Hand of the Creator

Мастер Саллин сидела прямо, в том самом кресле, которое полковник Уотчер обычно оставлял пустым — не из вежливости, а из привычки. Он явно предпочитал, чтобы собеседник чувствовал себя немного не в своей тарелке - но сам явно чувствовал себя в своем кабинете куда... комфортнее, чем в коридорах Штаба Армии, и Саллин не могла этого не замечать. Но Саллин, со своими прямыми плечами, седыми волосами, собранными в почти монументальный пучок, и суровой военной выправкой, была из тех, кто способен превратить в трон даже табурет в допросной. По крайней мере, раньше. Раньше многое было по-другому. Кабинет тоже выглядел совсем иначе, чем прежде. Саллин невольно вспомнила, каким он был при предыдущем директоре ASC — генерале Айронсе. Она застала его ещё тогда, когда только получила звание магистра и начала участвовать в совместных совещаниях с Армией и ASC. Тогда кабинет был заставлен трофеями. Военные награды. Странного вида пистолеты. Редкие образцы оружия, снятого с противника. Айронс коллекционировал их с почти детским удовольствием, и стены кабинета были увешаны этим хламом так густо, что иногда казалось — стоит задеть одну полку, и вся эта металлическая свалка посыплется на голову. Куда всё это теперь дел Уотчер, Саллин понятия не имела. При нём кабинет был почти пустым. Мёртвенно-стерильным. Серым - разных оттенков, и было ощущение, что некоторые оттенки серого придумали специально для этого кабинета и его нового хозяина. Она бы не удивилась, если бы перед тем, как въехать сюда, Уотчер приказал всё вымыть с хлоркой. Вспомнив Айронса, Саллин автоматически поморщилась. Она варилась во всей этой кухне достаточно давно, чтобы застать старого козла сначала во всём его показном великолепии… а потом — во всей глубине психоза. Саллин слишком хорошо знала, что некоторые его «трофеи» бывали живыми. И иногда настолько несовершеннолетними, что ей не раз хотелось поджарить генерала молнией прямо на очередном армейском совещании. После Айронса сменилось ещё два директора ASC, но Саллин их почти не помнила. Они не продержались и полугода. По старой традиции ASC, директора отсюда уходили не на пенсию, а только в гроб. Когда назначили Уотчера, она была уверена, что и он окажется таким же временным. Слишком молод. Слишком явно вытащен из глубины аналитических кабинетов где-то на задворках штаба. Кто-то тогда в ASC сильно просчитался. Офицеры явно недооценили, какую именно гадюку они сами же посадили в директорское кресло. Уотчер остался. И оставался уже десятый год. За первый же год его "управления" офицерский состав верхушки ASC заметно помолодел. Немало старожилов вдруг по очереди словили то инфаркт, то инсульт. Из ветеранов у верхушки фактически удержался только Колдар. Но Саллин подозревала, что этот усатый ублюдок переживёт даже крах Изобилия. Она бы предпочла знать меньше о внутренней кухне ASC. К сожалению, иногда эта кухня находила тебя сама. И подавала десерт. В виде Виктора Уотчера. Десерт, по мнению Саллин, был так себе. Только садясь в это кресло, Саллин уже смирилась с тем, что разговор будет неприятным, а выйти из него победителем ей почти нереально. При иных обстоятельствах Уотчер её бы просто не пригласил. Он был не из тех людей, кто идёт на операцию, если вероятность успеха ниже восьмидесяти процентов. В этом аналитики ASC были почти одинаковы — скучны, холодны и поразительно лишены воображения. Отсутствие воображения, по мнению Саллин, было отличным качеством для расчёта траекторий шпионских дронов и маршрутов перевозок Авроры — чем Уотчер, как она подозревала, и должен был бы заниматься до конца своих дней. Если бы не роковая случайность. И если бы генерал Айронс не умудрился так не вовремя сдохнуть. Тут старый ублюдок сумел подгадить окружающим даже собственной смертью. То, что у Саллин вообще оказалось столько времени на лишние мысли, само по себе вызывало желание закатить глаза. Уотчер так долго садился за стол, доставал планшет и устраивался в кресле, что даже курсантки-техномантки