Ритуал очищения

Этот мир всегда был мягким, когда собирался его убить. Сначала приходит тепло. Оно разливается откуда-то из-под рёбер, густое, и поднимается вверх, к горлу, к затылку, заполняя черепную коробку. Дазай чувствует, как мышцы лица расслабляются в неконтролируемой, глупой полуулыбке. Тело становится чужим и невероятно удобным, будто его собрали заново, заменив все части тела на кукольные. Бархат. Именно так пахнет сейчас воздух — бархатом. Или это его собственное сознание обрело текстуру ткани, слишком дорогой и приятной для той каморки, в которой он лежит. В глазах плывут круги. Потолок то приближается, то уплывает куда-то. Дазай моргает медленно, смазано, как ящерица на солнце. В груди — тишина. Впервые за долгое время там ничего не требует, не ноет, не скребётся когтями. Только это тепло. Обволакивающее. Ласковое. Обещающее, что сейчас всё наконец-то будет нормально. Он прикрывает глаза. Ему хорошо. Нет, ему правда хорошо. Мысли текут, как воск по горящей свече — редкие, вязкие, ни одной острой. Он думает о том, что неплохо бы выкинуть пустую бутылку, но это где-то там, далеко, в другом измерении, где есть ноги и руки. Здесь, в бархатном коконе, есть только покой. А потом бархат начинает колыхаться. Сначала он просто мягко давит на грудь. Тяжесть нарастает. Он пытается вдохнуть глубже, но тело не слушается. Грудная клетка словно запечатана. Воздух есть, он здесь, в комнате, но проходит мимо и не даёт облегчения. Дазай открывает глаза. Потолок теперь не плывёт — он нависает. Гнетущий, серый, тяжёлый. Тепло никуда не делось, оно все ещё внутри, но теперь оно липкое, как пот, и такое же душное. В ушах начинает шуметь. Гул сначала тихий, потом нарастающий, заглушающий мысли. Сердце бьётся где-то в висках глухими, неровными толчками. Он пытается пошевелить рукой. Получается. Еле-еле, будто поднимает не свою конечность, а чужую. Пальцы скребут по полу. Из горла вырывается сиплый, сдавленный выдох, похожий на хрип умирающей птицы. Удушье накрывает волной. Оно закономерное и не вызывает паники. Тепло внутри становится горячим, печёт изнутри, и Дазай вдруг чётко осознаёт: сейчас что-то произойдёт. Именно так это и должно было случиться. Он спокойно принимает это. Сознание проваливается в темноту, мягкую, как подушка.

***

— ...Твою мать. Голос врезается во мрак, как топор. Дазай чувствует, как его хватают за грудки и дёргают вверх. Мир кувыркается. Потолок сменяется лицом. Оно расплывается, двоится, но даже сквозь пелену Дазай узнаёт эти глаза. Считать их содержание сложно — в них то, для чего у его затуманенного мозга нет названия. — Ты что, сука, сделал?! Губы шевелятся. Дазай хочет сказать что-то остроумное, про то, что Чуя сегодня особенно мал, но очень громок. Не получается. Чуя смотрит на это секунду, другую, потом его взгляд метается по комнате. Выглядит всё это отстранённо. Как в кино. Находит пустую бутылку. Находит пустую упаковку. Хватает, вертит в руках, читает название. Открывает, извлекает три пустых блистера, и лицо его становится каменным. Подходит обратно и смотрит, краснея от злости. Подавляет порыв. Сдерживается, чтоб не ударить. Дазай веселится. Да, Чуя определённо — его самое интересное кино. Дальше — сплошной калейдоскоп. Его, куклу, хватают и куда-то тащат. Ноги почти не работают, пятки скребут по полу. Щелчок. Яркий свет бьёт по глазам. Дазай моргает, пытаясь сфокусироваться, но не успевает. В следующий миг он осознаёт себя стоящим на коленях.

