Silhouette Paintings

Never quite knew where I belong I don't remember what was wrong

Hardly awake I know you're there

Feeling your touch I know you care

Иногда ты не знаешь, что будет дальше. Не представляешь, как вырваться из тёмного пятна прошлого, обволакивающего разум. Размытое, но не выцветшее, оно всё ещё преследует по ночам, и ты, хоть и неосознанно, но живёшь в ожидании катастрофы, ужаса, поставленного на паузу. Что будет дальше? Что, если всё вновь разрушится? Но иногда — ты вспоминаешь, что мир прекрасен, переливающийся в лучах солнца, отражающийся в тёмных глазах, на самом деле таящий в себе столько красок. Сюн невольно усмехается — это глупо, но глупые вещи тоже порой прекрасны. Он отрывисто проводит пальцем по экрану, рассматривая кадры с влюблённой парой, чья кожа забрызгана яркой краской. Розовый, жёлтый, красный. Непохожий на кровь — скорее на красный мак, на цветущее поле, залитое пыльцой и солнцем. Синие полосы неба, белый дым облаков. Как давно он не видел большого неба, в которое бы захотел упасть? — Что ты там смотришь? Голос Кю возвращает к реальности, к маленькой комнате, в которой ему ничего не спрятать. Ловко выхватив телефон из рук, Шигоку пролистывает страницу, разглядывая фотографии, и Сюн вдруг чувствует себя словно голым. Это глупо, смертельно глупо. Кю смеётся с издёвкой: — Рисунки на теле, о? Наборы красок для пар? Это что ещё за детский сад? — Я просто листал... — Ну да? И случайно добавил в избранное? Кю с усмешкой отбрасывает телефон на кровать. Ничего другого Сюн и не ожидал, и его губы сжимаются от неловкости. Показаться ещё более глупым в глазах Шигоку — точно не то, чего он хотел бы. А чего он хотел? Вовлечь его? Предлагать нечто подобное он не собирался. В конце концов, их связь была чем-то, что скорее любило лежать во тьме, демонстрируя чувства лишь под покровом ночи, полушёпотом, жадными прикосновениями, что растворялись при свете дня. Их любовь была чёрного цвета — Урума знал. И вряд ли Кю захотел бы что-то менять. Сюн мог позволить себе лишь украдкой представить, никогда не произнося вслух, — какой яркой она могла быть, если бы всё сложилось иначе. Яркие брызги краски, что никогда не ассоциировались бы больше с кровью. Перезаписанная плёнка, залитая лучами солнца. Но он слишком боялся потерять то, что есть, и никогда не рискнул бы сделать того, чего Шигоку не поощрял. Их темнота была даже уютной. Обнимая его, он забывал, какая тьма лежит глубже, и просто наслаждался близостью в полумраке, скрытой за плотным узором штор — от лучей солнца, от взглядов других людей. И бесконечно далёкой от того, что считались для всех нормальным. Прогулки в парке за ручку, совместное будущее, аттракционы на городской ярмарке, набор красок для тела и прочие глупости — всё, что смотрело с цветных картинок, оставаясь далёким, недостижимым. Всё, что лежало за пределами ночи, их общей тьмы — никогда по-настоящему не существовало. Одной усмешки Шигоку было достаточно — чтобы вспомнить о настоящем. И, каким бы оно ни было, всё равно уметь наслаждаться им. Сюн привык к этой мысли, и теперь ему кажется, что он видит галлюцинацию — когда пару дней спустя застаёт Кю сидящим посреди комнаты, залитой ярким солнцем, распаковывающим набор красок. С губ срывается искреннее недоумение: — Что ты делаешь? Шигоку хитро прищуривается, бросая с долей надменности: — А ты что, думал, что я не решусь на это? Он расстилает широкое белое полотно на полу, разглаживает его пальцами. Сюн с удивлением вглядывается в столь знакомый профиль, замечая подрагивающий уголок губ — знакомая чёрточка, говорящая о нетерпении, любопытстве, как будто они вновь окунулись в детство, как будто ничего плохого ещё не было. И никогда больше не грядёт. Как будто Кю тоже хочется хоть иногда, но позволить себе расслабиться и сделать что-нибудь глупое. Глупое и прекрасное. Урума пристально смотрит и смеётся на выдохе, осторожно подходя ближе. Сощурившись, всё же спрашивает: — Ты хочешь нарисовать на мне что-нибудь