Hand of the Creator

Захария стояла перед зеркалом в полутёмной съёмной комнате над лавкой по продаже запасных деталей. Вокруг валялись обрывки ткани, куски старой брони, пластиковые накладки, модулятор голоса — всё, что могло понадобиться, чтобы превратиться в кого угодно. Сегодня — в кого-то совсем иного. Она распрямила плечи, аккуратно закрепив расширяющие накладки под курткой. Подбородок замаскировала тенью и тканью, а на голову натянула капюшон с плотной сеткой, скрывающей лицо. Голосовой модуль закрепила на внутренней стороне воротника. Провела "тест". — Связь установлена. Раз-два-три. Голос, хрипловатый и глухой, не напоминал её. Ни на грамм. Отлично. Имя она решила взять хорошо ей знакомое. Такое, что культисты Тени наверняка обвинили бы её в ереси за оскорбление их главной святыни — и к тому же дурацкое, длинное, нарочито театральное. Это было глупо, но она не могла удержаться от небольшой пакости. То-то шуму будет, если до кого-то из жрецов дойдёт новость, что по улицам Офира бродит их Повелитель собственной персоной. Кархарот выходит на сцену. Образ она собирала по памяти, ориентируясь на давным-давно виденные барельефы и сомнительные рисунки культистов Тени. Получалось, по ощущениям, не очень похоже. Выходил скорее наёмник с проблемами с деньгами и лёгким психическим расстройством, чем тот холодный, величественный силуэт, который Захария когда-то видела на каменных плитах. Впрочем, сжатость сроков не оставляла места для совершенства. Её главным союзником сегодня должно было стать плохое освещение. Она ещё раз оглядела себя в мутном зеркале, хмыкнула и поправила капюшон. Если Каладот всё ещё жив и и увидел бы это безобразие, он бы наверняка отправил её на бессрочный срок варить эликсиры из грибов — наказание, которое Захария когда-то ненавидела больше любых лекций. Эликсиры отвратительно воняли. Главное — ни у кого не должно возникнуть мысли, что под этой оболочкой скрывается техномант. Или женщина. Или Захария. --- Захария уходила всё дальше и дальше, всё ниже и ниже в Шахты, куда люди не показывали нос уже много лет. В одной руке она несла сапёрную лопатку, тихо позаимствованную у квартирмейстера, а в другой — фонарь. В этот момент она искренне жалела, что не могла взять с собой двух своих дуболомов — и ей самой придётся откапывать чужую могилу. Если, конечно, за эти годы ничего не было перепрятано. Она старалась не думать слишком подробно о том, что именно лежало в том контейнере. Небольшой металлический ящик, закопанный в боковой ветке старого тоннеля. Слишком маленький, чтобы в нём хранили драгоценные металлы или наркотики, и слишком тщательно спрятанный для обычного мусора. В памяти всплывали обрывки старых разговоров, услышанных когда-то в комнатах Морана — тихие, раздражённые, сказанные вполголоса. Лисса тогда приходила часто. Слишком часто. По делам, конечно. И по другим поводам тоже. Их «сотрудничество» было… плотным. Именно поэтому Захария знала, где искать. Она сжала лопатку покрепче и ускорила шаг. Захария остановилась у знакомого ответвления тоннеля, подняла фонарь выше и на секунду замерла. Каменная крошка под ногами, ржавые скобы в стене, тёмный изгиб старого хода — всё выглядело почти так же, как тогда. И память наконец встала на место. В ту ночь они были здесь вдвоём. Ни людей Морана, ни свидетелей — что само по себе было редкостью. Моран обычно не утруждал себя такой работой лично. Захария просто держала фонарь, пока он, молча и без спешки, закапывал контейнер в рыхлую землю у стены. Она тогда не задавала вопросов. С Морана станется — он постоянно затевал какие-то странные дела. Когда работа была закончена, Моран выпрямился, стряхнул землю с ладоней и на секунду замер, глядя на тёмное пятно свежей земли. Потом вдруг сделал короткий, странный жест рукой. Сначала коснулся пальцами лба, затем груди, потом провёл рукой к одному плечу и к другому — неловко, почти машинально, словно повторяя давно забытое движение. На секунду он сам будто удивился тому, что сделал. Скривился, тихо фыркнул, словно над собственной глупостью, и