***

Чуя возится где-то за спиной и матерится. Шум воды, льющейся из крана. Перед лицом — унитаз. Белый. Идеально белый. Блестит под искусственным светом так, что глаза режет. Дазай тупо смотрит на это сияющее великолепие и краем угасающего, но всё ещё цепляющегося за абсурд сознания отмечает: о нет — слишком чистый. — Открывай рот, — приказ прозвучал над самым ухом, жёстко и хлёстко. Лицо Чуи снова рядом. В руке — стакан, до краёв наполненный водой. Стакан тычется в губы. — Глотай. Живо. Голос холодный. Жёсткий. Дазай слушается. Он всегда немного слушается, когда Чуя говорит таким тоном, хотя его это не никогда не пугает. Вода затекает в рот. Едва тёплая. Часть выливается обратно, течёт по подбородку, затекает за воротник рубашки. Дазай кривится, но Чуя не даёт отстраниться. — Ещё. Второй стакан. Третий. Дазай вновь чувствует себя куклой. Тряпичной, мокрой, жалкой куклой. Чуя ставит стакан на пол. Его ладонь проникает Дазаю на затылок сквозь спутанные пряди. Пальцы сжимают волосы у корней. Хватка стальная, неожиданно сильная. Это… немного жутко. Чуть-чуть. Больше потому, что Дазай понимает: Сейчас будет тот самый момент. Чужая кожа на языке. Солоноватая. Тёплая. Шершавая. Пальцы Чуи проникают ему, игрушке, в рот. Дазай деревенеет. Но почему-то не отключается от реальности. Сквозь пелену наркотического дурмана прорезается забавная мысль: он мог бы засунуть что-то другое. Например, ложку. Чуя, брезгливый Чуя, который моет руки по десять раз на дню, использует голые пальцы. Это ужасно льстит. Дазай почти в шаге от того, чтобы засмеяться. — Давай, — шипит Чуя над ухом. — Давай же, твою мать. Организм не подводит и подчиняется. Желудок сжимается в спазме. Дазая выворачивает всем, что в него влили. Глаза обжигают слёзы, не имеющие ничего общего с чувствами. Он приоткрывает веки и видит то, что из него выходит. Белая, полупрозрачная жижа. С желтоватым, противным оттенком. Оседает на безупречно чистом фаянсе. Дазай думает, что режиссёр этого фильма и правда придурок. — Пей, — снова команда. Снова вода. Снова пальцы. Дазая рвёт, и ему кажется, что он вот-вот сможет выблевать лёгкие. Сердце. Душу. И снова вода. И снова. Пока в унитаз не начинает литься просто прозрачная жидкость. Без цвета, без запаха, без подтекста. Чуя наконец отпускает его затылок. Дазай висит над унитазом. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Холодно. Жар ушёл, осталась только пустота и слабость. Он вновь слышит, как шумит вода в раковине. Чуя моет руки. Дазай косит взглядом на него. Тот просто держит их под струёй, трёт одну о другую, но не тянется к мыльнице. Занятная деталь. Потом Чуя набирает воду в ладони и окунает в них лицо. Раз. Другой. Выпрямляется. Смотрит в зеркало. Дазаю видно только его отражение — мокрое, бледное, с потемневшими от воды волосами, прилипшими ко лбу. — Пиздец, — говорит отражение Чуи. Голос усталый, охрипший. — Просто пиздец. Он берёт полотенце, мочит его под краном, отжимает. Подходит к Дазаю, всё ещё стоящему на коленях. Опускается рядом на корточки. Влажная ткань касается лица. Холодная и пахнущая... морем? Чуя проводит по подбородку, стирая слюну и остатки воды, по шее, за воротником, потом — осторожно — по глазам, закрывая веки. Дазай послушно жмурится, чувствуя, как прохлада смывает остатки дурноты. Затем Чуя нажимает на слив. Унитаз шумит, унося с собой свидетельства его, Дазая, уродливого прошлого. Дазай открывает глаза. Встречается взглядом с Чуей. Тот смотрит на него в упор, и в этом взгляде нет ни злости, ни жалости. — И какого же, спрашивается, хера, — в голосе Чуи аж три оттенка эмоций: возмущения, горечи и досады — у тебя унитаз такой чистый?

