нужно развернуться и уйти. Но это было физически невозможно, когда Илья смотрел на него вот так. И улыбался. Не притворяясь. По-настоящему. Губы изгибались мягко, глаза светлели, смягчались. И от этого в груди что-то болезненно сжималось. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Шейну захотелось заставить его улыбаться снова. Сфотографировать. Сохранить навсегда. — Ты собираешься что-то сделать или так и будешь стоять, пялиться, как придурок? — Илья склонил голову набок. — Я ухожу. — Оу, если ты к Роуз, то нам как раз по пути. — Розанов, она моя девушка, — Шейн сощурился. — Тебе лучше не впутывать её. Серьёзно. — Или что? Ты не хочешь выполнять мои условия. Мне остаётся только рассказать ей, Холландер. Кровь закипела мгновенно. Шейн задушит его голыми руками, и его оправдают. Честно. Он в этом уверен. — Отъебись. Это ничего не значит. Ничего. Улыбка снова мелькнула на губах Ильи — и Шейн поймал себя на том, что задерживает дыхание, пытаясь запомнить этот момент. Но Илья тут, же спрятал её за привычной маской мудака. — Конечно, Шейн. Думай, как хочешь. — Он нарочно нахмурился, выпятив губы — чертовски восхитительно. — Ты, правда, не понимаешь? — Понимаю, что ты несёшь херню. — Может, тебе стоит перестать быть таким тупым? — Тупым? Серьёзно? — Шейн сам не заметил, как подался ближе. Вдохнул запах разгорячённой кожи, смешанный с бергамотом и мятой от его чёртовых волос. Они пахли так, что кружилась голова. Шейну надо было валить. Серьёзно. Бежать со всех ног, потому что он висел на волоске над пропастью. И, кажется, всё-таки сорвался, когда прошептал: — Ты предпочитаешь, чтобы я сдался? Перестал беситься из-за твоей наглости? Стал очередным трофеем, о котором ты растреплешься утром? — Ни один из вариантов, — медленно ответил Илья и коснулся губами раковины его уха. — Тебе нравится. Всё, что я делаю. Весь я. Шейна пробрала дрожь. Чертовски сильная. Может, от усталости, может, от холода, но он предпочитал думать именно так. Лишь бы не признавать, что Розанов проникает под кожу так глубоко, как никто и никогда. Он замер. Не моргал. Не дышал. — Я… лучше пойду. — Давай-давай, Холландер. Тренируй спринт. У тебя отлично получается — наматывать круги от правды. Может, на этот раз ещё и мировой рекорд поставишь по отрицанию очевидного. Их взгляды встретились. — Серьёзно, в чём твоя проблема? — В чём моя проблема? — Илья шагнул вплотную, грудь к груди. Они оба одновременно вдохнули. — Не у меня проблемы с принятием, Холландер. — Я не могу… — выдохнул Шейн вместо прямого ответа. Смотрел неотрывно на губы Ильи, и его собственные губы приоткрылись сами собой. — Тебе нужно перестать так на меня смотреть, если не хочешь, чтобы я сорвался окончательно. Шейн не моргал. Да пошло оно. Пошёл этот засранец со своими кудрями и наглой рожей. Самый бесячий человек во вселенной. Единственный, кто выжигал в его нутре такое адское пламя, что оно пожирало лёгкие, выжигало мысли, стирало память о том, кто он вообще такой. Тело вибрировало от перенапряжения. Шейн чувствовал — ещё секунда, и его разорвёт на атомы. Рука сама вцепилась в его футболку. Шейн притянул Илью к себе, чувствуя, как бешено, колотится его сердце. В голубых глазах напротив полыхал ледяной пожар. — Ро-озанов, — выдохнул Шейн, упираясь ладонями ему в грудь. Оглянулся — вокруг ни души, только парк, только тишина. Снова встретился с этим взглядом, в котором мешались смятение и голод. — Пожалуйста. — Смотри, какой вежливый. Шейн рванул его за футболку, затаскивая в узкий переулок, прижимая к шершавой кирпичной стене. Звук, который вырвался у Ильи, был самым восхитительным из всех, что Шейн когда-либо слышал. Всё. Конец. Илья под этим шершавым кирпичом выглядел так, будто всю жизнь только и ждал, когда его сюда прижмут. Шейн тяжело дышал, чувствуя, как под его ладонями бьётся чужое сердце — часто, сильно, в унисон с его собственным. Глаза Ильи блестели в полумраке — тёмные, расширенные, с искрами того самого пожара. — Струсил? — выдохнул Илья одними губами. В этом слове не было насмешки — только вызов. Только приглашение. Шейн не ответил. Вместо ответа он впился в его рот. Это не был поцелуй — это было крушение. Снос всех плотин, которые Шейн строил годами. Он целовал Илью так, будто хотел выпить его до дна, будто от этого зависело, выживет ли он сам. Жадно, зло, отчаянно — как пьют после недели в пустыне, когда вода кончилась на третий день, а до оазиса ещё идти и идти. Илья ответил сразу. Без паузы, без сомнений. Его пальцы вцепились в волосы Шейна, сжали, потянули — до боли, до мурашек, бегущих табуном по позвоночнику. Он кусал его губы — не больно, а так, будто пробовал на вкус, будто запоминал каждую клетку. Язык скользнул в рот Шейна, влажный, горячий, требовательный, и от этого движения в голове взорвался фейерверк. Шейн застонал ему в рот — и сам испугался этого звука. Слишком честного. Слишком открытого. Но Илья, кажется, только этого и ждал. Он прижался сильнее — всем телом, от груди до бёдер, — и Шейн почувствовал, как напряжён каждый его мускул. Как он дрожит. Так же, как сам Шейн. — Блядь, — выдохнул Илья куда-то в уголок его губ. — Блядь. Шейн был с ним согласен как никогда. Поразительное единение. Холландер провёл языком по его нижней губе — медленно, смакуя — сладкая от колы, которую Илья пил на скамейке. Он хотел запомнить этот вкус навсегда. Впечатать в себя так, чтобы не стереть ничем. Холландер выгнулся навстречу, когда крепкие руки главы братства «Рэйдерс» скользнули под его футболку. Кожа была горячей, влажной, живой — и под пальцами перекатывались мышцы, напряжённые, как струны. Розанов провёл ладонями вверх, по бокам, по груди, чувствуя, как Шейн вздрагивает от каждого прикосновения. — Твою мать, Розанов, — прохрипел Шейн ему в губы. — Если ты сейчас остановишься… — Не остановлюсь, — пообещал Илья и снова впился в его рот. На этот раз медленнее. Глубже. Так, будто у них была вечность. Шейн отвечал тем же. Его язык сплетался с языком Ильи, то нападая, то отступая, то снова врываясь, влажный и настойчивый. — Ещё, — выдохнул Холландер, и в этом слове не было ни капли его обычной сдержанности. Только голое, неприкрытое желание. Илья провёл языком по его шее — вверх, к подбородку, к уголку губ. Лизнул, прикусил, снова поцеловал. Илья плавился в его руках — и это было круче любой победы на льду. — Розанов, — выдохнул Шейн, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть. Голос звучал хрипло, чуждо, будто не его. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Его чертово наваждение пахло мятой и бергамотом — эти чёртовы волосы, в которые Шейн запустил пальцы и сжал, заставляя Илью запрокинуть голову и открыть шею. Шейн не удержался. Прижался губами к его кадыку — и Илья издал тот самый звук. Гортанный, низкий, вибрирующий где-то в груди. — Понимаю, — выдохнул Илья, глядя ему прямо в глаза. Взгляд был тёмным, тяжёлым, почти невыносимым. — То же, что ты со мной. И снова притянул его за футболку к себе. Пальцы Ильи легли на его шею, сжали подбородок — властно, по-хозяйски, вдавливаясь в кожу так, словно это было его законное право. Глаза Шейна распахнулись, утонули в темноте, и из груди вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал. Хриплый. Жадный. Просящий. Илья впился в его нижнюю губу — до боли, до вспышек под веками, до дрожи, пробирающей до самых костей. И Шейну это чертовски нравилось. Нравилось, что его ломают без предупреждения. Что крушат все его защиты, не спрашивая разрешения. Руки Ильи смяли его футболку, вцепились мёртвой хваткой, и Шейн уже не разбирал — тянет тот его ближе или пытается отпихнуть. Похер. Сегодня он заберёт то, что должен был забрать. Где-то внутри с оглушительным треском рухнула очередная стена. Шейн слышал этот хруст слишком отчётливо — по его выстроенному годами самообладанию побежали трещины, и он смотрел на это крушение с каким-то диким, почти болезненным облегчением. В обороне, которую он возводил так долго, зияла пустота. Ровно по размеру Ильи. Он в капкане. В плену. И впервые в жизни не хотел на свободу. Хватка на челюсти стала стальной — Илья держал его мёртво, впиваясь в губы с требовательной жёсткостью, не оставляя ни миллиметра для бегства. Снова прикусил, оттягивая кожу, и сердце Шейна забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Когда язык Шейна скользнул по его губам, Илья не отодвинулся. Не спрятался. Наоборот — приоткрылся, впуская, позволяя себе быть беззащитным. И от этого осознания у Шейна окончательно остановилось дыхание. Этот поцелуй был другим. Медленным, почти нежным, но от этого не менее отчаянным. Их губы двигались мягко, но руки сжимали плечи Шейна так, что наверняка останутся синяки. Шейну было плевать. Пусть остаются. Пусть всё тело будет в отметинах — лишь бы эти руки не отпускали. Он провёл ладонями по спине Ильи, прижимая его ещё ближе к стене, чувствуя, как под пальцами перекатываются лопатки. Илья выдохнул ему в рот что-то неразборчивое — то ли имя, то ли ругательство. Где-то вдалеке хлопнула дверь машины, раздались голоса. Кто-то шёл в сторону парка. Илья оторвался от его губ первым. — Ты сломал мне жизнь, — прошептал Холландер, глядя в эти проклятые глаза. — А ты — мне, — так же тихо ответил Илья. — Теперь мы квиты. Кровь кипела в венах, сметая все мысли, оставляя только одно — возможность. Ощущение, которого Шейн никогда раньше не знал, его язык ворвался внутрь, сплетаясь с языком Ильи, атакуя, погружаясь, стирая последние крохи самоконтроля. Воздух разрезал стон — и Шейн с ледяным ужасом понял, что это он так дышит. Так звучит. Пальцы впились в челюсть Ильи до белых костяшек, и Шейн зарычал ему прямо в рот, чувствуя, как под его руками вибрирует чужое тело. Его собственная ладонь обхватила затылок Ильи, притягивая ближе, языки снова сплелись в дикой схватке. Они сражались за контроль, за остатки здравомыслия, которых Илья лишал его с каждым движением, с каждым вздохом. Ладонь Розанова скользнула с шеи вниз, к боку, жадно ощупывая грудь, спину, каждый миллиметр доступной кожи, когда он оторвался от его губ, прикусил уголок рта — остро, дразняще — и выдохнул горячим, рычащим шёпотом: — Кто лучше целуется? Роуз или я? — Заткнись… — голос Шейна сел, превратился в хрип. Это было неправильно. Во всех смыслах. — Не надо, — выдохнул он. — Чего не надо? — Розанов! — Твою мать. Обожаю, как ты орёшь мою фамилию. — Заткнись. — Почему? Не нравится правда? — Илья качнул бёдрами, прижимаясь пахом к паху Шейна. Тот распахнул глаза и утонул в похотливом взгляде напротив. — О, это явно не просто «не нравится». У тебя стоит. И на этот раз точно из-за меня. — Перестань… — слово вышло сдавленным, почти беззвучным. Шейн не был уверен, что Илья вообще его расслышал. Какая-то часть его благодарна за то, что он пропустил его мимо ушей, потому что Розанов, чертов мудак, вклинивается своими коленями между ног Шейна и скользит своей выпуклой эрекцией по его бедному члену. По позвоночнику Холландера пробегает восхитительная дрожь, и он издает долгий выдох. — М-м-м. Ты стал таким твердым от одних только поцелуев, — Илья проводит языком по шее Холландера снова и снова, словно пытаясь что-то стереть. — Твой член, должно быть, уже болит. Я чувствую его через твои штаны, он весь напряжен и просит внимания. Он двигался ритмично, жёстко, вдавливаясь своим членом в член Шейна, и с каждым толчком сознание плавилось сильнее. Пальцы Ильи сжали затылок, дёрнули за волосы, запрокидывая голову — и Шейн услышал себя со стороны. Чужим, сломанным голосом: — Не… останавливайся… — Это просьба или приказ? — Илья ускорился, вколачиваясь в него через ткань джинсов, пока оба не стали одним сплошным напряжением — Я выберу первое. М-м-м… Ты такой… идеальный. Слова тонули в тумане удовольствия, застилавшем сознание, но проникали в самую суть. — Чувствуешь, какой я твёрдый из-за тебя? — поцелуй. — Как я хочу тебя? — ещё один. — Я сожру тебя целиком, — снова поцелуй. — Вычеркну из твоей памяти всех. Особенно Роуз. Его рука опускается со спины Шейна, скользит по его прессу, животу и к поясу брюк. Холландер опускает руку, которая была зажата между их грудями, и шлепает по наглой руке Розанова, а затем яростно качает головой. Молча. — Поздно, Холландер. — Я… не могу так с Роуз, — грудь Шейна вздымается и опускается так сильно, что задевает Илью при каждом движении, при каждом вздохе. — Вини в этом меня, как и всегда, — Шейн не отталкивает его руку, когда Илья расстегивает его ремень и тянет вниз молнию. Внутренности трещат и рушатся, и Шейн не узнает свои похотливые мысли. Он не узнает эту версию себя. Потому что он следит за движениями Розанова, предвкушение вьется в нем, как змея, когда тот обхватывает своей рукой его твердый как камень член. Холландер не останавливает его, когда русский проводит большим пальцем сбоку. Не останавливает его, когда тот делает уверенный, восхитительный толчок. Шейн просто смотрит. Как заворожённый. Как под гипнозом. Проваливаясь в бездну. Илья вытаскивает его болезненно твердый член, и Холландер шипит от ощущения его грубой руки на чувствительной коже. — Блять. Боже. Какой ты… идеальный. Весь дрожишь. Течёт из тебя, — Илья ухмыльнулся, поглаживая от основания до головки, надавливая на крайнюю плоть. — М-м-м. Просто создан для меня. Шейну казалось, что он кончит прямо сейчас — от одного этого взгляда, от этого голоса, от этих рук. Неужели так бывает? Неужели так может быть хорошо? — Привет, член главы братства «Вояжерс». По-моему ты сегодня будешь играть за мою команду.