Хроника одного помешательства

      

***

             Я пишу не тебе. Не о тебе. И — видит Бог — не для того, чтобы ты это прочла. Этот текст не станет пособием для тех, кто после будет препарировать мои строки, выискивая в них «первые звоночки» помешательства, как энтомолог ищет изъяны в крыльях засушенной бабочки. Я пишу не для скучающей санитарки, которая в тишине ночной смены будет перелистывать эти страницы, пытаясь угадать, за какой из наглухо запертых дверей затих тот, кто это создал.       Я пишу в пустоту. Просто во мне больше нет места, чтобы копить этот гул. Слова должны выйти наружу, очиститься от меня, а я — от них. Это как вскрыть старую, затянувшуюся тонкой кожей рану… и просто ждать. Вы вольны судить, обсуждать, скомкать эти листы на середине — мне всё равно. Чтобы понять вкус этой горечи, её нужно прожить. Её нужно пролюбить.       А люди… люди разучились любить. Они превратили это слово в разменную монету, в шум, в белый фон. Они «любят» яблоки, новые машины, случайные лица у барных стоек. Мы повторяем это сотни раз на дню, не проживая, не чувствуя веса сказанного. Называем любовью всё: от мимолетного импульса до животного желания. Мы клянемся в вечности на третий день, а на пятый — навсегда закрываем за собой дверь. Уходим легко, не оставляя после себя ни тепла, ни памяти. Лишь сквозняк в пустой комнате.       Я и сама не умела любить. Не умею до сих пор. И никогда не смогу — потому что мой разум сдастся первым. Безумие наступит раньше, чем я успею осознать это чувство. И поверьте, сойти с ума — это милосердие по сравнению с тем, что ждет меня в здравом уме…       Беззвучный крик во сне — и резкое пробуждение в холодном поту. Сидишь, вцепившись в одеяло, словно в спасательный плот. Ни звука в комнате, ни мысли в голове. Стерильное «ничего». В тот момент, когда ОНА пришла, меня — той, прежней — просто не стало.       Весь мир изменил свои координаты. Смыслы, ценности, законы физики — всё рухнуло. Теперь я — лишь тень, я себе не принадлежу. Бороться? Глупо. Уходя, она выжигает мой разум, забирает силы, оставляя лишь пустоту. Каждую ночь она прорывается сквозь кордоны сознания. Иногда кошмаром, а иногда — сном настолько прекрасным, что пробуждение кажется казнью. Там нет страха потери. Там не нужно бежать от любви, чтобы не быть брошенной. Там всё так, как должно быть. С тем самым человеком. Навсегда застывшее «тогда».       Она прорастает в каждую клетку, пропитывает каждый нерв. Каждую секунду она — твой единственный фон. Ты больше не человек, ты — носитель, инкубатор для вируса, который медленно выедает тебя изнутри. Окружающим нечего бояться: твой вирус уникален, он настроен только на твою ДНК.       Он вшивается в нейронные связи, перехватывает управление, подчиняет волю. Ты перестаешь принадлежать себе. Где бы ты ни была, с кем бы ни делила ужин или постель — это лишь физическая оболочка. Мысленно ты прикована коротким поводком к одному-единственному образу. Ты пришита к нему «живыми» нитями.       Пытаться разорвать это одним рывком? Глупо. Ты сама соткана из этих нитей. Ты — своя собственная одиночная камера, где нет дверей, только зеркала. Ты заперта внутри себя, один на один с тем, что сильнее твоего разума.       Стоять в метре от неё и задыхаться от собственной немоты — это мучительная пытка. Ошметки разума еще пытаются кричать: «Молчи! Молчание — твой единственный шанс на спасение!». Спастись? Зачем? Чтобы и дальше прятать трясущиеся руки и ломающийся голос? Чтобы сердце продолжало этот бешеный, невыносимый бег, то сжимаясь в ледяной комок, то разрывая грудную клетку изнутри?       Ты начинаешь сходить с ума. Я уже схожу.       Я пойду за ней, куда бы она ни позвала — на свет или в могилу, мне плевать. Это доверие граничит с религиозным экстазом, с высшей формой безразличия ко всему, включая себя. Вопросов больше нет. Есть только три аксиомы, на которых держится мой рушащийся мир:

Ей нужно быть счастливой.

Ей нужно жить.

Ей лучше никогда об этом не знать.

      Эти три фразы — мой фундамент. Моя последняя соломинка над бездной.       Самое страшное — это то, что внешне ничего не меняется. Для всех ты остаешься той же: милой девушкой, чуть более серьезной, чуть более повзрослевшей. Душой компании или тихой домоседкой — декорации не важны. Но стоит заглянуть в зеркало, и на тебя смотрят глаза человека, который выгорает дотла.       Ты отчаянно пытаешься это прекратить. И — о, чудо — у тебя получается. Ты живешь «нормально» день, два, неделю… А потом всё возвращается. Один звонок, случайный взгляд в толпе, дата в календаре — и плотину прорывает. Потому что она для тебя — и яд, и единственный антидот. Горькая полынь. Дурман-трава. Счастье, пропущенное через мясорубку ада. Она единственная, кто тебе нужен. И она единственная, кто никогда не будет твоей. Пройти планету пешком проще, чем вытравить это из сердца. Мы слишком слабы для такой силы.       Сдаваться нужно было сразу. Без условий, без поиска оправданий и лазеек. В этой игре не выдают запасных жизней и не дают права на ошибку. Тут всё просто: либо ты прыгаешь в бездну и ловишь свой единственный полет, либо тлеешь медленно и мучительно, как забытая свеча. Огарок, который не смог разогнать тьму ни для кого, даже для себя.       Я пробовала воевать. Пыталась сбежать в другие города, лица, смыслы… Иллюзия. Пустая трата времени. Это — навсегда, как бы отчаянно разум ни цеплялся за надежду на исцеление. С этим нужно просто научиться существовать. Если хватит сил.       Мне — не хватает.       Реальность плывет. Сон и явь переплетаются, меняются местами, пока контроль окончательно не выскальзывает из рук. Это чувство вырывается на волю, и я… я боюсь его. Люди и представить не могут его истинной мощи. Его коварства.       Оно прикидывается теплым солнечным зайчиком, единственной искрой в сером, пустом дне — чтобы в следующую секунду стать кинжалом под лопаткой. Ты всегда на мушке. Ты всегда беззащитен.       Любовь — это полынь. Горький дурман. Страшная сказка, которую ты просишь пересказать снова и снова. Твоя любимая сказка.       Я знаю, что…       пусть она будет счастлива.       

***