ужасное? Кю фыркает, демонстрируя несколько кистей и крошечных баночек с краской, и с издёвкой бросает: — Нет ничего хуже твоего лица. Может, мне стоит его закрасить? Сюн садится рядом с ним, с усмешкой кивая: — Как пожелаешь. Лучи солнца играют на коже Кю, на расстёгнутом воротнике рубашки. Тёмные волосы падают на лицо, прикрывая сощуренные глаза, но в них всё равно видны блики. Приглушённый цвет озорства. Что-то, оставленное в далёком детстве, но не забытое до конца. То, что всегда будет глубоко в нас. Сюн смотрит завороженно на его лицо — тонкие линии губ, подозрительно мягкий изгиб улыбки. Вздох, с которым Кю шепчет: — Ты такой глупый. И подаётся вперёд, целуя. Они сидят в центре белого полотна под сияющим светом весеннего утра, разделяя мгновение столь пьянящей глупости. Отрываясь, Кю шепчет: — Ты сам нарвался, — вооружаясь одной из кисточек — её мягкие ворсинки шекочут кожу, неожиданно прикасаясь к лицу, и Урума смеётся, вертя головой: — Щекотно. — О, неужели? То есть ты не подумал об этом раньше? Кю прищуривается, скользя взглядом вниз, и Сюн вновь чувствует себя обнажённым. Нет, он думал — даже пытался себе представить, но это всё равно оставалось только картинкой, глянцевыми иллюстрациями, что он тайком сохранял себе в избранное. Словно окно в другой мир, где счастливые пары в цветной пудре и краске самозабвенно улыбаются и любят друг друга. Как много общего это имеет с настоящей реальностью, где кисть ужасно щекочет, а краска липнет, а самый яркий цвет это чёрный? Да и если быть честным до конца — стать совсем голым и уязвимым при свете дня до сих пор ещё неловко и даже немного страшно. Кю с усмешкой бросает: — Ты уже струсил? — перекатывая кисточку между пальцами. Баночки с краской стоят под другой рукой — оранжевый, жёлтый, красный. Цветочное поле в вакууме. Законсервированный миг прекрасного, что они могли бы сотворить собственными руками. Урума делает вдох, чуть прикрыв глаза. Шепчет ответ, что всегда был правильным: — Ты можешь делать со мной всё, что угодно. Кю усмехается: — Это я знаю. Но что ты хочешь, чтобы я сделал? Свет падает на его пальцы, неторопливо расстёгивающие пуговицы. Кадр за кадром — в замедленной съёмке, в тёплом фильтре весеннего солнца. Странно — Сюн не помнит, когда чувствовал что-то похожее. Так открыто, не в темноте, без завесы закрытых штор. Кю улыбается краем губ, медленно сбрасывает рубашку. Насмешливый взгляд, словно он лишь играет — но не в одну из жестоких игр, а в те, что были когда-то в детстве. Безобидные, настоящие. Где-то там, в другой жизни, тысячу лет назад, когда Сюн сам ещё помнил, как улыбаться. Не ожидая катастрофы, ничего ещё не боясь. Кю насмешливо шепчет: — Ты что, не знаешь, что делать дальше? А ещё столько статей об этом прочитал... Урума сдавленно кашляет, действительно не зная, что будет дальше. То есть — как это будет на самом деле? Не на красивых картинках, а здесь, в гостиной, с Кю, который способен в любой момент передумать и перестать улыбаться именно так. Другие его улыбки были куда больнее. Но пока этого не случилось — Сюн завороженно следует за его движениями, тоже расстёгивая рубашку. Кисточка тут же прикасается к его ключицам — щекочущий мягкий ворс. Так сложно не засмеяться. Так сложно скрыть всё нарастающее волнение, что проскальзывает мелкой дрожью. Кю же выглядит таким уверенным — словно знает, как и всегда, что с ними произойдёт, и режиссирует каждое действие. Каждый вздох. Немного возни с одеждой, чтобы остаться в нижнем белье. Слишком светло, так открыто, как под софитом, под прямыми лучами солнца. Видно каждую впадинку, каждый шрам. Невозможно ничего скрыть. Невозможно не чувствовать себя таким глупым — но при этом таким счастливым. Баночки с краской, ещё закрытые, катятся по полотну, неосторожно задетые бедром, когда Кю вдруг забирается на колени Сюна. Кисть в его пальцах скользит по коже, очерчивая сгиб шеи. Сюн повторяет, зажмурившись: — Щекотно. — А должно быть мучительно, — в голосе слышно откровенное