провёл ладонью по лицу. — Ну, хоть так, — сказал он тогда негромко. И всё. Он сказал это не ей. Скорее той тёмной земле у стены. Захария тогда только моргнула, наблюдая за ним в свете фонаря. Ей показалось, что он просто бессмысленно помахал рукой в воздухе. Только много лет спустя до неё вдруг дошло, что он, кажется… перекрестился. Мысль была настолько нелепой, что Захария невольно фыркнула себе под нос. В чём, а в религиозности Морана она бы никогда в жизни не заподозрила. Скорее поверила бы, что он внезапно решил заняться благотворительностью. Впрочем, тогда она и не узнала жест. Да и откуда бы? Её мать была последовательницей культа Тени, как и всё их тогдашнее окружение, а про Каладота и говорить было нечего — тот скорее отрубил бы себе руку, чем «осквернил» бы себя подобным жестом. Поняла Захария это уже позже. На лекциях по проклятой «Демократической Истории Изобилия». Иногда она всё-таки не спала на этих занятиях. Кажется, это было в главе учебника под бодрым названием «Искоренение религиозных предубеждений». Именно там, среди прочих «архаичных жестов» и была маленькая иллюстрация — рука, движущаяся слева направо. Теперь, вспоминая это, Захария вдруг подумала, что жест мог означать вовсе не веру. Иногда люди просто делали так, когда сталкивались с чем-то, что лучше было бы никогда не видеть. Старый человеческий рефлекс — вроде как плюнуть через плечо или постучать по дереву. И всё же странно было думать, что Моран, который спокойно приказывал ломать людям пальцы и выбрасывать тела в пустыню, вдруг решил перекреститься над маленьким металлическим ящиком. Сейчас контейнер казался Захарии ещё меньше, чем тогда — почти игрушечным. И внутри лежало то, что никогда не должно было попасть ни к врачу, ни к священнику, ни в реестр рождения. Возможно, ребёнок, который так и не стал человеком. А возможно — стал, но слишком ненадолго. По размышлениям Захарии, этого было более чем достаточно, чтобы Лисса слушала очень внимательно. Лисса не боялась убийств. Она боялась скандалов. --- Старая знакомая жила всё там же — в узком здании у стыка двух каналов, в районе, который в Трущобах называли Красными Фонарями. Название пошло откуда-то с Земли. Адрес вспоминался не сразу. Захария остановилась на углу, подняла взгляд на покосившуюся вывеску, потом на тёмную линию канала — и только тогда память наконец щёлкнула, складывая улицы в знакомую схему. Когда-то она бывала здесь куда чаще. По поручениям Морана она таскала сюда записки — сложенные в несколько раз клочки бумаги, иногда запечатанные в дешёвые конверты. Что именно там было написано, Захария никогда не знала. Моран просто вручал ей конверт и говорил коротко: — Лиссе. Лично. И всё. Тогда ей казалось странным, что он предпочитал бумагу. Коммуникаторы были у всех, сеть работала в каждом районе Офира, а Моран продолжал передавать сообщения, как какой-нибудь подпольщик из старых фильмов. Моран вообще с опаской относился к любой технике сложнее чайника. Теперь Захария понимала его гораздо лучше. После нескольких лет обучения в Ордене она уже достаточно знала, как работают сети Офира. И кто именно сидит на их узлах. Вероятность того, что любое сообщение в городской сети рано или поздно проходит через руки аналитиков ASC, была примерно такой же, как шанс умереть от облучения, высунувшись из под купола Офира днем под Солнце. Может быть, при Айронсе ещё можно было надеяться на дыры в системе. Но теперь — вряд ли. Захария никогда не видела полковника Уотчера. Но Шон говорил о нём достаточно, чтобы она могла представить этого человека. Если хотя бы половина рассказов была правдой, такой параноик просто не мог оставить без присмотра дата-центры, через которые проходила половина городской информации. Именно поэтому она так старательно пыталась маскировать свои собственные поиски в архивах и сети. Захария медленно обвела взглядом здание. Свет в окнах был приглушённый, но внутри всё работало — и музыка, и тепло, и человеческая суета. Девушки с выкрашенными волосами, их охранники, и она — Ма Лисса. Сутенёрша, посредница, торговка