младших курсов, вечно опаздывающие на занятия, могли бы поучиться у него растягиванию процесса. Он, разве что, не припудривал носик. Тьфу, и слава Тени, — подумала Саллин, сама удивляясь, какой бред лезет ей в голову. Впрочем, она прекрасно знала все эти фокусы. Из методичек ASC. Эту макулатуру ей однажды даже довелось полистать — старое издание, ещё времён Айронса. Поговаривали, что Уотчер недавно пересмотрел регламент и выпустил новую версию, где было расписано даже то, как офицеру ASC следует правильно зевать на оперативных совещаниях. Судя по всему, сейчас он как раз следовал этой самой методике. Вот это Саллин и беспокоило на самом деле. Уотчер должен был понимать, что ей не двадцать. И даже не тридцать. И, чёрт возьми, уже давно не пятьдесят. Она получила звание мастера в Ордене тогда, когда он, вероятно, ещё под стол пешком ходил. Он должен был понимать, что стандартные методы, которыми ASC пугало молоденьких лейтенантов и несчастных работников бухгалтерии на допросах, на неё не подействуют. …Ведь не подействуют же? Уотчер наконец сел. Движение было медленным, почти ленивым — как будто он не садился за стол, а аккуратно ставил последнюю фигуру на уже разыгранной доске. Но прежде чем опуститься в кресло, он на долю секунды странно придержал корпус. Почти незаметно. Саллин всё равно заметила. Годы тренировок десятков техномантов — и собственная практика — приучили её замечать любые физические изъяны в людях. Мужчинах, женщинах, курсантах, офицерах — неважно. Это был вопрос привычки. Не один раз её непутёвые ученики, подравшись где-нибудь в казармах, потом являлись на тренировки, делая вид, что просто неудачно упали с кровати во сне. Молодые техноманты были слишком ценны, чтобы позволять им гробить здоровье уже в академии неудачными тренировками. Нет, гробить здоровье техномантам разрешалось только во славу Изобилия — в полевых условиях. Она машинально отметила движение. Ранен? Нет. Он же почти не вылезает из своего кабинета. Старая травма? Неудачное покушение? Или тоже «упал с кровати во сне», как когда-то оправдывалась перед ней на втором курсе её ученица Трийя, прикрывая свою «дуэль» в туалете со старшекурсницей? А может, болезнь. Эта мысль неожиданно придала Саллин духу. Она даже позволила себе мрачную усмешку — внутри, конечно. Если Уотчер действительно мучается, чем бы это ни было, она могла только надеяться, что достаточно сильно. Поднявшееся настроение заставило её вдруг подумать, что, возможно, всё ещё не так безнадёжно. И вообще — с чего она позволила этому мальчику вогнать себя в такое уныние? Похоже, она всё-таки стареет. Проклятый сентиментализм. Планшет лёг перед Уотчером, и он пролистал что-то, будто проверяя записи, хотя Саллин была готова поклясться — и без того знал каждую строчку. Конечно знал. Он поднял глаза. И улыбнулся. Улыбка была почти дружелюбной. Почти. — Мастер Саллин, — произнёс он мягко, словно приветствовал старую знакомую на приёме, а не вызывал на разговор в кабинете директора ASC. — Благодарю, что нашли время. Саллин едва заметно склонила голову. — Ваше приглашение было… достаточно настойчивым, полковник. Уотчер слегка развёл руками. — Боюсь, в последнее время у нас у всех слишком плотные графики. Саллин мысленно фыркнула. Плотные графики. Если бы он сейчас начал рассказывать, что беспокоится о её самочувствии, она бы, пожалуй, не удивилась. Эта фальшиво-вежливая манера речи раздражала её куда сильнее, чем прямые угрозы. Прямые угрозы, по крайней мере, были честнее. Уотчер тем временем скользнул взглядом по экрану планшета, словно между делом. — Полагаю, вы уже догадываетесь, о чём пойдёт речь. Саллин не ответила. Она просто смотрела на него. Подумав о том, что для Уотчера нет большей беды, чем человек, который ведёт себя не так, как он сам заранее рассчитал в своих аналитических фантазиях, Саллин слегка изменила позу. Она откинулась в кресле и села свободнее, широко расставив колени — так обычно сидели мужчины на армейских совещаниях. И только тогда ответила: — Нет, полковник. Не