удовольствие. — Ты что, сдаёшься? Если что, мы ещё не начали. Но близость его тела — уже достаточно, чтобы сойти с ума прямо сейчас. Просто смотреть на него в таком свете и ощущать нежные касания, даже если всего лишь кисточкой, — уже немыслимые чудеса. Шигоку мог быть изредка нежным — но обычно эта нежность жила во тьме, запечатанная под семью замками. Каждый раз, когда Сюн притрагивался к ней, эти мгновения становились незабываемыми, но всегда слишком быстро заканчивались. Он научился беречь их, живя в ожидании, принимая всё то, на что Кю способен, выполняя любые его желания. В конце концов, может быть и так, что нежность не была полноценной без отчаяния. И теперь Сюн отчаянно недоумевает, почему кто-то решил вдруг исполнить его желания, и тает от каждого прикосновения, подсвеченного солнечными лучами. Пыль в воздухе кружится, как пыльца, и кажется, что вокруг прорастает поле. Шигоку ёрзает на его коленях, продолжая с ухмылкой щекотать мягкой кистью, пока не приходит время раскрасить это утро по-настоящему. Баночка краски в его руках — конечно, он выбирает красный. Несколько капель окрапляют белое полотно под ними, на мгновенье напоминая кровь. Липкая, яркая. Мутные вспышки воспоминаний. Урума делает глубокий вдох. Нет, совсем не похоже. Кисть окунается в краску, чтобы снова коснуться кожи — на этот раз на груди. Аккуратные движения, тонкие дуги символов, как распускающийся цветок. Сосредоточенный взгляд Шигоку, сидящего сверху, уронившего свободную руку на плечо Сюна, пока другой выводит красные линии, что теперь уже больше не напоминают кровь. Сюн осторожно придерживает его за бедро, смотрит, почти затаив дыхание, во что превратится красный цветок, расцветающий между лёгкими. Ему сложно предугадать, видя его вверх ногами. Шигоку шепчет с усмешкой: — Ты слишком часто дышишь, краска сейчас растечётся. Урума смотрит на его пальцы, обхватывающие кисть, и ему хочется на вечность задержать дыхание — лишь бы Кю продолжал сидеть на нём, так близко и горячо, и использовал бы его тело как полотно, оставляя на нём отпечатки, но не привычно царапая, а гладя кисточкой — так мягко и аккуратно. Видеть так близко его лицо — сосредоточенное, чуть улыбающееся. Волосы, падающие на глаза — Сюн осторожным движением поправляет их, задерживая пальцы на щеке Кю, и тот шепчет с усмешкой: — Знаешь, холст из тебя ужасный. Но Сюн видит, скосив взгляд вниз, во что превращаются узоры у него на груди, и у него вдруг перехватывает дыхание. Иероглиф "Совершенство". Красный цветок признания. Он хочет было спросить, не ошибся ли Кю в написании — ведь он точно не заслуживает такого звания, состоящий из стольких изъянов, но совершенно не успевает. Кю быстро целует его, пользуясь замешательством, и чуть не роняет на пол. Их руки хаотично хватаются за тела друг друга, что тесно соприкасаются, и неуспевшая высохнуть надпись смазывается — словно красный цветок на ветру, мягко летящие лепестки, запечатлённый кадр на сетчатке. Красные брызги на белой ткани. Только не кровь, пожалуйста. Губы Шигоку и мягкие, и настойчивые. Жар его тела, что опьяняет. Захмурившись, всё ещё видеть солнце — где-то в маковом поле, под облаками. На миг оторвавшись, смотреть в глаза, в которых так глубоко, как будто бездна смотрит в тебя. Вырывая из мыслей, Шигоку шепчет, с привычной усмешкой: — Ты весь дрожишь. И непривычно поглаживает по щекам. Уруме хочется утонуть в этих ощущениях и в его руках, что способны быть ласковыми, такими чуткими. А движения — осторожными, безопасными. Это странно. Словно на миг они оба вдруг стали теми, кем никогда не могли бы стать. Обычной влюблённой парой. И ощущается это так, словно случилось землетрясение и весь мир теперь перевёрнут. Урума чувствует приятное головокружение. Совершенство, таящееся в простых деталях. Прикосновения пальцев и шёпот губ. Кю целует его в шею, так нежно гладит, окончательно сбивая с толку. Словно Урума хоть раз мог быть именно тем, кто не даёт ласку, а получает. Тем, кого любят и обожают, ничем