***

Чуя тащит его обратно. Дазай чувствует, как его ноги иногда подкашиваются, но Чуя держит мёртвой хваткой, не давая осесть на пол. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что это, наверное, унизительно. Но унижение приходит какое-то картонное, ненастоящее. Как декорация. Футон встречает его мягко. Чуя бросает тело Дазая, и тот покорно растекается, глядя в потолок. Тот самый, что пытался его задушить. Дазай слышит, как открывается дверца шкафа, как Чуя там чем-то громыхает, шуршит, нецензурно шепчет. Видимо, у него есть особое мнение насчёт организации вещей Дазая. Чуя появляется с футболкой в руках. Простой серой футболкой. Невероятно мягкой на вид. Дазай даже не помнит, откуда она у него. Чуя подходит, встаёт над ним. Смотрит. Потом вздыхает так, будто собирается делать самую неприятную работу в своей жизни, и тянется к пуговицам рубашки Дазая. Мокрая ткань липнет к телу. Чуя возится. Дазай лежит, позволяя себя раздевать. Это действие должно было бы напомнить о чём-то. Должно бы — но нет. Чуя борется с тканью, стаскивает рукава, и его пальцы касаются кожи. Коротко. Без всякого смысла, кроме утилитарного. Странно, — думает Дазай, рассматривая потолок, пока Чуя соревнуется с его безвольным телом. — Это не мерзко. Удивительно, но это не мерзко. Может быть, потому что Чуе самому не нравится. Может быть, потому что он осторожный. Может быть, потому что Чуя и правда смотрит на него не как на объект — восхищения, ненависти, — а как на проблему. Как на грёбаную проблему, которую нужно решить. Футболка натягивается на голову, мир на секунду исчезает, а потом появляется снова. Чуя просовывает его руки в рукава, одёргивает подол, разглаживает складки. И застывает. Он сидит на нём сверху. Просто сидит, верхом на бёдрах, и смотрит в глаза. Секунда. Две. Три. Взгляд тяжёлый, тёмный, без намёка на нежность, но с чем-то, от чего внутри Дазая что-то слабо щёлкает. — Уёбок, — чётко произносит Чуя. И слезает. Дазай чувствует потерю тепла и разочарование. Чуя грубо разворачивает его, заваливая на бок. Подпихивает подушку под голову. Предусмотрительно, — отмечает Дазай. Сознание работает странно: то отключается, то цепляется за мелочи. Чуя думает о его, уёбка, безопасности. Потом Чуя садится на край футона. Дазай видит его спину, напряжённые плечи, край воротника. Чуя тянется к упаковке таблеток, которую подобрал в комнате, и начинает изучать. Дазай слышит шелест инструкции. Видит, как Чуя достаёт телефон. Как свет экрана подсвечивает слегка влажные локоны. Он гуглит. Долго. Пальцы скользят по экрану, останавливаются, снова скользят. Плечи напрягаются все сильнее. Дазай смотрит на эту спину и думает о том, что она — как карта. Можно читать по ней эмоции, даже не видя лица. Сейчас там написано что-то нехорошее. Через время Чуя выдыхает ожесточённо и откидывает телефон в сторону. Тот плавно тормозит по футону. Чуя роняет голову в ладони и затихает, по-видимому, смиряясь с масштабом своей некомпетентности. Молчит. Дазай слышит лишь собственное дыхание и гул в ушах. А потом начинает говорить. — Ты вообще понимаешь, что за херь ты творишь? — голос глухой, в ладони. — Эгоистичный ты урод. Ты хоть представляешь, что я подумал, когда зашёл? Думаешь, мне твои заскоки в кайф? Дазай не отвечает. Он не то чтобы может говорить, но и не хочет. Он слушает. Голос Чуи — как нитка, за которую можно вытянуть себя из темноты. — Чего ты от меня пытаешься добиться? — Чуя поднимает голову, но не оборачивается. — Думаешь, я твой личный грёбаный психотерапевт? Пауза. Чуя смотрит в стену. Дазай смотрит на Чую. — Знаешь, что меня