знаю. Она позволила себе короткую паузу. — Но полагаю, вы слишком занятой и важный человек, чтобы звать меня сюда просто полюбоваться на мою красоту. Саллин лениво склонила голову набок. — К тому же в этом плане я уже сдаю. Хотя… — она слегка усмехнулась. — знаете, у нас в Штабе встречаются молодые люди с весьма специфическими вкусами. Так что вам совершенно нечего стесняться. На долю секунды длинные ресницы Уотчера едва заметно дрогнули. По крайней мере, Саллин показалось, что дрогнули. Внутренне удовлетворённая, она закончила: — Совершенно нечего. — Мастер Саллин, — чуть суше произнёс Уотчер, — оставим разговоры о специфичных вкусах армейцев для… кулуаров. Я бы с удовольствием послушал, но при других обстоятельствах. А если вас так беспокоит моральный облик нашей армии, ASC с большим удовольствием примет от вас небольшой письменный доклад и проведёт тщательное рассле… — Я предпочитаю решать такие вопросы без протоколов, полковник, — перебила Саллин. Виктор улыбнулся. Почти искренне. И от этого — почти пугающе. Саллин машинально отметила, что зубы у него подозрительно белые. Неужели отбеливал? Пижон. — Конечно. И я тоже, — продолжил он тем же мягким тоном. — Особенно когда вопрос касается всего одной курсантки. Всего одного распределения. Всего одной подмены, проведённой, судя по всему, с такой ловкостью, что даже архивные системы слегка покраснели бы от зависти. Она не ответила. Но плечи у неё едва заметно дрогнули. Не от страха. От понимания, что слова прозвучали слишком точно, чтобы быть случаем. Уотчер продолжил, всё тем же дружелюбным тоном, как будто обсуждал отчёт о погоде: — Вы понимаете, конечно, что если бы я был скандалистом, то мог бы направить официальный запрос вашему грандмастеру. С сопроводительными материалами. Распечатками. Свидетельствами. Но я ведь не хочу его отвлекать. Грандмастер Йен, как вы знаете, человек еще более занятой, чем я. Именно в этот момент Саллин фыркнула. Сложила руки ещё плотнее, словно собиралась не защищаться, а отбить удар. — Вы действительно думаете, полковник, что грандмастер Йен не в курсе? — её голос был неожиданно твёрд. — Тогда вы либо думаете о нём слишком плохо — что он не догадался. Либо слишком хорошо. На долю секунды Уотчер замер. Это было почти незаметно — лишь кончик стилуса в его пальцах перестал двигаться, а взгляд на мгновение потемнел, будто он быстро пересчитывал что-то в уме. Попала, — удовлетворённо отметила Саллин. Но пауза длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы она не выглядела паузой. — Неважно, что я думаю о вашем грандмастере, мастер Саллин, — произнёс он уже иным тоном — глухим, холодным, как лёд под пальцами. — Но мы можем не втягивать его в эту историю. На данном этапе. То, что сделали вы, уже достаточно для разбирательств. Подмена, влияние на распределение, вероятная коррупция. Саллин расправила плечи, и в голосе её снова прозвучала прежняя сталь. — Мы оба знаем, полковник, что это не сработает. Вы не сможете сломать мой авторитет... своими грязными инсинуациями. Улыбка Уотчера не изменилась. Но глаза стали тише. Опаснее. — О, конечно нет, мастер Саллин. Вы, без сомнения, через пару недель выйдете из камеры предварительного заключения невиновной. А ASC — и я лично — принесём вам официальные извинения. Вот только… за эти пару недель может много чего произойти. Он подался вперёд, не повышая голоса. Даже чуть приглушая его: — Военные, вы же знаете, какие они выдумщики. Возьмут, да и перебросят резерв охраны с лагеря в тылу — например, на очередную операцию по зачистке базы Авроры. Временно, разумеется. Связь сейчас нестабильная. Может, через пару дней об этом и узнаем. Постфактум. Мастер Саллин застыла, и в этой внезапной неподвижности не было ни растерянности, ни страха — только тяжёлое, ясное понимание. Она уловила намёк. Услышала его целиком. Медленно, как будто что-то внутри заскрипело от усилия, она скривила лицо, словно проглотила яд, который сама же сварила, и с отчётливым, колючим презрением произнесла: — Вы на редкость мерзкий ублюдок, полковник. И неужели вам совсем не стыдно? Она чуть вскинула подбородок. — Моя ученица здесь ни при чём. Она ещё совсем ребёнок, не успела влезть в интриги Ордена — и не обязана платить за чужую грязь. Уотчер некоторое время молчал. Потом ответил — медленно, почти вкрадчиво: — Позволю себе отметить, что ваша… ученица, мастер Саллин, всего лишь будет исполнять свой долг перед родиной. Не больше и не меньше. Как и все мы. Он слегка наклонил голову, будто разглядывая её с новым интересом. — Но… при каких обстоятельствах и где именно она будет исполнять этот долг, конечно, зависит от того, придём ли мы с вами к консенсусу. Он сделал короткую паузу. И вдруг, почти с любопытством, спросил: — А вас не беспокоит, что вместо вашей ученицы вы подставили под удар другого человека? Его взгляд стал внимательнее. — На год младше, если мне не изменяет память. Саллин замерла. На мгновение — слишком долгое. И в этой паузе она почти физически почувствовала, как разговор становится опасным. Нет. Сейчас нельзя было отвечать в лоб. Нельзя было показывать, что в её решении вытащить Трийю из распределения было что-то личное. Полковник почует это мгновенно — как мутировавшие кроты чуют кровь под слоем песка. И вцепится. А подвергать Трийю ещё большему риску было нельзя. В охране далёкого лагеря у девчонки ещё оставался шанс. На фронте же шанса не было ни у кого. Значит… На секунду нужно было стать самим Уотчером. Говорить его словами. Дать ему услышать собственную логику. Саллин медленно выпрямилась, заставляя голос звучать ровно и почти высокомерно. — Думаю, мы оба понимаем, полковник, как губительно… нарушать основополагающие устои нашего общества. Она сделала небольшую паузу. — Грандмастер Йен их нарушил, когда принял решение брать в Орден детей с неустановленной… родословной. И мы все расплачиваемся за это решение. Её голос стал холоднее. — В одном из случаев это закончилось трагедией почти сразу. Когда то же самое случится со вторым… экземпляром этого эксперимента — вопрос времени. Я всего лишь предпочитаю, чтобы в этот момент рядом оказались солдаты Авроры, а не наши дети. Пока она говорила, Уотчер почти рассеянно провёл рукой в чёрной перчатке по планшету. Пальцы легко скользнули по поверхности экрана. Как будто он просматривал что-то совершенно постороннее. — Вы имеете в виду тот случай десятилетней давности? — спокойно произнёс он. Он даже не поднял головы. — Когда ученик подорвал неисправный генератор магнитного поля. Пауза. — Сколько тогда погибло… около десяти человек, кажется. Теперь он всё-таки взглянул на неё. — Мастер. Три курсанта старших курсов. Шесть учеников. Он слегка склонил голову. — Невосполнимая потеря для Ордена, мастер Саллин. Понимаю. Тон его был почти сочувственным. — Особенно учитывая, что численность техномантов в последнее время весьма… впрочем, не суть. Он лениво провёл пальцами по планшету ещё раз. — Позвольте, мастер, я полностью согласен с вашими… рассуждениями о неразумности принятых грандмастером решений. Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Жителям Трущоб место… в Трущобах. Он слегка наклонил голову. — Но, насколько мне не изменяет память, произошедшее тогда было признано несчастным случаем. Виновато было неисправное оборудование. Короткая пауза. — Да… точно. Именно это я тогда написал в рапорте. Или...возможно, вы хотите сообщить какие-то... дополнительные детали? Саллин удивлённо моргнула. — Писали… в рапорте? Уотчер кивнул. И на мгновение в его лице появилось выражение, почти похожее на задумчивость. Что, в его исполнении, выглядело скорее тревожно. — Да, мастер. Он чуть улыбнулся. — Сложно это представить, но тогда я был всего лишь капитаном. Пауза. — Как летит время. Он слегка постучал пальцем по планшету. — И занимался некоторыми… особо специфическими делами. Короткий взгляд. — Не примите за грубость, мастер Саллин, но любые дела, касающиеся вашего Ордена, обычно оказываются весьма… специфическими. Саллин медленно моргнула. И вдруг ясно