это не прикрывая, не задевая за живое, просто играя, не кусая за губы, не царапая кожу, не помыкая его преданностью, не унижая. Даже если ко всему этому он привык и научился получать удовольствие. Даже если считал прекрасным — самый чёрный цвет их любви. Что теперь обернулся красным. Не кровь. Никогда не кровь. Кю, возможно, впервые целует его так, словно спрашивает разрешения — так нежно гладит по волосам, осторожно прижимаясь почти всем телом. Возбуждённым, таким горячим. Лежать на полу под ним непривычно, обычно всё происходило иначе. Тёмные пятна прошлого всё ещё иногда всплывают — но сейчас момент чертовски неподходящий. Шигоку мягко останавливается, чтобы сказать: — Ты доверяешь мне? И Сюн вздрагивает, сомневаясь лишь на секунду, когда понимает, к чему это всё идёт. Тёмные пятна должны стать красными — как рассветное солнце, как красный мак. Он кивает, глядя в глаза, бездна в которых напоминает небо, в которое хочется навсегда упасть. Кю кивает в ответ. — Хорошо. Тогда позволь мне показать тебе... — он наклоняется к губам, чтобы вновь разделить с ним одно дыхание. — Как же ты прекрасен. Сюн невольно выстанывает в поцелуй, впервые слыша нечто подобное. Впервые чувствуя себя именно так — обнажённым, уязвимым и обожаемым. Впервые полностью в безопасности. Безраздельно доверяя движениям рук, что скользят плавно вниз по коже, чтобы избавиться от преграды, оставив его абсолютно голым. На миг вновь хочется задёрнуть шторы, погрузиться в приятную тьму, но Кю целует его так жарко, то и дело отрываясь, чтобы взглянуть, что мыслей больше не остаётся. Только образ, мелькнувший где-то в сознании, — их обнажённых силуэтов, прилипающих друг к другу на фоне белого полотна, забрызганного яркой краской, размазанной по их коже. Как совершенно смотрелась бы эта картина, если бы он мог взглянуть со стороны? Кю целует его, опускаясь ниже, полностью завладевая инициативой, и Урума успевает лишь застонать, едва совладая с дрожью, когда чувствует влажный горячий рот, нежно обхватывающий его член. Он не знает, зажмуриться или смотреть — как красиво изгибается спина Кю, как изящно лежат его пальцы, сомкнутые вокруг основания, как покачивается его голова. Как волосы падают на лицо, и Сюн, дрожа, протягивает к нему руку, чтобы убрать их, погладить по щекам, завороженный этой картиной — как его член погружается в рот Шигоку, как влажно блестят его губы. С его собственных срывается лишь: — О боже... Это слишком прекрасно, чтобы сказать хоть что-то, отличное от опьянённых вздохов, от хриплых стонов, которых не удержать. Слишком сложно не сойти с ума, не потеряться в собственных чувствах. Кю облизывает головку, поднимая сощуренный взгляд, от которого можно кончить, даже не прикасаясь к себе. Урума жмурится, надеясь запечатлеть его глубоко в сознании. — Не кончай пока, — голос Шигоку чуть хриплый и очень мягкий, лишь с отголоском надменности, уже вросшей ему под кожу. Он поглаживает Сюна по бёдрам и по животу, возвращаясь поближе, вновь нависая над ним, чтобы взглянуть в лицо и поцеловать. Много и много раз. Прошептать прямо на ухо: — Ты позволишь мне?.. Почувствовать тебя целиком. Сюн снова вздрагивает, чувствуя его колено между своих бёдер и его член, уже твёрдый и липкий, упирающийся ему в живот. И, глядя в бездну в его глазах, он не может сказать ни слова. Лишь завороженно кивнуть, больше не боясь ничего. Прикосновения Кю остаются нежными — осторожно, слегка щекотно, он оглаживает между бёдрами, смачивает пальцы слюной, неторопливо подбираясь к самому главному. Шепчет, чуть улыбаясь, целуя кожу, покрывающуюся мурашками: — Прошу, расслабься. И Урума прислушивается. Расслабляется. Отдается яркому свету утра, осыпающему их тела — словно цветочной пыльцой, словно сладкой пудрой. Возможно, утро всегда будет ассоциироваться теперь с этим чувством, привнося в жизнь желание просыпаться. Желание не скрываться всегда во тьме. Не ждать больше катастрофы. В конце концов, он никогда не ждал чуда — но оно вдруг произошло. Их встреча