- Илья снова гладит его, на этот раз более жестко, вызывая дрожь. Где-то на задворках сознания Шейн понимал: надо остановиться. Надо собрать остатки воли в кулак и просто исчезнуть. Но он не хотел. Ни капли. Особенно сейчас, когда ладонь Ильи сжимала его с такой уверенной, почти жестокой нежностью, что Шейн забывал, как работает дыхание. Мир сузился до точки. В ушах стоял плотный, ватный звон, очертания переулка расплывались в мутную акварель, но Илья оставался единственным чётким пятном в этом мареве. Его ритмичные, жёсткие движения приковывали Шейна к реальности прочнее любых наручников. К моменту. К этому переулку. К нему. По позвоночнику табуном неслись ледяные мурашки, вся кровь в теле устремлялась в одну точку — туда, где пальцы Ильи творили эту вакханалию. — Вытащи мой член, — приказ прозвучал низко, раскатисто, с вибрацией, от которой у Шейна поджались пальцы ног. Веки дрогнули, поднялись с трудом, словно к ним привязали гири. Шейн смотрел ошалело, не веря собственным ушам. Что он сказал? — Давай, — жёстче, требовательнее, и Шейна накрыло осознание: он сделает это. Потому что в этом тоне было что-то животное, что-то, отключающее все предохранители. Пальцы Шейна метнулись к чужой ширинке — неуклюже, почти слепо, пуговица никак не поддавалась дрожащим рукам. Молния, жар, ткань — и когда Илья ускорил движения на его собственном члене, Шейну пришлось закусить губу до крови, чтобы не заорать в голос. Рука замерла у резинки боксеров. Дальше — что? Что, чёрт возьми, он должен делать? Чтобы не выглядеть полным идиотом, чтобы не выдать эту позорную неопытность? — Возьми его в руку и достань, — голос Ильи прозвучал как пощёчина — отрезвляюще и возбуждающе одновременно. Шейн подчинился. Впервые в жизни он прикасался к кому-то так. И это оказалось самым правильным, что он делал за последние годы. Когда член Ильи лёг в его ладонь, Шейн замер, разглядывая. Тяжёлый, горячий, пульсирующий — толще его собственного, длиннее, с влажной головкой, поблёскивающей в тусклом свете уличного фонаря. — У тебя мягкие руки, — Илья куснул его нижнюю губу, затем челюсть, затем кадык, и Шейн выдохнул стон, который тут же был проглочен чужой усмешкой. — Сожми. Он сжал. Осторожно, боязливо, словно держал в руках не член, а детонатор. Хотя Илья явно не собирался щадить его — в том, как двигалась его ладонь на члене Шейна, не было ни капли снисхождения. Только грубая, упоительная правда. И Шейн не жаловался. Никто и никогда не брал его так. Так… правильно. Так, как он всегда хотел, но боялся признаться даже себе. — Сильнее, Холландер. Ты мне не сделаешь больно, — язык Ильи прошёлся по линии челюсти, впился в кожу, засосал до темноты в глазах. Он кусал, сосал, вбирал в себя, и Шейн плыл, теряя привязку к реальности, к собственному имени, к прошлому. Когда Илья отстранился, Шейн успел почувствовать ледяной укол пустоты — и тут же тёплая ладонь накрыла его руку, сжала, прижимая их члены друг к другу. — Смотри и запоминай, — выдохнул Илья, двигая их соединёнными пальцами. — Я покажу как правильно. Учись. Шейн смотрел заворожённо, не в силах отвести взгляд. Их руки сплелись, сжимая два ствола — его собственный и Ильи. Грубо. Резко. Беспощадно правильно. Вид крепкой ладони Ильи поверх его собственной превращал похоть из желания в необходимость. В голод. В зависимость. Удовольствие нарастало, сворачивалось в животе в турбулентный узел, и когда Илья качнул бёдрами вперёд, вбиваясь головкой в его ладонь, Шейн оказался в миллиметре от финала. Раз. Два. На третьем толчке Шейн задвигался сам — в такт, в унисон, отказываясь быть пассивным наблюдателем. Отказываясь проигрывать эту схватку без боя. Под их пальцами хлюпала влага — чья, уже не имело значения. Шейн двигался быстрее, жёстче, выходя за пределы самоконтроля, который всегда был его визитной карточкой. — Твоя рука — это нечто, — Илья закусил губу, прикрыл глаза, и Шейн впился взглядом в его лицо. В это выражение абсолютного, животного наслаждения. В ямочку на щеке, прорезавшуюся от сдерживаемого стона. В эти звуки, которые разрушали внутри Шейна что-то важное, несущее, опорное. Как у него получалось быть настолько… всем? Это просто адреналин. Пожалуйста, пусть это будет только адреналин. — Нравится? — Илья сжал его пальцы вокруг их стволов сильнее. — Чувствуешь это? Шейн не мог ответить. Только смотреть. Проваливаться. Растворяться. — Молчи. Твой член сказал всё за тебя. Ты течёшь по мне, — голос Ильи срывался на хрип. — Кончи для меня. Покажи, как сильно ты этого хотел. — Нет… Пошёл ты… — собственные слова прозвучали жалко, неубедительно, как последняя ложь утопающего. — Давай, Холландер. Мошонку свело судорогой, и Шейна прорвало. Сперма выплеснулась горячими толчками, заливая футболку Ильи, его шею, подбородок, капая на асфальт. Лихорадка разбегалась по телу разноцветными вспышками, когда он смотрел, как Илья медленно, смакуя, слизывает его с собственных губ. А потом случилось то, чему не находилось объяснения. Илья сжал его расслабленную руку на своём пульсирующем стволе, задвигался быстрее, жёстче, выбивая из Шейна последние искры разума. — Боже… Холландер… — мышцы Ильи закаменели, и новая порция горячей влаги залила живот Шейна, его пальцы, смешиваясь с его собственной. — Капитан братства «Вояжерс» теперь мой личный трофей, — Илья размазал их общую сперму по телам, а потом поднёс блестящие, липкие пальцы к губам Шейна. Голова кружилась. Уши горели огнём. Нет… Губы разомкнулись сами — предательски, жадно, — и Илья воспользовался этим мгновенно, проталкивая пальцы глубоко, до самого горла, заставляя пробовать. Их. Это было грязно. Пошло. Запретно под всеми существующими статьями. Почему же он не сопротивлялся? Почему язык сам обвивал чужие пальцы, втягивал, обсасывал, требуя добавки? — Вот так, детка, — Илья надавил на корень языка, перекрывая любые попытки говорить. — Проглоти. Молодец. Пальцы двигались ритмично, давя, растягивая, и слюна текла по подбородку, а Шейн смотрел в эти горящие безумным огнём глаза и облизывал. Снова и снова. Пока не начинало сводить челюсть. Илья делал это до тех пор, пока Шейн не переставал различать, где его воля, а где приказ. Пока облизывание не становилось естественным, как дыхание. Не потому что надо. Не потому что Илья велел. А потому что хотелось. До ломоты в зубах, до спазмов в горле, до потери пульса. Мысль пришла запоздало, но оттого не менее сокрушительная: Шейн любил это. Любил чувствовать пальцы во рту, любил давление на язык, любил этот терпкий, горьковато-солёный вкус, от которого мир схлопывался до точки. Губы сами смыкались вокруг чужой кожи, язык обводил костяшки, втягивал глубже, массировал подушечки, и где-то в грудной клетке разгорался жар — неправильный, постыдный, но такой охуенно правильный. Он засасывал пальцы Ильи так жадно, будто от этого зависело его существование. Будто это единственное, что могло утолить этот внезапный, дикий голод, проснувшийся где-то в самых тёмных закоулках души. Оральная фиксация — термин всплыл откуда-то из глубин памяти. Шейн читал об этом в каких-то статьях, листал на досуге, посмеиваясь над терминами. А теперь понимал: это про него. Про то, как он облизывает чужие пальцы, прикусывает подушечки, втягивает щёки, создавая вакуум. Про то, как от каждого движения языка по шершавой коже по позвоночнику бегут табуны мурашек. Про то, как рот становится самым эрогенным местом на теле. Илья смотрел на это с абсолютным, первобытным удовлетворением самца, дорвавшегося до запретного. — Господи, Холландер, — выдохнул он, и в голосе мешались удивление и обжигающая похоть. — Ты хоть понимаешь, насколько это… горячо? Шейн мычал что-то нечленораздельное, не в силах остановиться. Ему нравилось, как пахнут пальцы Ильи — потом, спермой, им самим. Нравилось, как давят на корень языка, вызывая рвотный рефлекс, который он сглатывал и просил ещё. Нравилась слюна, текущая по подбородку, которую он даже не думал вытирать. Он кайфовал. Впервые за долгое время — по-настоящему, без оглядки, без контроля. Илья, кажется, понимал это. Смотрел в его затуманенные, влажные глаза и видел там то, от чего его собственная грудь вздымалась чаще, а член дёргался в поисках продолжения. — Хватит, — наконец выдохнул он, но не потому что хотел остановиться. Просто если это продлится ещё минуту, они оба рухнут здесь, на грязный асфальт. Он медленно вынул пальцы, и Шейн почти заскулил от потери — такой острой, такой физической, что захотелось ударить. Но Илья тут же прижался к его губам своими — коротким, сбитым поцелуем. — Пошли. — Куда? — голос Шейна был чужим, хриплым, смазанным, будто он не пользовался им несколько лет. — Ко мне, — просто ответил Илья, ловко застёгивая его джинсы и приводя в порядок собственную одежду. — Братство в двух шагах. Ты в таком состоянии до своей общаги не дойдёшь. Шейн хотел возразить. Хотел сказать, что он в порядке, что сам справится, что не нуждается в няньках. Но когда он сделал первый шаг, ноги подкосились, и мир качнулся, готовый опрокинуться. Илья подхватил его под локоть, усмехаясь той самой наглой усмешкой. — Тише, Холландер. Просто пойдем. Они вышли из переулка. Ночной парк встретил их влажной тишиной и редкими фонарями, разгоняющими темноту жёлтыми кругами. Шейн шёл, чувствуя, как с каждым шагом реальность возвращается — кусками, осколками, неохотно, будто нехотя выпуская его из своих объятий. Но рядом было тёплое плечо Ильи. Рука, сжимающая его запястье так, будто он боялся, что Шейн растворится в этой ночи. Они пересекли пустую улицу, прошли мимо тёмных витрин. Вдалеке светились окна кампуса, но братство «Рэйдерс» было ближе — трёхэтажное здание с тёмным фасадом и горящим крыльцом, где обычно курили местные, но сегодня, по счастливой случайности, не было ни души. Илья повёл его чёрным ходом — мимо камеры, которая давно не работала, через узкий коридор, заставленный коробками, вверх по лестнице, которая пахла сыростью и чьей-то травкой. Шейн даже не пытался запомнить дорогу. Ему было плевать. Он чувствовал только ладонь Ильи на своём запястье и гул крови в ушах, заглушающий все остальные звуки. Комната Ильи оказалась маленькой, заваленной вещами, с разбросанными носками, гитарой в углу и плакатами на стенах. Но главное — она пахла им. Он замер на пороге, оглядываясь, и вдруг с кристальной ясностью осознал, где находится. В логове врага. В сердце территории «Рэйдерс». В спальне человека, которого должен был ненавидеть. Враг щёлкнул замком, повернулся и посмотрел на него. Взгляд тяжёлый, тёмный, с искрами того самого пожара, который уже успел спалить дотла все Шейновы барьеры. — Ну что, Холландер, — голос низкий, с хрипотцой, режущей по нервам, как лезвие. — Добро пожаловать. Шейн смотрел в ответ. Взгляд цеплялся за детали: разбитую губу, растрёпанные кудри, липкие разводы на шее — свидетельства того, что только что произошло. За глаза, в которых не осталось ни капли обычной наглости. Только голод и что-то ещё. Что-то, чему Шейн боялся дать название. — Розанов, — выдохнул он, собираясь сказать что-то важное. Что-то, что могло