информацией и дипломат подземного мира. Она вдруг вспомнила, как выглядело это место много лет назад. Тогда она приходила сюда чаще всего вечером, с очередной запиской в кармане. Девушки у входа сначала принимали её за какого-то беспризорника. Потом привыкли. Иногда кто-нибудь из них совал ей в руку конфету. — На, милый мальчик, — говорили они, смеясь. Захария каждый раз серьёзно кивала и отвечала: — Спасибо, мэм. Это неизменно вызывало новый приступ смеха. — Слышали? Он нас «мэм» называет! Тогда она ещё не понимала, почему это так смешно. Захария на секунду задержала взгляд на освещённых окнах и едва заметно усмехнулась. Похоже, в этом районе мало что меняется. И Лисса, судя по всему, тоже не менялась Захария двинулась дальше по улице, держась ближе к стенам и выбирая привычные тёмные участки между редкими фонарями. Шаги её почти не было слышно. Ветер донёс запах. Дешёвые благовония. Сандал, смешанный с табачным дымом. Захария поморщилась. Запах был знакомый до отвращения. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу — и потом ещё долго казалось, будто от тебя тянет этой сладковатой, тяжёлой гарью. Она машинально втянула носом воздух — и тут же пожалела. Чем ближе она подходила к зданию, тем гуще становился запах. Сандал становился липким, почти вязким, перебивая даже дым. Да. Точно тот самый бордель. Мысль об этом вызвала у Захарии короткую, холодную усмешку. Лиссу ей не было жаль. Совсем. Именно Лисса тогда и «организовывала» всю историю с Айронсом. Не по своей воле, конечно. Моран надавил. Сильно. И Лиссе пришлось переступить через собственные принципы — те самые, которыми она так любила хвастаться перед клиентами. Она всегда уверяла, что у неё всё чисто. Никаких проблем. Никаких неожиданностей. Никаких… сюрпризов. Именно за это она и задирала цену так высоко. Но в тот раз ей пришлось сделать исключение. Айронс был человеком со специфическими вкусами, пользовался её услугами довольно часто. Конечно, сам генерал по Трущобам не шлялся. Не того уровня был клиент. Такие люди предпочитали, чтобы нужные услуги приезжали к ним сами — тихо, аккуратно и без лишних свидетелей. Поэтому тогда всё происходило в его резиденции, далеко отсюда, в одном из тех районов, где улицы подметают по расписанию, а двери открывают только после того, как внимательно посмотрят, кто стоит на пороге. Захария на секунду прикрыла глаза, вспоминая. Подкупом обслуги занимался Антон. Не лично, конечно. Антон вообще редко делал что-то лично, если можно было поручить это кому-нибудь другому. Несколько нужных людей получили немного денег. Кто-то — немного больше. И в ту ночь у части прислуги в резиденции Айронса внезапно обнаружились удивительные проблемы со слухом. Кто-то не расслышал шагов в коридоре. Кто-то не заметил, что дверь в нужное крыло дома закрылась. Кто-то вдруг решил, что ему срочно нужно уйти на кухню. Захария тихо выдохнула и снова посмотрела на окна борделя. В крайнем случае, можно будет напомнить Лиссе об этом. О её прямом участии в убийстве бывшего директора ASC. Торговля несовершеннолетними шла бы к этому делу, скорее, как приятный бонус и дополнительная статья. Впрочем, до неё никому бы особенно не было дела. Но Захария решила держать этот аргумент на самый крайний случай. Потому что если в той истории начнут копаться слишком глубоко… …могут заинтересоваться и непосредственным исполнителем планов Морана. Шансов связать её со случившимся было немного. Следов остаться не должно было. Фактически был только один человек, который точно знал, что произошло. Антон. Но Антон будет молчать. В этом Захария не сомневалась. И всё же полностью исключать, что тогда кто-нибудь из них — она сама, Моран, Антон или Лисса — где-нибудь засветился, ошибся, не подумал — было нельзя. Одно дело, если вдруг всплывёт, что она тот самый «племянник Морана». Это, конечно, неприятно. Но всё же не так неприятно, как труп высокопоставленного военного в собственной биографии. ___ Захария решила залезть в окно по решёткам вентиляций. Входить через двери, где стояли