с Шигоку в детстве, изменившая всю его жизнь. Их близость, понимание с полуслова. Принятие друг друга — со всем, что произошло. Забота, как бы странно иногда она ни проявлялась. Нежность, что порой могла быть жестока. Жестокость, что могла становиться нежностью. Доверие — даже если вы оба на краю пропасти. Совершенство не в отсутствии изъянов, а в том, чтобы любить их и принимать друг в друге. Совершенство — это завершённость. Идеально подходящие друг другу части. Силуэты, сплетённые на холсте, становящиеся одним целым. То мгновение, когда Сюн наконец понимает, как себя чувствует Кю в такие моменты — когда лежит, выгибая спину, обнажённый, раскрытый, насаженный до упора. Зацелованный, омытый нежностью, успокаивающим мягким шёпотом. — Ты совершенство, Урума, я... Слова, подрагивающие в гортани, красные, как зёрнышки граната, прекрасные, как отчаяние. — Я люблю тебя. Сюн стонет, обнимая его, обхватывая бёдрами его торс, отдаваясь охватившей его невесомости — словно он ничего не весит и одновременно несёт на себе абсолютно всё, тяжесть мира, никогда их не понимавшего, тяжесть солнца, обжигающего голую кожу, тяжесть тьмы, затаившейся в воспоминаниях, горечь страхов и торжество принятия. Настоящее — это то, что они создали. И продолжают создавать собственными руками. Кисти и краски, разбросанные по полотну, хранящему их очертания. Сюну сложно долго держаться, ещё пара движений — и он со стоном кончает, сильно сжимая Шигоку внутри себя, отчего тот тоже стонет и содрогается, продолжая хаотично целовать в шею и плечи, утыкаясь в них носом, громко дыша. Они оба сейчас — в полном беспорядке, ярко подчёркнутом солнечными лучами. Сюн обнимает его, прижимаясь крепче, не желая отпускать этот жар, целует в лицо, закрытое тёмными волосами, прилипающими к коже, и хрипло шепчет: — Нет, это ты... это ты совершенство, Кю. — Я знаю. Кю усмехается, довольно жмурясь, и неспеша отстраняется, чтобы рухнуть рядом, уложив голову на плечо Урумы. Расслабленно зевает, подбирая одну из кисточек, чтобы ткнуть ей ему в грудь, в размазанное красное пятно: — Хочешь написать это у меня на лбу? — Хочу. А можно? — Конечно нет. Кю смеётся, ведя кистью по его коже, вновь щекоча, обводя мягким ворсом мышцы, задевая сосок. Задумчиво шепчет: — Нарисуй что-нибудь прекрасное у меня на сердце. Урума щурится на солнце, обнимая его за плечи, мысленно рисуя этот момент глубоко под кожей, чтобы всегда его нести с собой. Вместо тяжести прошлого и неизвестности будущего. Что будет дальше? Иногда ты не знаешь, но точно чувствуешь — что теперь всё действительно будет хорошо. Кю расслабленно водит кистью по его коже, окуная в разного цвета краски — оранжевый, жёлтый, красный. Несколько мятых салфеток, унёсших следы бесорядка, чтобы холст вновь оказался чистым. Урума чувствует, как его собственные руки дрожат, когда он тоже берёт кисть и так близко рассматривает тело Кю. Гибкие линии, мягкие впадины. Чересчур совершенное, чтобы портить его. Но Кю толкает его в бок, говоря: — Давай уже, — и с привычной усмешкой добавляет: — Сделай что-нибудь, пока я тебе разрешаю. Урума кивает, целуя его в сгиб локтя, чтобы после коснуться кистью, стараясь не щекотать и провести линии аккуратно. Красный цветок на такой бледной коже, нежные лепестки, осыпающиеся к запястью. Иероглиф "Благодарность". Поцелуи, замирающие на кончиках пальцев. Урума трётся щекой о его ладонь, пока Кю гладит его по волосам, задумчиво рассматривая узоры. Пыльца, танцующая в лучах солнца. Переплетение судеб, таких израненных, обретших исцеление не только в тьме — но и друг в друге, в первую очередь. Незадёрнутые шторы, впускающие тёплое весенние утро, коих будет ещё множество — куда больше, чем тёмных дней, слившихся в мутное пятно прошлого. Смех Шигоку, способного быть таким бережным, если правда этого хочет. И уверенность в том, что в итоге они оба хотят одного и того же — просто принимать друг друга целиком. Познавать совершенство — в глазах друг друга. Не идеальное, но завершённое.