бы объяснить, или разрушить, или спасти. — Тш-ш-ш, — Илья прижал палец к его губам. Тот самый палец, который только что был у Шейна во рту. — Ни слова. И Шейн послушно замолчал. Потому что пальцы Илья снова касались его губ, слегка надавливая, поглаживая, дразня. А он так любил это. Любил до дрожи, до спазмов внизу живота, до забытья. Глава братства «Вояжерс» стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Они казались лишними, чужими, всё ещё помнящими жар чужого тела. Взгляд метался по стенам, пытаясь зацепиться за что-то знакомое, безопасное — и не находил. Плакаты. «Metallica», «Rammstein», какие-то рок-группы, названий которых Шейн не знал. Гитара в углу — старая, поцарапанная, с отбитым грифом, но ухоженная. Стопки книг под окном — потрёпанные корешки, закладки из случайных бумажек. На столе — открытый ноутбук, кружка, разбросанные конспекты. Чей-то чужой, живой, настоящий мир. Мир Ильи. Который отошел от него и теперь возился у шкафа — спиной к нему, широкие лопатки двигались под тонкой тканью футболки, кудри всё ещё влажные после переулка, и Шейн поймал себя на том, что смотрит. Просто смотрит, не в силах отвести взгляд. А потом он увидел дверь. Маленькая, белая, почти незаметная в углу, прикрытая чьей-то толстовкой, висящей на крючке. Шейн моргнул, не сразу поняв, что это. Дверь. В ванную. У него в комнате в «Вояжерс» не было двери в ванную. У него вообще не было своей ванной. Только общий душ на этаже — вечно сырой, с ржавыми подтёками на кафеле, с чужими волосами в сливе и звуками чужих голосов за тонкой перегородкой. Он привык. Научился ходить туда рано утром, когда все спали, или поздно ночью, когда возвращался с тренировок. Научился терпеть холодную воду, если кто-то успел слить горячую. Научился не обращать внимания. Он обернулся. Илья всё ещё стоял у шкафа, теперь уже вытаскивая что-то с верхней полки — тёмную ткань, кажется, полотенце. Розанов повернулся и столкнулся взглядом с Шейном. Секунда. Две. Тишина. Илья кивнул на дверь. — Там душ, — сказал просто, будто это было в порядке вещей. Будто Шейн был здесь сто раз. — Пойдем. Шейн кивнул. Не потому что соглашался, а потому что горло перехватило. Он прошёл мимо Ильи, чувствуя спиной его взгляд, толкнул дверь и шагнул внутрь. Ванная оказалась крошечной — тесной до клаустрофобии. Унитаз, раковина, узкая душевая кабина, втиснутая в угол с таким расчётом, что развернуться в ней можно было только прижавшись к стенке. Кафель на полу — старый, местами треснувший, с тёмными разводами в швах. На стене — мутное зеркало, под ним — полочка с бритвой, гелем для душа и чьим-то шампунем. На двери висело одно полотенце — тёмно-синее, махровое. Одно. Сзади скрипнула дверь. Илья вошёл, не спрашивая. Просто шагнул через порог, и ванная сразу стала ещё теснее — они стояли почти вплотную, и Шейн чувствовал жар его тела даже сквозь воздух. — Снимай, — голос низкий, спокойный. Шейн послушно стянул футболку — ту самую, что была на нём в переулке, грязную, мятую, с разводами на животе. Илья взял её, даже не глядя, сунул в пластиковый пакет, который достал откуда-то из-за двери. Следом полетели джинсы. Шейн расстегнул их, стянул вместе с боксерами, стараясь ни о чем не думать. Ни о чем. Только об Илье, который смотрел. Спокойно, тяжело, с той самой тёмной нежностью, от которой у Шейна подкашивались колени. Потом он отвернулся, стягивая через голову свою футболку. Шейн смотрел, как двигаются мышцы на его спине. Как перекатываются лопатки. Как на пояснице темнеет полоска волос, уходящая под резинку боксеров. Он смотрел — и не мог остановиться. Илья повернулся к нему, и Шейн дёрнулся, пойманный с поличным. Но Илья ничего не сказал. Только шагнул в душевую кабину, отодвигая прозрачную дверцу, и потянул Шейна за собой. Вода полилась сразу — тёплая, потом горячая, обжигающая, смывающая липкость с кожи. Пар заполнил кабину, оседая на стенах каплями, делая мир за пределами этого крошечного пространства размытым и неважным. Шейн стоял под водой, закрыв глаза, чувствуя, как расслабляются мышцы. Как уходит напряжение. Как внутри тает последний лёд. А потом он почувствовал руки. Ладони Ильи легли ему на плечи — тёплые, скользкие от геля, — и Шейн вздрогнул. Открыл глаза. Илья стоял напротив. Вода стекала по его лицу, по тёмным кудрям, прилипшим ко лбу, по груди, по животу, по бёдрам. Шейн смотрел — и проигрывал. Снова. Как тогда, в переулке. Как всегда, когда дело касалось Ильи. Он смотрел, как двигаются его руки — медленно, бережно, с пугающей нежностью. Как они скользят по его шее, по ключицам, по груди. Как смывают грязь, пот и кровь, будто стирают всё, что было до. Шейна колотило. Мелко, противно, неудержимо. Не от холода. От этого. Илья молчал. Шейн молчал. Только вода шумела, заполняя тишину. Пальцы Ильи добрались до его живота, огибая синяки, которых Шейн даже не замечал. Провели по бокам, по рёбрам, по спине. Шейн закрыл глаза, запрокинул голову, подставляя горло под воду — и под чужие ладони. Илья понял без слов. Он мыл его долго. Тщательно. С той особой, почти благоговейной аккуратностью, от которой внутри всё переворачивалось. Каждый сантиметр кожи — плечи, руки, грудь, живот. Ниже — осторожно, но уверенно, и Шейн закусил губу, чтобы не застонать. Потом пришла очередь волос. Пальцы Ильи зарылись в мокрые пряди, массируя кожу головы, взбивая пену. Шейн чувствовал, как по позвоночнику бегут мурашки — от затылка до самого копчика. Как напряжение уходит, сменяясь чем-то тёплым и тягучим. Как хочется мурлыкать, как кот, от этой ласки. Он открыл глаза. Илья смотрел на него. Вода стекала по его лицу, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни вызова — только то самое, чему Шейн боялся дать название. Шейн поднял руки. Он взял гель, выдавил на ладонь, вспенил и положил руки на грудь Ильи. Тот вздрогнул — едва заметно, но Шейн почувствовал. Прикрыл глаза на секунду, а когда открыл — в них плескалось что-то такое, от чего сердце пропускало удар. Шейн водил руками по его груди — медленно, изучая. Чувствовал, как под пальцами перекатываются мышцы, как бьётся пульс под ключицей, как напрягается пресс, когда он проводит ниже. Он мыл его так же тщательно, как Илья мыл его — не пропуская ни сантиметра. Плечи. Руки. Спина — Илья повернулся, позволяя, и Шейн провёл ладонями по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Кожа под пальцами была горячей, живой, дрожащей. Потом он потянулся к волосам. Кудри Ильи — мягкие, мокрые — путались в пальцах, когда Шейн намыливал их, массируя кожу головы. Илья выдохнул — шумно, с хрипом, — и от этого звука у Шейна внутри всё сжалось. Они стояли так под водой — близко, вплотную, — и мыли друг друга. Молча. В такт. Потом вода кончилась. Илья первым вышел из кабины, протянул Шейну полотенце — то самое, тёмно-синее. Взял себе второе — серое, с рваным краем. Они вытирались в тесной ванной, сталкиваясь плечами. Это было так просто. Так правильно. Так… что у Шейна снова перехватило горло. Илья открыл дверь, выпуская облако пара, и они вышли в комнату. Они вышли из ванной, и Шейн чувствовал себя так, будто с него содрали кожу. В прямом смысле. Илья смыл с него грязь, пот, кровь и остатки того вечера, но взамен оставил что-то другое. Что-то, от чего Шейн сейчас дрожал. Они стояли посреди комнаты в одних полотенцах. Влажные, разгоряченные после душа, с кожей, которая всё ещё помнила прикосновения друг друга. Полотенце Ильи сидело низко на бедрах, открывая взгляду дорожку светлых волос, уходящую вниз. Шейн смотрел и не мог отвести взгляд. Его собственное полотенце было замотано намертво — он боялся, что если ослабит хватку, то просто упадет. Или сделает что-то, о чем потом пожалеет. Или не пожалеет, что еще страшнее. — Садись, — Илья кивнул на кровать. — Я принесу одежду. Шейн сел. Послушно. Без вопросов. И сам испугался этой послушности. С каких пор он стал таким? С каких пор голос Ильи действует на него как команда, которую хочется выполнять? Не из страха — из чего-то другого. Из того самого чувства, которое заставило его разжать губы и принять пальцы Ильи в рот. Мысль об этом отозвалась дрожью где-то внизу живота. Шейн сжал край полотенца и закусил губу. Илья возился у шкафа, спиной к нему. Вода ещё стекала по его кудрям, капая на широкие плечи. Шейн смотрел, как двигаются мышцы под кожей, как перекатываются лопатки, как полотенце опасно сползает ниже с каждым движением. Он хотел прикоснуться. Боже, как он хотел прикоснуться. Провести языком по влажной коже. Попробовать на вкус капли воды. Опуститься на колени и… Шейн зажмурился, прогоняя картинку. Но она не уходила. Она пульсировала где-то в затылке, раз за разом прокручивая одно и то же: его губы на члене Ильи. Его рот, полный чужой плоти. Его язык, обводящий член. Это было неправильно. Постыдно. И чертовски возбуждающе. — Лови. Илья обернулся и бросил в него свертком с одеждой. Шейн поймал, но не сразу — рефлексы подвели. Всё подводило сегодня. — Одевайся, — Илья улыбнулся краешком губ. — Или можешь не одеваться. Я не против. Шейн почувствовал, как краснеет. Он, капитан «Вояжерс», главный враг «Рэйдерс», парень Роуз Лэндри — краснел, как школьница, от одной фразы. — Заткнись, — буркнул он, разворачивая одежду. Футболка Ильи. Большая, мягкая, тёмная. Она пахла им — тем самым гелем для душа, табаком и чем-то ещё, чему Шейн не мог подобрать названия. Он прижал её к лицу, делая вид, что просто смотрит, но на самом деле вдыхая. Глубоко. Жадно. — Нравится запах? — голос Ильи раздался слишком близко. Шейн дёрнулся и открыл глаза. Илья стоял прямо перед ним, тоже в полотенце, и смотрел сверху вниз с этой своей наглой усмешкой. — Я… — Шейн сглотнул. — Нет. — Врёшь, — Илья наклонился, опираясь руками о кровать по бокам от бёдер Шейна. — Ты нюхал мою футболку. И в ванной ты меня нюхал. Когда я мыл тебя, ты втягивал воздух у моей шеи. — Неправда. — Правда, — Илья склонил голову набок, и его кудри упали на лицо. — Тебе нравится мой запах. Нравится мой вкус. Шейн молчал. Потому что это была правда. Чистая, голая, унизительная правда. — Тебе нравится чувствовать меня во рту, да? — продолжал Илья, его голос стал ниже, хриплее. — Нравится давление. — Заткнись, — выдохнул Шейн, но это прозвучало жалко. Почти как просьба. — И тебе нравится, когда я говорю, что делать, — Илья прищурился. — Я видел, как ты реагировал на мои приказы. Ты становился твёрже. Кончил сильнее. Шейн зажмурился, пытаясь заблокировать этот голос, эти слова. Но они проникали под кожу, разбегались мурашками, сворачивались в животе тугим узлом. — Открой глаза, — приказал Илья. Шейн открыл. Мгновенно. Без раздумий. — Вот так, — Илья улыбнулся, но улыбка была другой — не насмешливой, а почти нежной. — Посмотри на меня. Шейн смотрел. В эти голубые, бездонные глаза. В эти губы, которые только что говорили такие постыдные вещи. В это лицо, которое снилось ему последние недели. — Ты будешь моим, Холландер, — тихо сказал Илья. — Можешь отрицать сколько угодно. Можешь убегать. Можешь ненавидеть меня. Но ты будешь моим. Твоё тело знает это. Твой рот знает это. Твоя задница знает это, — он провёл пальцем по щеке Шейна, очертил линию челюсти, остановился на губах. — И эти губы тоже знают. Шейн смотрел на его палец. Всего один палец, лежащий на его нижней губе. И мир схлопнулся до этой точки. Он хотел. Боже, как он хотел. Он приоткрыл губы. Чуть-чуть. На миллиметр. Этого хватило, чтобы кончик пальца Ильи скользнул внутрь. Шейн застонал. Этот звук вырвался сам — низкий, гортанный, полный такого откровенного желания, что Шейн испугался. Но Илья не дал ему испугаться. Он надавил сильнее, проникая глубже, и Шейн послушно раскрыл рот шире, принимая его палец. Язык сам обвил чужую кожу. Губы сомкнулись, втягивая. Щёки ввалились, создавая вакуум. Шейн сосал палец Ильи так, будто от этого зависела его жизнь. — Господи, — выдохнул Илья. — Ты просто создан для этого. Шейн мычал что-то нечленораздельное, не в силах остановиться. Слюна потекла по подбородку, но ему было плевать. Он хотел только одного — чувствовать. Давление. Вкус. Запах. Контроль, который Илья брал над ним каждым движением. Второй палец присоединился к первому. Шейн принял и его. Раскрыл рот шире, расслабил горло, позволил проникнуть глубже. К горлу подступил рвотный позыв, но он