вышибалы, было, несомненно, ниже достоинства Кархарота, повелителя культа Тени. Она подтянулась бесшумно, как кошка, удерживаясь на карнизе. Окно не было заперто — Лисса, видимо, теперь не боялась вторжений. Может, профессиональное высокомерие, основанное на количестве вооружённых друзей и компромата в подвале. Исключительная глупость. Всегда найдётся дурак, которому плевать на всё это — сегодня, например, в этой роли выступала сама Захария. Она осторожно толкнула раму. Окно поддалось сразу. Захария на секунду приподняла бровь. Когда-то Лисса была осторожнее. При Моране окна она всё-таки закрывала. Впрочем… возможно, тогда в районе просто сильнее воняло канализацией. Пальцы скользнули по подоконнику. Захария проскользнула внутрь, двигаясь, как жидкая тень. В кабинете одиноко горела красноватая лампа с расшитым абажуром. Захария отошла в дальний угол, чтобы не попадать в ореол света, и принялась ждать. Время растягивалось. Сквозь пол едва слышно доносился гул музыки из нижнего зала, прерываемый смехом, криками, глухими ударами дверей. Раз, другой скрипнули половицы в коридоре. Потом — тишина. Минуты шли. Стоять в углу оказалось гораздо менее зловеще и таинственно, чем предполагалось в её воображении. Через какое-то время Захария начала тихо переминаться с ноги на ногу, стараясь не шуршать тканью плаща. План идиотский. Мысль пришла уже в десятый раз. Таинственно и злодейски стоять в тёмном углу, оказывается, ещё и довольно неудобно. Спина начинает ныть, ноги затекают, а времени подумать о собственных жизненных решениях становится слишком много. В следующий раз надо брать с собой раскладной стул. Она покосилась на кресло за столом. Или просто сразу садиться туда. Но теперь было уже поздно. Если она сейчас выйдет из угла и устроится поудобнее, эффект «зловещего появления из тьмы» будет безнадёжно испорчен. Поэтому Захария осталась стоять, стараясь выглядеть как можно более угрожающе — насколько это вообще возможно для человека, у которого начинает затекать левая нога. И продолжила ждать. Наконец дверь в кабинет приоткрылась. Хозяйка вошла с лёгкой походкой, в полурасстёгнутом халате, накинутом поверх очень экстравагантного платья. Сигарета едва не погасла у неё в пальцах. Она бросила взгляд на стол, швырнула туда какие-то бумаги, фыркнула — и только потом заметила настежь распахнутое окно. Захария наблюдала из тени, машинально отмечая изменения. Лисса постарела — но не так, как стареют обычные люди. Скорее… округлилась. Когда-то она напоминала кошку — тонкую и нервную. Теперь движения стали медленнее и тяжелее. Она явно пополнела, и в мягком свете лампы скорее напоминала ленивую львицу, чем ту опасную рыжую кошку, которую Захария помнила. Волосы тоже стали ярче. Когда-то это был тёмный медный оттенок. Теперь же длинные локоны горели почти огнём. Красит, — решила Захария. Нос… тоже выглядел иначе. Когда-то он был чуть длиннее, с характерной горбинкой, которую Лисса всегда высокомерно игнорировала. Теперь профиль стал аккуратнее и короче. Укоротила. Что ж, при её доходах это было неудивительно. Лисса прищурилась, глядя на окно. И вдруг — замерла. — Что... — начала она, но не успела договорить. Из тени шагнул силуэт. Высокий. Широкоплечий. Лицо скрыто капюшоном и плотной тканью. Голос — хриплый, чужой, будто поцарапанный ножом. — Присядь. Нам нужно поговорить. Лисса не закричала. Только выдохнула через нос и поправила халат. Она оперлась рукой о стол, не сводя с незнакомца глаз. — Ну и кто ты такой, Тень тебя возьми? Он не ответил сразу. Дал тишине немного полежать между ними. А потом сделал шаг ближе, бросив в тусклый свет тяжело звякнувший кошелек. — Называй меня Кархарот, дочь моя. Мне нужны слухи. Старые. Шепчущие. Опасные. Лисса потянулась к столу, притянула пепельницу поближе и стряхнула туда сигарету. Посмотрела на «Кархарота» с ленивым интересом, как будто перед ней сидел очередной подвыпивший клиент с переигранным пафосом. — Слушай, милок, — зевнула она, — если ты хочешь поиграть в "тайного информатора", купи себе маску получше. И, может, не лазь