бесит больше всего? Что ты знаешь, что я приду. Ты знаешь, что я не пройду мимо. И ты используешь это. Меня. Как марионетку. Как ебучий инструмент в твоём инвентаре психологических извращений. Голос срывается. Чуя резко вдыхает. — Ты не боишься, что однажды от тебя откажутся все? Что ты ошибёшься. Что возьмёшь такой, красивый, наглотаешься хуйни, и никакой наивный дебил вроде меня за тобой не притащится. Ты об этом думал? Или тебе плевать? Тебе всегда плевать. Дазай хочет сказать, что нет. Что не плевать. Именно поэтому он всё так отлично просчитывает! Но язык не слушается, и он просто смотрит. Чуя замолкает. А потом снова начинает — тише, медленнее. — Ты приходишь, уходишь, делаешь что вздумается, а я... просто злюсь. И всё. Но каждый раз возвращаюсь, как грёбаная псина. И ты от этого тащишься. А я не могу иначе, потому что если не я, то кто? Если не я, то ты сдохнешь, а я потом буду думать, что мог спасти, но отказался, не поверив тебе. И это сожрёт меня. Чуя сжимает кулаки на коленях. — Я ненавижу тебя за это. Ненавижу за то, что ты сделал таким меня, просто потому что с другими не вышло. Что я срываюсь из-за тебя, что переживаю, что мне, чёрт возьми, не всё равно. Ты просто... просто ублюдок, который решил, что весь мир крутится вокруг его великой загадочной трагедии. Он делает паузу. И снова вдыхает, чтоб выдать колкость: — Что, блядь, такого с тобой могло случиться, что ты стал таким придурком, Дазай? Дазай смотрит на его спину и чувствует странные вещи. Слова Чуи — они злые, колючие, острые. Они должны ранить. Но они не ранят. Почти никогда не ранят. А сейчас они ложатся куда-то внутрь, в те места, которые всегда были пустыми, и почему-то что-то от них... остаётся. Он пытается понять. Мозг работает медленно, вязко, но он пытается. Чуя злится не потому, что Дазай пытался умереть. Чуя злится, потому что Дазай заставляет его чувствовать. Потому что Дазай сделал себя важным для Чуи. Осознанно. Целенаправленно. И теперь он хочет правду взамен. Дазай, не осознавая до конца, что делает, начинает тянуть руку. Пальцы ползут по футону. Медленно. Он тянется к спине Чуи, к этому напряжённому, злому, живому теплу. Хочет коснуться. Хочет сказать, что слышит его. Больше, чем тот думает. Больше, чем он делает вид. Хочет, чтобы Чуя обернулся. Но Чуя встаёт. Кидает на него взгляд, оценивающий состояние, и уходит к двери. Дазай смотрит, как удаляется его фигура. Вот она доходит до порога. Вот рука ложится на ручку. Вот Чуя замирает на секунду — может, ждёт чего-то? — и выходит, не оборачиваясь. Щелчок замка. Тишина. Дазай остаётся один. Рука всё ещё тянется туда, где только что сидел Чуя. Он смотрит на свою кисть, на пустое место, и думает. Думает. Думает. Всё равно ничерта не вспомнишь. От этих колёс амнезия на утро, — подсказывает голос, не совсем принадлежащий ему. Но он знает, что это неправда. Это — запомнит. По крайней мере, телесно. Тело умеет многое помнить. Дазай переворачивается на живот и утыкается носом в подушку. Мысли текут медленно, но упрямо, пробиваясь сквозь химический туман. Если бы Чуя осознал, как глубоко он был впущен, он бы, наверное, реально взбесился. За то, что его не спросили. Чуя умный. Он, наверное, смог бы понять. Дазай не формулирует это до конца. Те воспоминания, которые законсервированы — в теле, в реакциях, в том, как определённые вещи заставляют его коченеть и проваливаться куда-то — страшно извлекать наружу для кого-то, кроме себя. Чуя, со своим умом, со своей злостью, со своей странной, грубой нежностью — он, наверное, смог бы понять. Возможно, ему даже не было бы противно.