сглотнул его и продолжил сосать. Ему нравилось это. Нравилось давиться. Нравилось чувствовать, как пальцы упираются в корень языка, вызывая спазмы, которые он с трудом подавлял. Нравилось, что Илья смотрит на это с таким голодом в глазах. — Хватит, — наконец сказал Илья, но голос его дрожал. — Если ты продолжишь, я кончу прямо здесь, даже не прикасаясь к себе. Он вынул пальцы, и Шейн почти заскулил от потери. Почему-то это было хуже, чем когда Илья вышел из него в переулке. Потому что сейчас он делал это добровольно. Сейчас он хотел этого. Просил об этом каждым движением языка. Илья схватил его за затылок и прижался к его губам. Поцелуй был солёным от слёз, которые Шейн даже не заметил, и сладким от чего-то ещё. Илья целовал его жадно, глубоко, проникая языком в самый рот, обводя нёбо, сталкиваясь с его языком. Шейн отвечал так же отчаянно, вцепившись в его плечи, прижимаясь всем телом. Полотенце Ильи сползло. Шейн чувствовал его член — твёрдый, горячий, упирающийся ему в бедро. Своё собственное возбуждение он тоже чувствовал — болезненное, почти невыносимое. — Я хочу… — выдохнул Шейн в перерыве между поцелуями. — Я хочу… — Чего ты хочешь? — Илья отстранился, глядя ему в глаза. — Скажи. Шейн сглотнул. Слова застревали в горле. Это было слишком постыдно. Слишком откровенно. Слишком… правильно. — Скажи, — повторил Илья. — Я хочу услышать. — Я хочу… — Шейн закрыл глаза. — Хочу твой член. В рот. Тишина. Секунда. Две. Шейн боялся открыть глаза. — Посмотри на меня, — приказал Илья. Шейн открыл. Илья смотрел на него так, будто видел впервые. Будто Шейн был самым прекрасным зрелищем в его жизни. — Встань на колени, — тихо сказал Илья. И Шейн встал. Он опустился на колени перед кроватью, перед Ильей, и это было самое правильное, что он делал за последние годы. Полотенце распахнулось, но ему было плевать. Он смотрел на член Ильи — такой близкий, такой манящий, с блестящей каплей на головке — и чувствовал, как рот наполняется слюной. Илья взял себя в руку, провёл по стволу раз, другой, глядя на Шейна сверху вниз. — Открой рот, — приказал он. Шейн открыл. Широко. Насколько мог. Илья поднёс член к его губам, провёл головкой по нижней губе, размазывая предэякулят. Шейн застонал, не в силах сдержаться. — Пожалуйста, — выдохнул Шейн. — Пожалуйста, Илья. — Пожалуйста, что? — Дай мне. Я хочу… Слова лились сами, грязные, постыдные, такие правильные. Шейн уже не пытался их остановить. Илья надавил, и член вошёл в его рот. Медленно. Дюйм за дюймом. Шейн расслаблял челюсти, открывал горло, принимал его так глубоко, как только мог. Влажная плоть скользнула по языку, по нёбу, упираясь в заднюю стенку горла. Шейн застонал, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. Ему было хорошо. Так хорошо, что хотелось умереть и не останавливаться. — Смотри на меня, — приказал Илья. Шейн поднял глаза. Илья смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было всё — похоть, нежность, собственничество и что-то ещё. Что-то, чему Шейн боялся дать название. Илья начал двигаться. Медленно, плавно, трахая его рот, но не грубо — почти нежно. Шейн позволял всё. Расслаблял горло, давал проникнуть глубже, давился и сглатывал спазмы. Слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами, и ему было всё равно. Он чувствовал себя живым. Впервые за долгое время — по-настоящему живым. — Ты так хорошо справляешься, — голос Ильи был хриплым, срывающимся. — Такой молодец. Мой хороший. Похвала ударила под дых сильнее любого приказа. Шейн застонал громче, задвигался активнее, насаживаясь ртом на член глубже, быстрее. Ему нужно было больше. Больше этого голоса. Больше этих слов. Больше одобрения. — Вот так, малыш. Да. Принимай меня. Ты так чертовски хорош. И вдруг рука Ильи вцепилась в его волосы. Не нежно — жёстко, собственнически, сжимая пряди у самого затылка. Он потянул, заставляя Шейна запрокинуть голову, и член вошёл ещё глубже — до самого горла, до спазма. Шейн задохнулся, закашлялся, но Илья не отпустил. Он держал его за волосы мёртвой хваткой, контролируя каждое движение, задавая ритм. — Вот так, — выдохнул Илья сверху. — Ты любишь это, да? Любишь, когда я держу тебя вот так? Шейн не мог ответить. Только мычал, чувствуя, как слёзы текут ещё сильнее, как член Ильи вбивается в его горло, как боль от волос смешивается с невыносимым удовольствием. Илья дёрнул за волосы сильнее, и Шейн застонал так громко, как только позволял занятый рот. Да. Да, он любил это. Любил каждую секунду. Илья кончил с хриплым стоном, заливая его рот горячей спермой. Шейн глотал. Жадно, торопливо, боясь упустить хоть каплю. Это было солёное, горьковатое, такое нужное. Он облизал головку, собирая остатки, и только тогда Илья отпустил его волосы. Шейн рухнул на пол, тяжело дыша, чувствуя, как дрожит каждая мышца. Его член стоял каменным, умоляя о внимании, но он даже не прикоснулся к нему. — На кровать, — приказал Илья, и Шейн послушно перебрался на постель, лёжа на спине, глядя в потолок и пытаясь отдышаться. — Ты не кончил, — заметил Илья, и перевернулся, нависая над ним, и вдруг начал сползать вниз. Шейн не сразу понял, что происходит. А когда понял — глаза расширились. — Что ты… — Тш-ш-ш, — Илья прижал палец к его губам. — Теперь моя очередь. И он взял член Шейна в рот. Шейн задохнулся. Это было слишком. Слишком много. Горячий влажный рот Ильи на его коже, язык, скользящий по стволу и дразнящий головку. Шейн выгнулся дугой, вцепившись в простыни. — Боже… Илья… Илья не останавливался. Он работал ртом умело, глубоко, с той же уверенностью, с какой делал всё остальное. Но этого ему было мало. — Помоги мне, — сказал Розанов, оторвавшись от него, и поднёс руку к его лицу.— Сделай их мокрыми. Шейн смотрел на его пальцы — длинные, с выступающими венами на тыльной стороне ладони. Он приподнялся на локтях, взял запястье Ильи свободной рукой и поднёс его пальцы к губам. Медленно. Очень медленно он провёл языком по подушечкам, кайфуя от ощущения чужой кожи на языке. Илья вновь насадился на его член, но его голубые глаза смотрели на него снизу вверх. Шейн облизал указательный палец от основания до кончика, уделяя особое внимание подушечке, обводя её языком по кругу. Потом взял в рот, втягивая щёки, создавая вакуум, посасывая медленно и глубоко. Вынул с влажным хлюпающим звуком и перешёл к среднему. То же самое. Медленно. Тщательно. Смакуя каждое движение языка, каждое прикосновение к чувствительной коже. Слюна текла по пальцам, но Шейну было плевать. Он облизывал каждый палец по отдельности, а потом взял сразу два в рот, заставляя себя раскрыть челюсть шире, принять их глубже. Двигая головой вперёд-назад, имитируя то, что делал Илья с его членом. Он смотрел на Илью, не отрывая взгляда, и видел, как темнеют его глаза, как раздуваются ноздри, как напрягаются мышцы на шее. — Господи, — выдохнул Илья, отрываясь от своего занятия. — Ты меня просто убиваешь. Шейн замычал в ответ, вибрацией отдаваясь в чужих пальцах. Он сосал их жадно, глубоко, давясь и сглатывая рвотные позывы, потому что ему нравилось это чувство — давления, наполненности, контроля, который Илья отдавал ему в этот момент. Только когда пальцы стали влажными настолько, что слюна стекала по запястью, он отпустил их. Облизнул губы, глядя на Илью затуманенным взглядом. — Хорошо, — голос Ильи сел до хрипа. — Очень хорошо. Он опустил руку вниз, и Шейн почувствовал холодный, влажный палец у своего входа. — Тш-ш-ш, — выдохнул Илья, отрываясь от его члена. — Расслабься. Я не сделаю больно. Шейн заставил себя расслабиться. Он доверял Илье. Как бы безумно это ни звучало — доверял. Палец вошёл медленно. Шейн зашипел от непривычного ощущения — растяжения, давления, чего-то инородного внутри. Но Илья не останавливался. Он двигал пальцем плавно, аккуратно, одновременно снова беря член Шейна в рот. Ощущения смешались в какой-то невозможный коктейль. Рот Ильи на члене, палец внутри — и вдруг он нажал на что-то, чего Шейн никогда раньше не чувствовал. — Блядь. Бля-я-дь! — Шейн выгнулся, в глазах потемнело. Илья замер. А потом нажал снова. — Вот оно, — промычал он, не вынимая член изо рта. Шейн потерял контроль. Он стонал — он, который никогда не позволял себе лишнего звука, — стонал так громко, пока Илья водил пальцем по этой точке, поглаживая, дразня, сводя с ума. Второй палец присоединился к первому, растягивая его, находя ту же точку, надавливая синхронно с движением рта. — Илья… Илья, я… я не могу…- простонал Шейн и его толчки становятся звериными, он с остервенением начал вбиваться в рот Ильи. Розанов же царапает своими тупыми ногтями по его соску, сжимая ствол около его кончика. И это нехитрое действо приводит Шейна к кульминации. Он издает протяжный хрип, а его сперма вырывается на язык и в горло. Соленый вкус задерживается у Ильи во рту и образует непонятное нечто на натруженных губах. Розанов продолжает сосать и глотает каждую каплю, даже когда член Шейна истощается, и тот еще несколько раз двигает бедрами, продлевая ощущения. — Я… черт. Прости что не предупредил, — хрипит Шейн и дважды моргает, широко раскрыв глаза. Илья выпускает изо рта его член с хлюпающим звуком и не может удержаться, чтобы не подразнить скрытое отверстие языком, прежде чем встать и схватить его за челюсть. — Только ты мог извинится за это, Холландер, — выдыхает сокрушенно Ильи и его губы прижимаются к губам Шейна, и тот без малейшего колебания позволяет целовать себя, поглаживая язык Ильи своим, пробуя себя с его рта. Руки Шейна обхватывают спину Ильи, ладонь поднимается к голове, и он гладит его волосы, медленно, чувственно. Шейн целуется, проникая глубоко и яростно. Илья отрывает свой рот от его, и Шейну приходится физически удерживать себя от того, чтобы не погнаться за его языком и не прижать его к своему. Губы горели, требуя продолжения, требуя снова чувствовать это тепло, этот вкус, это влажное скольжение, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. Илья в последний раз оттягивает нижнюю губу Шейна, прежде чем отпустить ее и оттолкнуться, чтобы встать, а его палец дразнит сосок Шейна по пути — легкое, мимолетное касание, от которого по позвоночнику пробегает табун мурашек. — Я быстро, детка. Шейн поворачивает голову в сторону, наблюдая за тем, как напрягаются мышцы спины Ильи, как путаются его волосы от того, как сильно Шейн дергал и сжимал в кулаке эти пряди всего несколько минут назад. Где-то в центре груди у Шейна болит. Ноет. Тянет. Почему, черт возьми, Илья так красив и почему Шейна… так тянет к нему? Почему от одного его вида подкашиваются колени, а рот наполняется слюной в предвкушении? Почему хочется снова опуститься на колени, снова чувствовать его пальцы во рту, снова подчиняться каждому слову, каждому приказу? Разве он не должен быть сломлен? Разве после всего, что случилось, он не должен чувствовать стыд, отвращение, желание смыть с себя эти прикосновения? Вместо этого он хочет ещё. Несколько секунд Шейн смотрит на белый потолок, пытаясь поймать ускользающее дыхание. В комнате тихо, только слышно, как Илья возится в ванной — шум воды, звон чего-то стеклянного. Шейн вдыхает запах, пропитавший простыни: их запах, смешанный — гель для душа, пот, секс, Илья. Илья.Илья.