через окно, а позвони в дверь, как все. Ну, или хотя бы не называйся Кархаротом, потому что звучит, как будто кто-то подавился. Она ухмыльнулась, втянула дым сигареты — а фигура напротив стояла, не шелохнувшись. Повисла тишина. И вдруг Захарию кольнула неприятная мысль. Лисса совершенно не впечатлена. Ни страха. Ни напряжения. Ни даже раздражения. Только ленивое любопытство — как будто перед ней стоит очередной дурак-клиент. На секунду Захария растерялась. Так не пойдёт. Где-то под рёбрами вспыхнула короткая, резкая паника — та самая искра, которую она обычно держала под жёстким контролем. Лампа в углу вдруг мигнула. На мгновение вспыхнула ослепительно ярко — так резко, что по стенам метнулись резкие тени. Стеклянный плафон лопнул с сухим треском. Осколки брызнули в стороны, и несколько секунд по полу звенело разбитое стекло. И свет погас. Комната сразу стала темнее. Теперь её освещали только красные огни с улицы, просачивавшиеся через окно и ложившиеся на стены рваными полосами. Захария этого даже не заметила. Она уже шагнула вперёд — почти рефлекторно, раньше любой мысли — и ледяная рука сжала горло Лиссы сильной хваткой. Только через секунду до неё дошло, что происходит. Что я творю? Но отпускать было уже поздно. Отступать — тем более. Лисса захрипела, выронив сигарету. Голос прозвучал прямо над ухом, словно проникая в самый позвоночник. — Помнишь контейнер, который ты двенадцать лет назад передала Морану? Помнишь, что в нём лежало, дорогая? Женщина резко дёрнулась, но чужая рука крепко продолжала сжимать горло. Она попыталась кивнуть. Моран никогда не звал её по имени. Только «дорогая». И вкладывал в это слово вовсе не привычную нежность. Скорее буквальный смысл — дорогая в денежном эквиваленте. Захария с облегчением отпустила чужую шею и сделала шаг назад — её силуэт стал тёмным пятном на фоне света из окна. На секунду мысли разбежались. Спокойно. Она попыталась вспомнить, как говорил Каладот на своих бесконечных проповедях — медленно, уверенно, с той спокойной тяжестью в голосе, от которой у слушателей начинали дрожать колени. Захария вдохнула и попыталась воспроизвести этот тон. — Я не судья, — произнёс «Кархарот». — Но я палач. И я знаю о твоих грехах всё. Но даю шанс исправиться. Слова давались неожиданно тяжело. Захария на секунду запнулась, пытаясь удержать в памяти тот холодный, уверенный тон - единственный, каким Каладот вообще умел разговаривать. Тень… ну и бред. «Кархарот» наклонился ближе, искажённый голос стал почти интимным — Захария хрипела, как могла: — Работай для меня, Лисса. Собирай слухи. Каждый шёпот, каждый сон, каждую бредовую историю. Передавай через третьи руки. Без имён. Без глупостей. Или тот контейнер окажется прямиком на столе… сама знаешь, чьём. С пояснительной запиской. Захария на мгновение замолчала, судорожно подбирая следующую фразу. В голове всплывали обрывки старых проповедей — тяжёлые, напыщенные, до смешного торжественные. Если бы Каладот это слышал, он бы меня прибил. Захария выпрямилась, и повернувшись к окну, сложила руки за спиной, копируя любимую позу Каладота, когда он читал ей нравоучения, и постаралась закончить на максимальной ноте. — Помни, я — не враг. Я просто ветер, который шепчет раньше, чем грянет шторм. Деньги в качестве компенсации за твои трудности будешь находить там же, где сегодня нашла меня, — она кивнул на кошелёк, которого не было видно в темноте, —и инструкции… как передавать информацию. Лисса потёрла горло, прокашлялась. Тихо спросила: — Что тебе нужно? — Не что, а кто. Виктор Уотчер. Всё, что о нём шепчут внизу. Лисса мгновенно нахмурилась. — Слушай, я не— Она осеклась на полуслове и снова посмотрела на фигуру «Кархарота». Потом её взгляд на секунду скользнул вниз — к столу. Захария проследила за этим взглядом. Тень. Там скорее всего была кнопка вызова охраны. И, разумеется, она даже не подумала это проверить. Или перерезать провод. Отлично. На секунду Захария похолодела, готовясь к тому, что сейчас придётся либо бежать, либо драться. Лисса ещё раз потёрла горло. Видимо, оценивала