поняла, что сама загнала себя ещё глубже. На секунду в голове мелькнула мысль — использовать правду о том старом инциденте как разменную монету. Выторговать у Уотчера безопасность Трийи. Но мысль исчезла так же быстро. Нет. Это была бы только временная передышка. А если Орден узнает… Тогда её саму тихо отравят за утренним кофе. Она чуть наклонила голову. — Полагаю, нет, полковник. Голос снова стал сухим и вежливым. — Сомневаюсь, что смогу сообщить вам что-то новое. Уверена, вы проводили расследование со всей… тщательностью. Небольшая пауза. — Я не сомневаюсь в вашем профессионализме. Она на секунду задержала взгляд на планшете. — А что касается опасности… это мои личные наблюдения. Саллин сложила руки на груди. — У техномантов, которые с детства растут и воспитываются в Ордене, техника безопасности вбита на уровне инстинктов. Передана, можно сказать, генетически. Она чуть пожала плечом. — Такого уровня невозможно достичь, принимая на обучение неизвестного ребёнка в достаточно позднем возрасте. Поверьте мне, полковник, я выучила достаточно детей, чтобы знать это. Её голос стал спокойнее. — Тот случай с неисправным оборудованием… с потомственным техномантом он бы просто не произошёл. Потому что он бы обязательно проверил оборудование. Она слегка развела руками. — А этим — сколько ни вбивай правила в голову, это бесполезно. Просто нет выработанного рефлекса на достаточном уровне. Короткая пауза. — Ничего личного, полковник. Она подняла глаза, и в них не было ни страха, ни ненависти. Только усталость. Как у того, кто понимает: уцелеть — не значит победить. — Что вам нужно, полковник? — спросила она негромко, ровно, будто читала протокол чужой смерти. Уотчер выждал ещё мгновение. Только затем ответил — спокойно, как будто речь шла о смене расписания. — Мне нужны имена. Все, кто участвует в распределении выпускников. Кто может влиять на корректировки. Кто торгует фронтовыми отсрочками. Не только по вашему каналу — по всей структуре. Он сделал шаг к столу и положил тонкий носитель рядом с её планшетом. — Фамилии, схемы, даже слухи. Всё, что имеет значение. И то, что только кажется бессмысленным. Саллин не двинулась. Только опустила глаза — на носитель. На тонкий прямоугольник, который теперь означал не компромат, а цепь. Сдержанную. Официальную. Без крика и крови. Но всё равно — цепь. — Если я откажусь? — спросила она, не поднимая головы. — Тогда мы оба потеряем время, — ответил Уотчер, так мягко, что это прозвучало почти как извинение. — А время, мастер Саллин, сейчас работает на других. Она ничего не сказала. Несколько секунд просто смотрела на прибор. Потом медленно, почти машинально, потянулась, подняла носитель. Её пальцы едва заметно дрожали, но она зажала его крепко — как вещь, которую нужно удержать любой ценой. На мгновение задержала взгляд на пластине, словно пыталась взвесить не вес, а последствия. — У вас будет всё, что я знаю — сказала она усталым голосом, будто речь шла не об информации, а о чём-то, что ей придётся отдать изнутри себя. — Через два дня. Не раньше. Мне нужно проверить… каналы. — Я подожду, — кивнул он. — Конечно, — произнесла Саллин. — Вы ведь умеете. Уотчер не стал отвечать. Он поднялся из кресла медленно и спокойно. На мгновение его движение словно прервалось — едва заметная пауза, будто корпус пришлось на секунду придержать, прежде чем выпрямиться до конца. Большинство людей, вероятно, не обратили бы на это внимания. Но Саллин заметила. Потом он уже легко развернулся, шагнул к двери, и когда она бесшумно скользнула в сторону, вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась. Саллин ещё несколько секунд сидела неподвижно. Потом медленно выдохнула. — Хромаешь, значит… — пробормотала она себе под нос. Она не знала, что именно с ним — старая рана, болезнь, неудачное покушение или что-то ещё. Но мысль оказалась неожиданно приятной. Если уж судьба решила дать Изобилию такого ублюдка, как Виктор Уотчер, то, по крайней мере, было бы справедливо, чтобы жизнь иногда кусала его в ответ.