Илья. Он закрывает глаза и проваливается в воспоминание: пальцы Ильи у его губ. То, как он облизывал их. Как давился, принимая глубже, и сглатывал рвотные позывы, потому что это было нужно. Потому что хотелось. До ломоты в зубах, до спазмов в горле, до потери пульса. Он любил это. Любил каждую секунду. Илья приказывал — он подчинялся. Илья тянул за волосы — он стонал громче. Илья говорил, какой он молодец — и внутри разливался жар, горячее любой спермы. А потом, как удар под дых, — Роуз. Ее лицо всплывает перед глазами. Ее улыбка. Ее руки, обвивающие его шею. Ее голос, шепчущий: «Я так тебя люблю, Шейн». Он изменял ей. Не просто изменял — он стоял на коленях перед другим мужчиной и умолял взять его в рот. Он кончал от чужих пальцев внутри. Он глотал чужую сперму и просил добавки. Что она сделала не так? Почему он оказался здесь, в постели врага, вместо того чтобы быть с ней? Роуз хорошая. Правильная. Безопасная. Она ничего не требовала, ничего не ломала, ничего не будила в нем. Может быть, в этом и проблема? Мысль грязная, предательская, и Шейн гонит ее прочь. Дымка удовольствия начинает рассеиваться, и Шейн моргает, прогоняя смятение. Трезвеет. Возвращается в реальность. Он в комнате Ильи. В логове врага. Глава «Рэйдерс» сейчас в ванной, а он, капитан «Вояжерс», парень Роуз Лэндри, лежит на его кровати голый и мечтает только об одном — чтобы Илья вернулся и снова приказал ему встать на колени. Что он делает? Что, черт возьми, он делает? Шейн садится на кровати, чувствуя, как внутри разрастается липкий, тошнотворный страх. Не перед Ильей — перед самим собой. Перед тем, кем он становится в его руках. Перед тем, как легко он сдаётся, как тает, как теряет контроль, который выстраивал годами. И вдруг — грохот откуда-то снизу, приглушенный расстоянием, но отчетливый. А следом — голоса, шум, чей-то пьяный крик. В коридоре топают ноги, кто-то орет: — Розанов! Илья, блять, выходи! Там этот придурок с третьего этажа опять буянит, стекло разбил, Дэна сильно порезало! Копы едут и скорая! Давай быстрее! Илья вылетает из ванной — полотенце всё так же на бедрах, волосы мокрые, на лице раздражение пополам с усталостью. — Твою мать, — выдыхает он, глядя на дверь. Потом переводит взгляд на Шейна, и в глазах — сожаление и что-то такое тёплое, от чего у Шейна сердце пропускает удар. Он сомневается. Тянет время. — Мне надо… Блядь. Я быстро, ладно? Ты подождешь? Он смотрит на Шейна, и в этом взгляде столько надежды, столько собственнической нежности, что Шейну хочется провалиться сквозь землю. — Подожду, — слышит он свой голос. Чужой, механический, предательский. Илья кивает, быстро натягивает джинсы, хватает футболку и наклоняется к нему, чтобы поцеловать его в голое плечо, а потом вылетает за дверь, бросив напоследок: — Я скоро. Не уходи. Щелчок замка. Тишина. Шейн сидит на кровати, сжимая край полотенца побелевшими пальцами, и смотрит на закрытую дверь. В ушах пульсирует: «Не уходи. Не уходи. Не уходи». А потом его накрывает. Озарение приходит не как вспышка — как ледяная волна, вышибающая воздух из легких. Что он делает? Он, Шейн Холландер, капитан «Вояжерс», главный враг «Рэйдерс», парень Роуз Лэндри, человек, который всю жизнь строил себя — контролирующего, собранного, неприступного, — лежит в кровати своего злейшего врага, в одних полотенцах, и ждет когда тот вернется, чтобы снова встать перед ним на колени. Он сосал его член. Глотал его сперму. Просил добавки. Позволял тянуть себя за волосы и трахать свой рот. И ему это нравилось. Нравилось до потери пульса, до дрожи, до умопомрачения. А Роуз? Роуз, которая ждет его, доверяет ему, любит его? Что он скажет ей завтра? Как посмотрит в глаза? Мысль о ней обжигает стыдом, но этого стыда почему-то недостаточно, чтобы перехотеть. Чтобы перестать хотеть вернуться. А Илья? Что Илья? Для него это игра. Охота. Способ потешить самолюбие — трахнуть капитана вражеского братства, сломать его, сделать своим трофеем. Шейна захлестывает ледяная волна страха. Не того, от которого бегут мурашки, — того, от которого останавливается сердце. Трофей. Он будет очередным трофеем Ильи. Победой, о которой будут шептаться в курилках. Историей, которую Илья расскажет своим друзьям, похлопывая по плечу. А утром? Утром Шейн выйдет из этой комнаты. И пройдет через строй. Он слышал эти истории. Каждый в кампусе слышал. Девушки, которые остаются на ночь в братствах, наутро проходят через унизительный ритуал — их провожают взглядами, ухмылками, грязными шуточками. Иногда хуже. Иногда руки тянутся, пальцы щипают, голоса шепчут гадости. И никто не заступится, потому что это традиция. Потому что она сама пришла. Сама легла в постель. Сама напросилась. Шейну никогда не было дела до этих историй. Мало ли кто с кем спит. Но сейчас, в этой комнате, в этом чужом мире, его накрывает с головой. Он будет не просто трофеем. Он будет трофеем-мужчиной. Трофеем-врагом. Трофеем-капитаном. Его унижение будут смаковать вдвойне. Картинка вспыхивает перед глазами, яркая, как вспышка: он выходит из комнаты Ильи на рассвете, в мятой одежде, с опухшими губами, с запахом секса на коже. А в коридоре — они. Члены «Рэйдерс». Сидят на диванах, пьют пиво, смотрят. И ухмыляются. — Смотрите-ка, Холландер у нас заночевал. — И как тебе наш капитан, Холзи? — Розанов, говорят, не только на льду забивает. Смех. Пошлые жесты. Чьи-то руки, тянущиеся, чтобы хлопнуть по заду, чтобы дернуть за край футболки. И Илья. Илья, который будет стоять рядом и молчать. Потому что это традиция. Потому что так заведено. Потому что Шейн для него — просто очередная ночь, очередной трофей на стене. Шейна едва не выворачивает от этой картинки. Он вскакивает с кровати, и ноги едва держат его. Полотенце падает на пол, но он даже не смотрит. Его взгляд мечется по комнате в поисках одежды. Но одежды нет. Только то, во что Илья переодел его после душа — его футболка, его штаны. Шейн смотрит на них, и в груди снова вспыхивает тот самый жар. Футболка Ильи — большая, мягкая, тёмная. Она пахнет им. Гелем для душа, табаком, чем-то неуловимым, что теперь навсегда впечаталось в память. Он берет ее в руки. Секунду держит, вдыхая запах. Предательская часть его хочет остаться в ней, зарыться лицом и ждать, пока Илья вернется. Но другая часть — та, что еще держится за остатки гордости, — заставляет натянуть ее через голову. Футболка Ильи на нем. Чужая, пахнущая им, обнимающая тело мягкой тканью. Штаны Ильи, которые пришлось затянуть на поясе, потому что они велики. Он оделся в него. В прямом смысле. И от этого становится еще больнее. Он хватает свою грязную одежду — ту, что была на нем в переулке, — комкает ее в охапку и бежит к двери. Руками. Ногами. Всем телом. Прочь. Он выскальзывает в коридор — пусто, все внизу, там, где пьяный дебошир и разбитое стекло — и несется к черной лестнице, перепрыгивая через ступени. В голове пустота. Только одно: бежать. Бежать, пока Илья не вернулся. Бежать, пока он снова не посмотрел в эти глаза и не забыл, как дышать. Черный ход. Улица. Ночь. Шейн бежит через парк, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, обдирая ладони о ветки. В груди горит. В горле стоит ком. Холодный ночной воздух обжигает легкие, но он не останавливается. Он добегает до своего братства, влетает в комнату, запирает дверь и сползает по ней на пол. Сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть. Дыхание рваное, поверхностное. В ушах все еще звучит этот голос: «Не уходи». Он сидит на холодном полу, сжимая голову руками, и пытается не думать. Не думать о том, как пахнет Илья. Какой у него вкус. Как он смотрит. Как приказывает. Как хвалит. Не думать о том, как его пальцы входили в рот, давили на язык, вызывали спазмы, которые он сглатывал, потому что хотел ещё. Не думать о том, что на нем его одежда. Что он пахнет им. Что этот запах теперь везде — на коже, в волосах, на губах. Не думать о Роуз. Особенно о Роуз. Потому что каждый раз, когда он вспоминает ее лица, что она сделала не так? Почему он с ней никогда не чувствовал и десятой доли того, что чувствовал сегодня ночью? И от этого стыдно еще сильнее. *** До утра Шейн не смог уснуть. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждое слово. Пальцы Ильи у его губ. Давление на язык. Рвотные позывы, которые он сглатывал, потому что хотел ещё. «Ты так хорошо справляешься. Мой хороший». Похвала, от которой внутри всё плавилось. Рука в волосах — жесткая, собственническая, тянущая, заставляющая подчиниться. «Ты любишь это, да? Любишь, когда я держу тебя вот так?» Да. Да. Да. Шейн зажмуривается и кусает подушку, чтобы не закричать. Как он мог? Как он мог так легко сломаться? Так быстро сдаться? Так отчаянно захотеть? Он вспоминает, как смотрел на Илью в ванной. Как втягивал воздух у его шеи, делая вид, что просто стоит рядом. Как прижимал к лицу его футболку, вдыхая запах — ту самую, что сейчас на нем. Он вспоминает, как сосал его пальцы перед тем, как тот вошел в него. Как смачивал их слюной, долго, тщательно, смакуя каждое движение языка. Как держал их во рту, давясь и сглатывая, чувствуя, как член Ильи твердеет от одного только вида. Как смотрел ему в глаза и видел там голод, от которого его собственный член становился каменным. Он вспоминает, как выгибался и кричал, чувствуя, как мир взрывается фейерверками. Боже. Боже. Шейн переворачивается на спину и смотрит в потолок. В голове пульсирует одна мысль, от которой хочется разбить что-нибудь вдребезги: Он мечтает вернуться. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Наперекор здравому смыслу, гордости, годам вражды, измене Роуз и той жизни, которую он строил. Он хочет снова встать перед Ильей на колени. Снова чувствовать его пальцы во рту. Снова слышать этот голос, приказывающий и хвалящий одновременно. Шейн закрывает глаза и чувствует, как по щеке ползет слеза. Он пропал. *** Утро после той ночи встретило Шейна серым, тяжёлым небом за окном и пульсирующей болью в висках. Он не спал. Вообще. Ни минуты. Таращился в потолок, прокручивая кадры — пальцы Ильи у его губ, его голос, его запах, въевшийся в кожу. Футболка Ильи всё ещё была на нём. Шейн смотрел на своё отражение в мутном зеркале комнаты и не узнавал себя. Глаза красные, под глазами тени, губы припухшие. И на нём — чужая одежда, пахнущая чужим телом, чужим гелем для душа, чужим табаком. Он пропах им насквозь. Телефон завибрировал. Роуз: «Кофе через полчаса? Надо поговорить до пар». Шейн выдохнул. Конечно, надо. Она всегда чувствовала, когда что-то не так. Или просто совпадение. Но он знал: этот разговор неизбежен. Он быстро принял душ — самый холодный, какой смог, — надел чистые джинсы, свою футболку. Свою. Не пахнущую Ильей. И всё равно, когда закрывал глаза, видел эти кудри, эту ухмылку, эти пальцы. Они встретились в маленькой кофейне у кампуса, где обычно брали кофе перед парами. Роуз уже сидела за столиком у окна — красивая, свежая, с идеальным макияжем и двумя стаканчиками американо. — Привет, — она улыбнулась, но улыбка была натянутой. — Выглядишь уставшим. — Не спал, — честно ответил Шейн, садясь напротив. — Тяжёлая ночь. Повисла пауза. Роуз помешивала кофе, не поднимая глаз. — Шейн… — начала она и запнулась. Потом подняла на него взгляд — внимательный, изучающий. — Что-то изменилось, да? Я чувствую. Не спрашивай как. Просто чувствую. Шейн молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он должен был сказать правду. Должен был признаться во всём — в измене, в Илье, в том, что с ним происходит. Но слова застревали, превращаясь в колючий ком. — Роуз… — выдохнул он. — Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ты… ты идеальная. Правда. — Но? — Но я не тот, кто тебе нужен. Роуз смотрела на него, и в её глазах медленно разгоралось понимание. Не боль — пока нет. Просто осознание. — Это из-за кого-то другого? — спросила она тихо. — Ты встретил кого-то? Шейн сглотнул. Правда жгла язык. Сказать «да» — значит открыть дверь, за которой слишком много вопросов. Кто? Как давно? Почему? А правда была такой, что он и сам не мог в неё поверить. — Дело не в «ком-то», — осторожно подбирал слова Шейн. — Дело во мне. Я… я запутался. Я думал, что у нас всё правильно. Что мы — правильная картинка. Но я не чувствую того, что должен чувствовать. И это несправедливо по отношению к тебе. Роуз молчала долго. Секунды растягивались в минуты. — Ты меня больше не любишь? — спросила она прямо. Шейн посмотрел ей в глаза. Красивые, карие, с искорками, которые всегда зажигались, когда она смотрела на него. Раньше он думал, что этого достаточно. Раньше он думал, что любовь — это именно так: тепло, уютно, правильно. — Я не знаю, — признался он честно. — Я не знаю, что я чувствую. Но ты заслуживаешь кого-то, кто будет знать. Кто будет уверен. Кто не будет сомневаться. Роуз кивнула. Медленно, словно принимая удар. — Знаешь, — тихо сказала она. — Я тоже это чувствовала. Что ты где-то не здесь. Что часть тебя — не со мной. Я думала, это просто стресс, учёба, хоккей… — Прости меня, — выдохнул Шейн. — За что? — она грустно усмехнулась. — За то, что не смог полюбить так, как я хотела? Это не преступление, Шейн. Это просто жизнь. Она протянула руку через столик и сжала его ладонь. Её пальцы были тёплыми, знакомыми. Шейн сжал их в ответ и почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я правда люблю тебя, — сказала Роуз. — По-настоящему. Поэтому я отпускаю. Потому что если ты несчастлив со мной — я не хочу быть причиной твоего несчастья. Шейн молчал. Потому что слова застряли где-то в груди, смешавшись с болью, стыдом и облегчением одновременно. — Мы… — начал он. — Мы останемся друзьями? — Роуз улыбнулась сквозь слёзы, которые всё-таки выступили на глазах. — Наверное. Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас мне нужно время. — Я понимаю. Она отпустила его руку, встала, поправила сумку на плече. На секунду замерла, глядя на него сверху вниз. — Я все еще люблю тебя, помни про это, — тихо сказала она. Шейн покачал головой, он не заслуживал ее. Нет. Она развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась, обернулась через плечо. — Кофе я оставляю тебе. Ты выглядишь так, будто он нужен тебе больше, чем мне. Дверь закрылась. Шейн сидел неподвижно, глядя на два стаканчика с остывающим американо. В груди было пусто и больно. И одновременно — легко. Он не сказал ей про Илью. Не сказал про измену. Может, это было трусостью. А может — милосердием. Она не заслуживала знать, что её парень кончал, глядя в глаза другому мужчине. Что он стоял на коленях и умолял взять его в рот. Что он пропах чужим запахом и хотел ещё. Она заслуживала уйти с достоинством. И она ушла. Шейн взял свой стаканчик, сделал глоток. Кофе был горьким. Как и правда о том, что теперь, когда последняя ниточка к «идеальной картинке» оборвалась, он остался один на один с собой. С собой — и с мыслями об Илье. *** Неделя. Первая неделя после той ночи прошла в тумане. Шейн ходил на пары, тренировался, разговаривал с людьми — и всё это как сквозь толщу воды. Тело двигалось на автопилоте, а мозг прокручивал одну и ту же плёнку: пальцы Ильи у его губ. Его голос. Его запах. Футболка, которую он так и не вернул — лежала под подушкой, и по ночам Шейн прижимал её к лицу, вдыхая остатки того, что уже выветрилось. Он не ждал. Он сделал выбор, когда убежал. Убежал от Ильи, от себя, от всего, что случилось. Он не имел права ждать. Он сам захлопнул эту дверь. Но тело не слушалось. Глаза сами выискивали в толпе светлые кудри, сидел в столовой дольше обычного, ненавидя себя за каждую секунду этого фарса. Илья не писал. Не звонил. Не смотрел. И правильно. Шейн сам так решил. На вторую неделю тревога сменилась раздражением. Шейн огрызался на друзей, пропустил две тренировки, на третьей схлестнулся с новичком, который даже не понял, за что получил. Хейден смотрел на него с беспокойством, но лезть боялся — все в братстве знали: когда капитан в таком состоянии, лучше обходить стороной. Шейн ненавидел себя. За то, что не может выкинуть из головы. За то, что каждый раз, закрывая глаза, видит эти проклятые голубые глаза. Он видел Илью в кампусе. Несколько раз. Мельком. Тот всегда был в компании — с ребятами из «Рэйдерс», с какими-то девушками. Илья смеялся, обнимал кого-то за плечи, наклонялся к уху — и Шейна передёргивало. Он отворачивался первым. Уходил. Не смотрел. Он сделал выбор. На исходе третьей недели Шейн превратился в машину — тренировки, учёба, сон по четыре часа. На лёд выходил зверем: забивал шайбы, врезался в соперников жёстче обычного, получал штрафные минуты и не жалел. Тренер хмурился, но молчал — капитан приносил результат. В братстве его боялись. Лучше бояться, чем лезть с вопросами. По ночам Шейн лежал и смотрел в потолок. Футболка Ильи больше не пахла ничем, кроме его собственного пота и отчаяния. Но он всё равно прижимал её к лицу. Он пробовал злиться. Пробовал убедить себя, что Илья — мудак, каких поискать. Что он заслуживает только презрения. Что всё правильно — он сбежал, и это был единственный верный шаг. Но злость рассыпалась каждый раз, когда в памяти всплывал тот момент — как Илья сжимал его волосы и шептал: «Ты так хорошо справляешься». От этих воспоминаний член твердел, а горло пересыхало. Шейн ненавидел себя за это. И ничего не мог поделать. На четвертой — он натурально одичал. Друзья перестали звать его на вечеринки. Хейден перестал спрашивать, в чём дело. Роуз, с которой они иногда переписывались, прислала сообщение: «Ты как?» — он ответил «Нормально» и забыл ответить на следующее. Шейн смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Глаза ввалились, под ними — тени, на скулах — резче обозначившиеся линии. Он похудел. Перестал нормально есть. Перестал нормально спать. Он думал только об одном: о той ночи. О том, как впервые в жизни почувствовал себя живым. О том, как стоял на коленях и был счастлив. *** Шейн шёл через парк после тренировки. Вечерело, фонари зажигались нехотя, бросая жёлтые пятна на мокрый асфальт. Он уже почти дошёл до поворота к своему корпусу, когда услышал смех. Илья сидел на скамейке. Не один. С ним была компания — парни из «Рэйдерс», несколько девчонок, все расслабленные, счастливые. Илья что-то рассказывал, жестикулировал, и все ловили каждое его слово. Рядом с ним, прижимаясь к плечу, сидела девушка — новая. Длинные волосы, яркая улыбка, рука на его колене. Илья наклонился и поцеловал её. Медленно. Глубоко. Не прячась. Шейн замер. В груди что-то оборвалось и ухнуло вниз, в ледяную пустоту. Он смотрел, как Илья целует другую, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Такая дикая, такая всепоглощающая, что на миг потемнело в глазах. Он хочет убить его. Он хочет упасть на колени. Он хочет, чтобы Илья снова сжал его волосы и сказал, какой он молодец. Он ничего не получит. Никогда. Потому что сам отказался. Шейн развернулся и пошёл прочь. Быстро, почти бегом. Подальше от этого смеха, от этой скамейки, от этих губ, которые целовали не его. Он не видел, как Илья поднял голову и посмотрел ему вслед. Как проводил взглядом до самого поворота. Но в ту ночь Шейн не спал. Сидел на подоконнике, смотрел в темноту и понимал: он всё ещё хочет. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Ярость, боль, гордость — всё это отступало перед одним: желанием снова оказаться в руках Ильи. «Я схожу с ума», — подумал Шейн. И усмехнулся. Потому что это было правдой. Шейн окончательно потерял себя. На тренировках он превратился в животное. Кричал на своих так, что у новичков тряслись коленки. За любую ошибку — разнос. За плохую передачу — скамейка запасных. Хейден пытался поговорить, но Шейн послал его так, что тот отступил и больше не подходил. — Что с капитаном? — шептались в раздевалке. — Забей. У каждого бывает. Но это не было «бывает». Это было медленное, мучительное умирание. По ночам он не спал. Лежал и смотрел в потолок, прокручивая кадры. Пальцы Ильи. Его голос. Его губы. И тот поцелуй на скамейке — с другой. Снова и снова. Он ненавидел себя за эту одержимость. Но ничего не мог с ней сделать. Однажды ночью он достал телефон. Набрал сообщение Илье — короткое, злое, отчаянное. Стёр. Набрал снова — другое. Тоже стёр. В третий раз написал просто: «Прости» Палец завис над кнопкой «отправить». Сердце колотилось где-то в горле. Если он отправит — признает своё поражение. Признает, что зря убежал. Что готов на всё. Он не отправил. Лёг, уткнувшись лицом в подушку, и пролежал так до утра. Наутро он пошёл на тренировку и устроил такой разнос, что двое первокурсников ушли со льда в слезах. Сам ушёл через десять минут после них — зашвырнул клюшку в угол, сорвал шлем и ушел в общежитие. Он больше не мог. И будто в наказание, когда Шейн шёл по коридору, то увидел Илью. Тот стоял у окна в компании всё тех же — парни, девушки, вечный смех. Рядом с ним был новый парень. Шейн не знал его, но сразу понял всё по тому, как тот смотрел на Илью. С обожанием. С надеждой. С голодом. Как он сам смотрел тогда. Илья обнимал его за талию. Не прижимая, не собственнически — расслабленно, лениво, как кошка, которая знает, что никуда не денется. Парень млел от этого прикосновения, буквально таял на глазах. Шейна замутило. Он прошёл мимо, надеясь, что Илья его не заметит. Илья всегда его не замечал. Розанов даже не поднял головы. Шейн шёл и чувствовал, как внутри разгорается пожар. Стыд. Ярость. Боль. И где-то глубоко, на самом дне — пустота. Но в этот раз что-то щёлкнуло. Шейн остановился. Посреди коридора. Развернулся. Илья стоял у окна, всё так же обнимая того парня, что-то говорил ему на ухо. Парень смеялся, запрокидывая голову. Шейн смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается волна — не ярости, не боли. Отчаяния. Чистого, концентрированного отчаяния человека, который готов на всё. Ему плевать, что он убежал. Плевать, что сам выбрал эту дорогу. Плевать на гордость, на братство, на всё. Он хочет Илью. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Наперекор здравому смыслу. Он хочет так, что ломит зубы. Хочет так, что сводит горло спазмами. Хочет так, что готов разорвать этого парня голыми руками, лишь бы Илья снова посмотрел на него. Лишь бы снова почувствовать эти руки в своих волосах. Лишь бы снова услышать этот голос. Он сделал выбор, когда убежал. Но сейчас, глядя на Илью с другим, он понимает: выбор был неправильным. И он готов это признать. Хотя бы перед собой. Шейн стоит посреди коридора, вцепившись в лямку спортивной сумки так, что костяшки побелели. Сердце колотится где-то в горле. Внутри всё кричит: «Уходи! Ты сам так решил!» — но ноги не двигаются. Потому что он не хочет уходить. Он хочет, чтобы Илья подошёл. Чтобы снова стал наглым и навязчивым, требуя его, Шейна внимание. Чтобы всё было как тогда. Он сдался. Окончательно и бесповоротно. Сдался той части себя, которую Илья разбудил одной ночью в переулке. И в этот момент — впервые за семь недель — Илья поднимает голову. Их взгляды встречаются. Шейн не отводит глаз. Не убегает. Не прячется. Он смотрит в эти голубые глаза. Также как и Розанов смотрит долго. Очень долго. Секунда. Две. Пять. В коридоре шум, смех, чужие голоса — но для них двоих мир схлопнулся в эту точку. Илья не улыбается. Не усмехается. Просто смотрит — и в этом взгляде Шейн вдруг читает то, чего не замечал раньше. Усталость. Голод. И что-то очень похожее на ожидание. *** Вечер пятницы растёкся по кампусу липкой волной музыки, смеха и предвкушения выходных. Шейн сидел на подоконнике в своей комнате, глядя, как мимо окон проплывают компании нарядно одетых студентов, и чувствовал себя призраком в собственном теле. — Ну уж нет, Холландер. Роуз стояла в дверях, уперев руки в бока. Она ворвалась без стука — Хейден, трус, наверняка впустил её и сбежал. Роуз выглядела… прекрасно. Как всегда. Яркое платье, идеальный макияж, волосы уложены. И взгляд, который не терпел возражений. — Одевайся. Мы идём на вечеринку. — Я не… — Ты идёшь, — отрезала она. — Хватит. Семь недель ты гниешь в этой комнате. Я знаю, что между нами всё кончено, но я всё ещё… мне не всё равно, ладно? Ты мой друг. И я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Шейн хотел возразить. Хотел сказать, что ему ничего не нужно, что он в порядке, что она зря тратит время. Но блядь, он и вправду семь недель страдает. Да и Роуз смотрела на него так, как смотрела только когда была по-настоящему зла — и по-настоящему любила. — Хейден ждёт внизу, — добавила она мягче. — Пожалуйста, Шейн. Просто попробуй. Одну ночь. Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. — Ладно. *** Вечеринка гремела в доме братства «Сигма» — нейтральная территория, где могли тусоваться все. Шейн шёл между Роуз и Хейденом, чувствуя себя экспонатом в зоопарке. На него оборачивались. Шептались. Кто-то удивлённо здоровался. — Расслабься, — шепнул Хейден, хлопая его по плечу. — Я в порядке, — автоматически ответил Шейн. — Врёшь, но ладно. Они взяли выпивку, нашли место в углу гостиной. Шейн пил виски и смотрел на танцующую толпу, чувствуя, как алкоголь разливается теплом, но внутри по-прежнему пусто. Роуз что-то рассказывала, жестикулировала, смеялась. Хейден подливал ей, подкалывал, они спорили о чём-то. Шейн кивал в нужных местах, но не слышал ни слова. Музыка долбила басами. Мелькали разноцветные огни. Люди двигались в такт, обнимались, целовались, жили. А он сидел и чувствовал, что всё это — стекло. Толстое, непробиваемое стекло между ним и миром. — Эй. Кто-то коснулся его плеча. Шейн поднял голову. Перед ним стоял парень. Высокий, спортивный, с тёмными глазами и лёгкой щетиной. Красивый. Очень. Улыбался открыто, уверенно. — Ты Шейн Холландер, да? Глава братства «Вояжерс»? — Ага. — Меня зовут Марк. — Парень протянул руку. — Ты выглядишь так, будто тебе срочно нужно отвлечься. Шейн пожал плечами, но руку принял. — Заметно? — Только тем, кто сам через это проходил. — Марк усмехнулся. — Потанцуем? Шейн посмотрел на Роуз. Та едва заметно кивнула, подбадривая. Хейден подмигнул. — Ладно, — сказал Шейн и поднялся. Они танцевали. Сначала просто двигались в толпе, под ритм, не касаясь друг друга. Потом Марк придвинулся ближе. Положил руку на талию. Ещё ближе. Шейн чувствовал тепло его тела, запах парфюма, дыхание у виска. Это было… приятно. Наверное. Тело отзывалось — механически, автоматически. Но внутри по-прежнему было пусто. — Ты напряжён, — прокричал Марк, перекрывая музыку. — Расслабься. Он прижался сильнее, почти вплотную. Его руки скользнули ниже. Шейн закрыл глаза. И увидел голубые глаза. Светлые кудри. Наглую усмешку. Он резко открыл глаза, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тошнотворная волна. Не получается. Не работает. Ничего не работает. — Выйдем? — спросил Марк, правильно истолковав его состояние. — Здесь есть комнаты наверху. Там можно отвлечься. Шейн кивнул. Почему бы и нет. Всё равно хуже не будет. Они поднимались по лестнице. Марк шёл впереди, уверенно, зная дорогу. Шейн плёлся за ним, глядя в спину и пытаясь не думать. Не думать о том, что он делает. Не думать о том, что это предательство — по отношению к кому? К Илье, который даже не его? К себе, который сходит с ума? На верхней площадке было темно — только тусклый свет из коридора второго этажа. Марк оглянулся, улыбнулся ободряюще и осторожно взял Шейна за руку. Тёплые пальцы сжали его ладонь. — Идём, — тихо сказал Марк и потянул его за собой в коридор. Шейн послушно шагнул за ним. Смотрел прямо перед собой, в темноту, стараясь не думать. Не чувствовать. Просто идти. Они прошли мимо парня, который стоял у перил, облокотившись на них и глядя вниз, в шумный холл. Шейн даже не повернул головы. Краем глаза уловил знакомый силуэт, но мозг отказался обрабатывать информацию. Нет. Не может быть. Просто показалось. Он сделал ещё шаг. А потом мир взорвался. Чьи-то руки вцепились в него сзади, рванули назад с такой силой, что он вылетел из хватки Марка и впечатался спиной в чью-то грудь. — Какого хрена? — рявкнул Марк, разворачиваясь. Шейн дёрнулся, пытаясь высвободиться, но руки держали мёртво. Знакомые руки. Слишком знакомые. — Отвали, — прорычал голос над самым ухом. Голос, от которого у Шейна внутри всё перевернулось. Илья. Шейн рванулся сильнее, выкручиваясь, и наконец, оказался лицом к лицу с ним. Илья стоял, тяжело дыша, глаза горели диким, бешеным огнём. Он смотрел не на Шейна — на Марка. — Ты охренел? — рявкнул Марк, делая шаг вперёд. — Это что за херня, Розанов? — Вали отсюда, — процедил Илья сквозь зубы. — С хуя ли? Мы идём в комнату… Илья шагнул к нему, вставая между Марком и Шейном. В его движениях не было ничего расслабленного — только хищная, опасная готовность. — Я сказал — вали. Пока цел. Марк посмотрел на него, на Шейна, снова на Илью. В его глазах мелькнуло понимание — и раздражение. — Слушай, чувак, если у вас там какие-то разборки, я не при делах. Он сам пошёл. — Я сказал — вали, — повторил Илья. Голос упал до рычания. Марк поднял руки в примирительном жесте, попятился. — Ладно-ладно. Ваше дело. Он развернулся и быстро ушёл в темноту коридора, скрывшись за поворотом. Шейн стоял, тяжело дыша, и смотрел на Илью. Тот всё ещё не повернулся к нему — стоял, вцепившись в перила, пытаясь успокоить дыхание. — Ты что творишь? — выдохнул Шейн. Голос дрожал — от злости, от неожиданности, от всего сразу. Илья резко развернулся. — Я? — рявкнул он. — Я творю? А ты что творишь, Холландер? Решил забыться? Решил, что с другим будет лучше? — Тебе-то какое дело? — выкрикнул Шейн, делая шаг к нему. — Тебе какое, блять, дело?! — Какое мне дело? — Илья рванул к нему, вставая вплотную. — Ты серьёзно спрашиваешь? — А что мне ещё спрашивать? — Шейн толкнул его в грудь. — Ты семь недель делал вид, что меня не существует! Семь недель! Я смотрел, как ты развлекаешься с другими, как ты их целуешь, обнимаешь, трахаешь — а ты даже не смотрел в мою сторону! — Потому что ты сбежал! — заорал Илья в ответ, хватая его за грудки. — Ты сбежал утром из моей постели! Что я должен был думать? — А что я должен был думать?! — Шейн вырвался, отступил на шаг, тяжело дыша. — Я видел тебя! Я видел, как ты целовал их, как смотрел! Я думал, я для тебя — просто ещё один! Очередной трофей на стену! — Трофей? — Илья усмехнулся, но усмешка вышла злой, надломленной. — Да, блядь, — выкрикнул Шейн. — Объясни мне! Потому что я, блять, не понимаю! — Холландер, блять, ты идиот, самый настоящий. Знаешь, что я сделал наутро после той ночи? — голос Ильи вдруг упал до хриплого шёпота, но в нём звенела такая боль, что Шейн замер. — Ты знаешь, мудак? Шейн смотрел на него, не понимая. — Я вернулся, а тебя нет. — Илья шагнул ближе, и в его глазах горело что-то страшное. — Ты просто исчез. Шейн сглотнул. Горло перехватило. — Я… — Заткнись! — рявкнул Илья. — Может… Думал… Черт. Утром я пошел к тебе. Он замолчал, тяжело дыша. В глазах металась буря. — Что? — тихо спросил Шейн. — И я увидел тебя, — голос Илья сорвался. — В кафе. С Роуз. Вы сидели у окна, пили этот грёбаный кофе и… разговаривали. Спокойно. Мирно. Будто не было ночи. Будто не было меня. Будто я тебе приснился. Шейн побелел. — Илья… — Я стоял там, Холландер! — заорал он. — Смотрел на вас и думал — вот оно что. Вот что я для него значу. Ночь. Просто ночь. А утром — обратно к идеальной жизни, к идеальной девушке, к идеальной картинке! — Это не так! — выкрикнул Шейн. — А как?! — Илья схватил его за плечи, встряхнул. — Объясни мне, как! Потому что я все эти недели смотрел на тебя и думал — ну давай, подойди. Скажи хоть слово. Дай мне знак, что это было не зря. А ты отворачивался. Ты прятался. Ты делал вид, что меня не существует! — Я боялся! — заорал Шейн в ответ, вырываясь. — Я боялся, понятно?! Думал, что я для тебя — игрушка! Что ты поиграл и бросил! Я видел тебя с другими — и с ума сходил! А ты даже не смотрел! — А ты думаешь, я смотрел на других? — Илья засмеялся — горько, страшно. — Я на них смотрел и видел тебя! Сходил с ума, потому что это не ты! Шейн замер. Смотрел на него — и в груди что-то обрывалось и собиралось заново. — Ты… — выдохнул он. — Да, я! — Илья ударил кулаком в стену рядом с его головой. — Я, блять! Ты думаешь, мне легко было? Ты думаешь, я не хотел подойти? Я каждый день, каждую секунду хотел! А потом вспоминал вас в кафе — и думал — нет. Он выбрал. Он сделал выбор. Мне там нет места. — Я не выбирал! — выкрикнул Шейн. — Я с ней расстался! В то же утро! Мы просто разговаривали! Я сказал ей, что не могу больше притворяться! Что я не тот, кто ей нужен! Илья замер. Смотрел на него — и в его глазах медленно разгоралось что-то новое. Не злость. Не боль. — Что? — тихо спросил он. — Мы расстались, — повторил Шейн. — В то утро. В кафе. Я сказал ей, что не люблю её. Что не могу быть с ней. Что… что есть кто-то другой. — Не может быть, — выдохнул Илья. Шейн смотрел на него. На этого человека, который сводил его с ума. Которого он ненавидел и хотел одновременно. Который стоял сейчас перед ним — злой, растрёпанный, с разбитыми костяшками и бешеными глазами. — Ты, — сказал Шейн. — Только ты, придурок. Всегда только ты. Илья смотрел на него долго. Очень долго. А потом — рванул к нему, вжимая в стену, и поцеловал. Жёстко, отчаянно, собственнически. Так, будто хотел выпить всю боль этих недель. Шейн ответил. Потому что не мог иначе. Потому что все эти недели вели к этому моменту. Где-то внизу смеялись люди. Где-то наверху хлопнула дверь. А они стояли в коридоре, вцепившись друг в друга, и не могли остановиться. — Если ты снова… — выдохнул Илья в его губы. — Не снова, — перебил Шейн. — Хватит. Я устал бежать. Илья прижался лбом к его лбу. Закрыл глаза. — Я тоже, — прошептал он. — Прости меня. За всё. — Заткнись, — выдохнул Шейн. — Ты ни в чём не виноват. Мы оба… наделали херни. — Пойдём, — тихо сказал Илья. — Куда? — Ко мне. Шейн смотрел на него. На этого человека, который сломал его, собрал заново и снова сломал. На единственного, кто заставлял его чувствовать себя живым. — Пойдём, — сказал он. Они спустились по лестнице, прошли через полный народа холл, и Холландер без раздумий вышел в ночь за Ильёй. *** Они влетели в комнату Ильи, даже не закрыв за собой дверь — просто захлопнули ногой, вжимаясь друг в друга, сплетаясь языками, руками, телами. Шейн чувствовал, как Илья жадно ощупывает его спину, ягодицы, сжимает до синяков, будто боится, что он снова исчезнет. — В душ, — выдохнул Шейн, отрываясь от его губ на секунду. — Я сейчас. Только подготовлюсь. Илья замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, нежность, жадное предвкушение. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Так сразу? — Да, — Шейн усмехнулся, хотя внутри всё дрожало. — Я… мне нужно время. — Сколько угодно, — Илья отпустил его с явным усилием, но в голосе звучало что-то тёплое, почти благоговейное, он открыл ящик и достал оттуда смазку, а затем протянул ее Шейну. — Я подожду. Холландер скользнул в ванную, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В голове гудело. Тело горело. Он хотел — боже, как он хотел. Шейн включил воду, подождал, пока она станет горячей, и шагнул под струи. Тщательно, медленно, с мылом, которое пахло Ильёй — он специально взял его с полки. Каждое прикосновение напоминало о том, что будет дальше. Сердце колотилось где-то в горле. Он вышел из душа, наскоро вытерся, достал смазку, которую Илья ему дал. Глубоко вздохнул и приступил к тому, что прокручивал в голове последние недели. Это было странно. Непривычно. Но когда он закрывал глаза, представлял пальцы Ильи — не свои. Представлял его голос, его запах, его губы. И становилось легче. Он работал медленно, осторожно, прикусывая губу, чтобы не стонать слишком громко. Смазка помогала, расслабление приходило постепенно. Шейн позволял себе чувствовать, привыкать, представлять, как это будет — когда Илья войдёт в него по-настоящему. Когда он почувствовал, что готов, то вымылся ещё раз, тщательно, до скрипа. Промыл всё, как мог, дрожа от предвкушения и страха. Потом посмотрел на себя в зеркало. Глаза блестели, щёки горели, губы были прикушены до красноты. И он шагнул в комнату в которой Илья стоял у окна, голый, освещённый тусклым светом уличных фонарей. Услышав шаги, обернулся — и замер. Он смотрел на Шейна так, будто тот был самым прекрасным зрелищем в его жизни. Медленно, жадно, изучающе — от мокрых волос до босых ног. — Ты… — голос Ильи сел. — Ты просто… невыносимо красивый. Шейн шагнул к нему. Остановился вплотную, положил руки на грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце под пальцами. — Я хочу тебя, — тихо сказал он. Илья выдохнул — судорожно, прерывисто. А потом опустился на колени. Шейн ахнул, когда тёплые губы сомкнулись вокруг его члена. Илья не спешил — он брал медленно, глубоко, смакуя каждый дюйм, каждую реакцию Шейна. Его язык выписывал узоры, дразнил, руки сжимали бёдра, не давая отстраниться. — Боже… Илья… — выдохнул Шейн, запрокидывая голову. Пальцы сами вцепились в мокрые кудри, сжимая, направляя, прося ещё. Илья мычал довольно, вибрацией отдаваясь в чувствительной плоти. Он брал жадно, глубоко, почти до рвотного рефлекса — и Шейн сходил с ума от этого зрелища. Когда Илья, наконец, отпустил его, член Шейна стоял каменным, пульсируя в такт бешеному сердцу. — Иди сюда, — прохрипел Илья, поднимаясь и утягивая его на кровать. А затем куснул Шейна за челюсть, горло, кадык — жадно, собственнически, оставляя следы. — Ты мой. Мой. Шейн застонал от каждого укуса, его член, только что освобождённый от ласки Ильи, снова утолщался, упираясь в бедро. Почему ему так нравилось, когда Илья груб? Почему это заводило сильнее любой нежности? — Да… Блядь… — выдохнул Шейн, запрокидывая голову, открывая шею для новых укусов и мысли путались, плавились, исчезали. Лёгкие наполнились его запахом — мяты, пота, возбуждения и чего-то тёплого, глубокого, такого родного, что Шейн готов был утонуть в этом запахе. Он свербел и звенел внутри с непреодолимой силой, въедался в кожу, в память, в самую суть. Никто никогда не говорил Шейну подобного. Никто никогда не был