расстояние до двери. И до своей шеи. Она устало вздохнула. — Хорошо. Хочешь Уотчера — будет тебе Уотчер. Я умею работать… с разумными клиентами. «Кархарот» медленно кивнул. — Тогда мы сработаемся, дорогая. Захария не стала прощаться. Просто развернулась и шагнул к окну. Для Лиссы это выглядело почти торжественно: высокая тёмная фигура на фоне красного света улицы на секунду замерла — и исчезла в ночи. И вдруг снаружи раздался короткий треск рвущейся ткани. Лисса дёрнулась. Захария, перелезая через подоконник, зацепилась плащом за торчащую антенну. Ткань резко дёрнуло назад, и она едва не сверзилась вниз. Тень! Захария рванулась, выдирая плащ из металлических зубцов. Ткань с треском порвалась, оставив на антенне длинный лоскут. Через секунду её уже не было. В комнате стало тихо. Несколько секунд Лисса стояла неподвижно, слушая тишину. Потом медленно подошла к окну. Осторожно выглянула наружу — сначала в сторону улицы, потом вниз. На торчащей рядом антенне колыхался тёмный лоскут ткани. Лисса свесилась из окна, потянувшись к нему. Длинные огненно-рыжие волосы, уложенные тяжёлыми волнами, потекли вниз в красноватый свет улицы. Она молча осмотрела кусок плаща. Потом достала из кармана сигарету. Щёлкнула зажигалкой. Оранжевый огонёк на секунду осветил её лицо и тёмный лоскут ткани в руке. Лисса затянулась, выпустила дым и снова наклонилась к окну, вертя обрывок плаща в дрожащем свете зажигалки и красных огней улицы. Лисса осталась одна. Комната пахла перегоревшей лампой и холодным потом. На столе рядом лежал кошелёк. И молчание. ___ Захария метнулась по тёмной улице, петляя между узкими переулками, пока не оказалась у задней стены заброшенной мастерской. Только тогда позволила себе выдохнуть — коротко, резко, как сбившийся с ритма двигатель. Дверь за ней захлопнулась с глухим щелчком. Она встала у стены, вжавшись спиной в бетон, и позволила себе замереть. Её трясло. Руки сжимались и разжимались, будто искали, за что зацепиться в реальности. — Чёрт… — прошептала она. Голос всё ещё звучал чужим, и это только усилило панику. — Снять. Снять всё. Быстро… Судорожно сорвала перчатки, отбросила в сторону. Пальцы дрожали так, что едва справлялись с застёжками. Она стянула накладки с плеч, откинула капюшон, содрала с лица ткань, отцепила модулятор. Он, щёлкнув, отключился, и тишина внезапно стала пугающей. Внутри всё вибрировало, как будто сердце решило бежать быстрее, чем тело. — Спокойно, Зак… Спокойно… — прошептала она уже своим голосом. С броней ушло и напряжение. Мягко опускаясь на пол, она прижалась лбом к прохладному полу, вдыхая запах масла, пыли и ржавчины. В груди по-прежнему било. А потом, будто кто-то щёлкнул тумблером, в ней что-то переключилось. Сначала по губам скользнула слабая улыбка. Потом она хихикнула. Смеялась тихо, сдавленно, как будто не смела — но не могла остановиться. Смех вырывался из груди, и с каждым разом становился всё громче, до хрипоты. — Получилось… Получилось, Тень возьми! — выдохнула она и упала на спину, раскинув руки. — Видела бы ты своё лицо, Лисса! Весь этот бред… Кархарот, ха! Она снова захихикала — и вдруг вспомнила, как плащ зацепился за антенну. — Тень… — простонала она сквозь смех. — Я же чуть не грохнулась вниз… Перед глазами на секунду всплыл тот момент: ткань рвётся, ноги скользят по подоконнику, пустота под подошвами. — Великий и ужасный Кархарот, — пробормотала она, закрыв глаза. — Убит собственной драматичностью. Захария снова хихикнула, почти радостно, но чуть истерично, словно школьница, провернувшая идеальную шалость. — И ведь сработало. Я гений. Просто… — она перевернулась на бок, подложив руку под голову, — Просто безобразно гениальна. На потолке копоть от старой лампы расползалась странными пятнами. А внутри у неё всё ещё звенело от адреналина — живое, приятное напряжение, как после слишком долгого прыжка. Захария знала, что это только начало. Но именно в такие моменты — после выстрела, после взлома, после представления — она чувствовала себя по-настоящему живой. И сейчас ей казалось, что она может всё.