настолько одержим им, одержим его телом. Как и он сам хотел Илью. Чертовски хотел. Так сильно, что ломило зубы. Так сильно, что сводило горло спазмами. Так сильно, что готов был на всё — лишь бы снова чувствовать эти руки на своей коже. Поэтому Шейн подался вперёд и захватил его губы в кусачем поцелуе. Он просунул язык в рот Ильи и почувствовал вкус отчаяния. Ноющей, неутолённой похоти. Семи недель боли, которая копилась в них обоих. Он трахал его рот так же сильно, как и Илья. Грубо, жадно, без жалости. Постоянный страх рассыпаться на части исчез, когда Илья отдавал в ответ так же яростно, как принимал, лишая дыхания, стирая границы между «можно» и «нельзя». Постоянная боль, которой Шейн дышал из дня в день, рушилась и рассыпалась, когда вновь Илья прикасался к нему. Внутри становилось не так пусто и пустынно, и он мог дышать воздухом, который не был пропитан тошнотой и отчаянием. Это пугало его до смерти в первый раз и в каждый последующий. Но теперь ему было плевать на последствия. Плевать на завтра. Плевать на всё. Если страх и боль — цена, которую нужно заплатить за то, чтобы ещё раз попробовать его на вкус, то пусть. Шейн готов заплатить. Снова и снова. Он вырвал руку из хватки Ильи и погрузил в его волосы и Шейн зарылся в них пальцами, сжимая, притягивая ближе, ещё ближе — невозможно близко. Илья был прав. Шейну чертовски нравилось целовать его. Но больше всего ему нравилось, как Илья целовал его. Жёстко и властно, но в то же время всепоглощающе страстно. Будто каждый поцелуй мог стать последним. Будто он пил его, втягивал в себя, делал частью своего существа. Язык Ильи скользил по его языку, пальцы впивались в челюсть, контролируя каждое движение. Шейн чувствовал себя в ловушке — и это было самое прекрасное чувство в мире. Шейн был опьянён. Очарован. В абсолютном, блять, безумии. Как простой поцелуй мог быть таким приятным? Как один человек мог выжигать в нём столько эмоций? Илья с рычанием оторвал свои губы от его губ, и Шейн издал протестующий звук — жалкий, отчаянный, полный голода. — Я, блять, хочу тебя, Холландер, — выдохнул Илья ему в губы, обжигая дыханием. — Так глубоко трахну, что ты никогда, блять, не сможешь от меня избавиться. По какой-то причине это заставило Шейна улыбнуться. Он всегда был примерным. Идеалом. Капитаном, своим парнем. А потом этот человек пробил бульдозером его стены, ворвался в его жизнь, перевернул всё вверх дном — и теперь Шейн разваливался на части. Сладко. Правильно. Необратимо. Пальцы крепче сжали волосы Ильи, притягивая его лицо к своему. — Заткнись и трахни меня. В глазах Ильи вспыхнула искра — дикая, бешеная, счастливая. — О, не сомневайся, родной. Я трахну тебя так, что ты забудешь своё имя. Но сначала… — он потянулся к тумбочке, и вновь взял смазку и кинул ее на кровать, — я хочу убедиться, что ты готов. Что ты хочешь этого так же сильно, как я. Шейн смотрел, как Илья подносит пальцы к его лицу, и мир снова схлопнулся до этой точки. — Сделай их мокрыми, — приказал Илья тихо. — Ты же любишь это. Шейн приподнялся на локтях, взял запястье Ильи и поднёс его пальцы к губам. Медленно, очень медленно, он провёл языком по подушечкам, смакуя ощущение чужой кожи на языке. Солоноватый привкус смазки смешивался с чем-то глубоким, тёплым — самим Ильёй. Он облизал указательный палец от основания до кончика, уделяя особое внимание подушечке, обводя её языком по кругу. Потом взял в рот, втягивая щёки, создавая вакуум, посасывая медленно и глубоко. Глаза не отрывались от глаз Ильи — он хотел видеть, как тот реагирует. Хотел видеть этот голод. Вынул с влажным хлюпающим звуком и перешёл к среднему. То же самое. Медленно. Тщательно. Смакуя каждое движение языка. Слюна уже текла по пальцам, капала на грудь, на простыню, но Шейну было плевать. Он облизывал каждый палец по отдельности, а потом взял сразу два в рот, заставляя себя раскрыть челюсть шире, принять их глубже. Он двигал головой вперёд-назад, имитируя то, что делал минуту назад ртом Ильи с его членом. Давился, сглатывал рвотные позывы — и ему это нравилось. Нравилось чувствовать, как пальцы упираются в корень языка, как горло сжимается вокруг них, как слюна течёт по подбородку. Он смотрел на Илью и видел, как темнеют его глаза, как раздуваются ноздри, как напрягаются мышцы на шее. — Господи, — выдохнул Илья. — Ты меня просто убиваешь. Такой послушный. Такой красивый. Мой хороший. Похвала ударила под дых. Шейн замычал от удовольствия, вибрацией отдаваясь в чужих пальцах. Он сосал их жадно, глубоко, давясь и сглатывая, потому что ему нравилось это чувство — давления, наполненности, контроля, который Илья отдавал ему в этот момент. — Молодец, — шептал Илья. — Такой молодец. Принимаешь так глубоко. Ты создан для этого. Шейн таял от этих слов. Плавился. Терял последние крохи самоконтроля. Только когда пальцы стали влажными настолько, что слюна стекала по запястью, Илья мягко вынул их и опустил руку вниз. — Теперь расслабься для меня, родной. Илья растягивал его долго и тщательно — пальцы входили легко, скользили внутри, находили нужные точки, и Шейн выгибался, ловя ртом воздух. Но когда Илья вдруг убрал руку и переместился ниже, Шейн не сразу понял, что происходит. — Что ты… — начал он и замер. Потому что тёплое дыхание коснулось его входа. А потом — язык. Шейн закричал. Это было невозможно. Это было слишком. Илья лизал его — там, сзади, широкими, влажными движениями языка, проникая внутрь, дразня, сводя с ума. — Боже… Илья… что ты… — Тш-ш-ш, — выдохнул Илья между движениями, не останавливаясь. — Расслабься. Доверься мне. Язык снова проник внутрь — глубоко, настойчиво, вылизывая его изнутри. Шейн вцепился в простыни, чувствуя, как по телу разбегаются электрические разряды. Он никогда не думал, что это может быть так… так… — Вкусно, — промычал Илья, и вибрация отдалась в самом чувствительном месте. — Такой сладкий. Мой. Он продолжал вылизывать его — долго, тщательно, смакуя каждое движение. То входил языком глубоко, растягивая, то обводил кругами снаружи, дразня чувствительную кожу. Шейн таял, разваливался на части, терял связь с реальностью. — Пожалуйста… — выдохнул он, сам не зная, о чём просит. Илья понял без слов. Поднялся, навис над ним, глядя в глаза. — Вкусный, — повторил он. — Каждая твоя часть. — Трахни меня, — выдохнул Шейн. — Пожалуйста, Илья. Илья наклонился и поцеловал его — глубоко, влажно, и Шейн почувствовал на своих губах собственный вкус. Солоноватый, терпкий, чужой. Он навис над Шейном, глядя ему в глаза, и медленно, очень медленно начал входить. Ощущение было неописуемым — жар, давление, наполненность. Шейн закусил губу до крови, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не от боли — от переизбытка. От того, что это наконец происходит. — Смотри на меня, — приказал Илья. — Смотри, как я вхожу в тебя. Шейн смотрел. В эти голубые глаза, которые сейчас горели безумным, нежным, собственническим огнём. Чувствовал, как член Ильи проникает глубже, растягивая, заполняя. — Ты такой тугой, — выдохнул Илья, замирая, когда вошёл до конца. — Такой горячий. Весь дрожишь. Чувствуешь меня? — Да, — прошептал Шейн. — Весь мой, — Илья наклонился и поцеловал его — нежно, почти благоговейно. — Каждый сантиметр. Он начал двигаться. Медленно, плавно, давая привыкнуть. Каждый толчок отдавался в позвоночнике волнами удовольствия. — Ты так хорошо принимаешь меня, — шептал Илья. — Такой молодец. Создан для меня. — Илья… быстрее… — Просишь? — Илья усмехнулся, но ускорил темп. — Как скажешь, солнышко. Он трахал его жёстко, глубоко, попадая в самую чувствительную точку почти каждым движением. Шейн кричал — он, который никогда не позволял себе лишнего звука, — кричал и стонал, вцепившись в спину Ильи. — Громче, — приказывал Илья. — Хочу слышать тебя. Хочу, чтобы все знали, кто тебя трахает. Шейн подчинялся. Потому что не мог иначе. Потому что хотел этого. Илья наклонился, захватывая его рот в поцелуй, и одновременно сжал его член, двигая рукой в такт толчкам. — Кончи для меня, — выдохнул он в губы. — Кончи, мой хороший. Покажи, как тебе хорошо. Шейн кончил с криком, выгибаясь, заливая их животы спермой. Илья продолжал двигаться внутри, ловя его сокращения, и кончил следом — глубоко, мощно, с рычанием, от которого у Шейна по коже побежали мурашки. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые телами, покрытые потом и спермой. Илья целовал его лицо — веки, нос, щёки, губы — и шептал: — Мой. Мой. Мой. Шейн улыбался сквозь слёзы и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Твой, — прошептал он в ответ. — Твой. Илья приподнялся на локте, посмотрел на него сверху вниз — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Шейна снова перехватило дыхание. Не похоть. Не собственничество. Что-то глубже. — Если ты снова свалишь утром, — тихо сказал Илья, и в его голосе не было угрозы — только усталая, выстраданная правда. — Если я проснусь, а тебя не будет… я тебя найду, Холландер. Где угодно. Когда угодно. Шейн смотрел на него и не мог отвести взгляд. — И убью, — продолжил Илья, проводя пальцем по его скуле. — Собственными руками. Задушу. Чтобы неповадно было. Шейн фыркнул — устало, согласно. — Так и будешь меня убивать по утрам? — Каждое утро, — серьёзно кивнул Илья. — Ритуал у меня такой будет. Просыпаться, проверять, жив ли ты ещё, и если жив — значит, не свалил. Хороший день. — Ты больной, Розанов. — Твоими молитвами, Холландер. Илья упал рядом, притянул Шейна к себе, зарылся носом в его влажные волосы. Шейн чувствовал, как бешено колотится сердце Ильи — или это его собственное? Уже не разобрать. — Серьёзно, — прошептал Илья куда-то в макушку. — Если ты исчезнешь, я не переживу. Второй раз не смогу. Шейн замер. Приподнял голову, заглянул ему в глаза. — Ты… правда? — Правда, — Илья смотрел на него без тени усмешки. — Я эти дни едва дышал. Пытался забыть. Заменить. Вытравить. Не получилось. Ты во мне, Холландер. Под кожей. В крови. В каждой грёбаной мысли. Шейн молчал. Потому что слова застряли где-то в горле. — Я никуда не уйду, — наконец выдохнул он. — Устал бежать. — Обещаешь? — Обещаю. Илья выдохнул — так, будто держал воздух в лёгких все эти семь недель. Прижал Шейна к себе крепче, до хруста, до боли. — Спорим, ты даже в туалет теперь будешь со мной ходить? — пробормотал Шейн куда-то ему в ключицу. — Буду, — серьёзно ответил Илья. — И в душ. И на пары. И на лёд. Мы теперь вместе, Холландер. Навсегда. — Господи, что я наделал. — Сдался. И правильно сделал. Шейн усмехнулся, чувствуя, как глаза слипаются. Тело было ватным, обессиленным, но внутри — впервые за долгое время — было тепло. Не то искусственное, от виски или чужих прикосновений. Настоящее. — Илья? — М? — Я правда никуда не уйду. Илья молчал долго. Потом поцеловал его в макушку — нежно, почти благоговейно. — Знаю, — прошептал он. — Теперь знаю. Шейн закрыл глаза, проваливаясь в темноту. Последнее, что он почувствовал перед сном — как Илья гладит его по волосам и тихо, едва слышно, бормочет что-то на русском. Он не понял ни слова. Но почему-то улыбнулся. Утро ворвалось в комнату тонкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь щели в шторах. Шейн открыл глаза — и первое, что увидел, было лицо Ильи в сантиметре от его собственного. Илья смотрел на него. Не спал. Просто лежал и смотрел. — Доброе утро, — хрипло сказал он. Шейн моргнул, прогоняя сон. — Ты чего не спишь? — Проверяю, не сбежал ли ты. — Я обещал. — Я помню. Но проверяю. Шейн вздохнул, но внутри разлилось то самое тепло. Он потянулся и чмокнул Илью в губы — коротко, утренне, неловко. — Я здесь. Никуда не делся. Илья улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Шейна всегда подкашивались колени. Прижал его к себе крепче. — Хорошо, — прошептал он. — Тогда можно поспать ещё. — А ты не будешь следить за мной? — Буду, — зевнул Илья. — Но с закрытыми глазами. Шейн усмехнулся, устраиваясь поудобнее у него на груди. Слушал, как ровно бьётся сердце, и чувствовал, как внутри разливается покой. — Илья? — М? — Я люблю тебя. Илья замер на секунду. Потом его рука сжала плечо Шейна крепче. — И я тебя, Холландер. Очень. До ебанного безумия. Шейн закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за долгое время — без кошмаров. Без страха. Без мыслей о побеге. Просто — рядом. Вместе. В безопасности.