Дисциплина чувств

      Утро выдалось дождливым и на редкость неуютным. Прогноз погоды на ближайшую неделю не радовал — в Эйдосе наступило время затяжных мартовских дождей. В отличие от мягких летних или меланхоличных осенних осадков, эти сопровождались пронизывающим ветром и почти морозной температурой. Снега уже не было, но ледяная вода, хлеставшая в окна, казалась еще холоднее.       Прибыв в Академию, Линкольн сложил мокрый зонт и направился в сторону лекционных залов, чувствуя, как сырость пытается пробраться даже под плотную ткань его мундира. У главного входа он встретил Маркуса и Теодора. Друзья выглядели такими же нахохлившимися, как воробьи под водостоком.       — Если верить синоптикам, мы скоро начнем отращивать жабры, — Теодор мрачно поправил воротник, глядя на то, как по стеклам парадных дверей стекают сплошные потоки воды. — Послушайте, а нет ли в уставе нашей почтенной Академии пункта о «погодном милосердии»?       В их уже взрослых, почти министерских головах всё еще теплилась нелепая надежда на то, что занятия вот-вот отменят из-за штормового предупреждения, как это часто делали для школьников начальных классов.       Маркус лишь скептически хмыкнул, стряхивая капли с рукава.       — Мечтай, Тео. Ректор скорее заставит нас учиться при свечах во время наводнения, чем отпустит домой из-за «холодного ветра».       Линкольн слушал их перепалку вполоборота, его взгляд то и дело возвращался к темному небу за окном. Дождь барабанил по крыше с такой силой, что заглушал гул в коридорах.       — Будем сидеть в библиотеке или в «Золотом льве», — отозвался Линкольн, стараясь придать голосу привычную бодрость. — В такую погоду на улицу лучше не соваться без крайней нужды.       — Вот именно, «без нужды», — подхватил Теодор. — Лично я планирую провести все перерывы максимально близко к камину. Линкольн, ты с нами? Или у тебя снова «дела государственной важности» в Западном крыле?       Линкольн промолчал, чувствуя, как при упоминании Западного крыла внутри снова шевельнулся тот самый холодный осадок. Дождь за стенами Академии казался ему бесконечным, а предстоящий день — таким же серым и непредсказуемым, как эта мартовская погода.       Учебный день тянулся своим чередом, задавая ритм, к которому Линкольн привык это время. Коридоры Академии были наполнены влажным запахом шерстяных мундиров и стуком капель по стеклам. Между лекциями он изредка встречал Изабеллу. Она выглядела безупречно даже в такую погоду — ни одна прядинка не выбилась из её прически. Они обменивались кокетливыми фразочками, короткими и острыми, как уколы рапиры, и Маркус с Теодором не упускали случая оставить это без внимания, подмигивая Линкольну или многозначительно кашляя за его спиной.       Дождь не прекращался, превращая Эйдос в сплошную серую пелену. В большом перерыве компания оккупировала зал отдыха. Здесь, у массивного камина, где весело потрескивали поленья, сырость отступала.       — Даю честное слово, если завтра не выглянет солнце, я сам его нарисую на потолке своей спальни, — Теодор вытянул ноги к огню, грея ладони о чашку. — Я уже забыл, как выглядит дневной свет, не искаженный этими потоками воды.       Ребята лениво переговаривались о том, как скучают по сухим мостовым и прогулкам в парке. Но тут Теодор, вопреки своей обычной веселости, вдруг замолчал, глядя на пляшущие языки пламени.       — Знаете, — произнес он с неожиданной серьезностью, решив блеснуть философской стороной ума, — в такой погоде всё же есть своя прелесть. Она великолепна для спокойного и тихого времени. В такие дни нужно сидеть дома, укутавшись в плед с чашкой цветочного чая... Читать книги, о которых давно забыл. Или рисовать. Наверное, художники обожают такой мрак.       Слова Теодора о рисовании и уединении застали ребят врасплох. Им стало интересно, что же еще есть у него в голове. Ведь для них, он всегда был лучиком света, излучавшим теплоту и юмор. Но, оказывается, у него есть и такая сторона. Сказанным он словно бросили камень в тихую воду. Маркус, до этого молча изучавший блики на своей чашке кофе, поднял голову и задал вопрос, который уже давно висел в воздухе:       — Кстати о художниках... Линкольн, а где Блейд? Его не видно уже два дня. Обычно он мелькает где-то на периферии, а тут — как в воду канул.       Вопрос застал Линкольна врасплох. Тепло камина внезапно перестало казаться таким уютным. Он вспомнил пустой Главный зал, идеальный порядок на рабочих столах и тот холодный приговор, который Кристофер вынес их «дружбе» своим отсутствием.       — Не знаю, — ответил Линкольн, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Наверное, отсыпается после работ в зале. Или, как сказал Тео, пьет цветочный чай и наслаждается одиночеством.       Но внутри него кольнуло недоброе предчувствие. Два дня — это слишком долго даже для Кристофера. В такую погоду путь из Глиняного тупика превращался в испытание, а Кристофер, как Линкольн знал не понаслышке, не жаловал лишнюю заботу о своем здоровье.        Прошло еще два дня, но небо над Эйдосом так и не сжалилось. Дождь и пронизывающий холод превратились в бесконечную серую симфонию. Академия постепенно становилась похожа на водную инсталляцию: лужи в холле не успевали высыхать, а воздух был пропитан запахом мокрой шерсти и сырого камня. Коридоры заметно опустели — кто-то слег с лихорадкой, а кто-то, обладая менее спартанским духом, просто решил переждать непогоду дома, подальше от сквозняков Западного крыла.       Кристофера по-прежнему не было видно. Линкольн ловил себя на том, что на каждой лекции машинально проверяет взглядом задние ряды, но знакомая сгорбленная фигура так и не появлялась. Тревога, которую он старательно прятал за светскими разговорами, начала перерастать в глухое беспокойство.       В большой перерыв, когда Маркус и Теодор направились к камину в зал отдыха, Линкольн коротко бросил:       — Идите без меня. Нужно зайти в библиотеку, взять пару томов по статистике для курсовой.       Но стоило друзьям скрыться за поворотом, как он резко сменил направление. Библиотека его не интересовала. Миновав центральный холл, Линкольн направился прямиком в деканат факультета Искусств. Ему нужно было знать: Кристофер действительно заболел или он настолько мастерски скрывается от него в лабиринтах Академии, не желая больше пересекаться?       В деканате было тихо, лишь слышался стрекот пишущей машинки за перегородкой.       — Добрый день, — Линкольн вежливо улыбнулся секретарю, включая всё свое обаяние. — Я из студенческого совета, факультет Финансов. Мы сверяем списки участников подготовки к баллу. Кристофер Блейд из вашей группы декораторов... он не появлялся последние дни. Не подскажете, подавал ли он записку о болезни или может направлял официальный отказ присутствовать на подготовительных мероприятиях?       Пожилая женщина в очках долго листала журнал пропусков, шурша сухими страницами. Линкольн замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от ожидания.       — Блейд? — наконец произнесла она, поправляя очки. — Да, есть отметка. Его соседка прислала посыльного вчера утром. Сообщила, что господин Блейд серьезно простужен и не сможет посещать занятия как минимум дней пять. Профессора были уведомлены. Внесите поправки в свои списки, будьте так добры.       Линкольн кивнул, поблагодарил и вышел в коридор. «Серьезно простужен». Эти слова ударили его больнее, чем он ожидал. Перед глазами встал Кристофер, спящий в холодном кресле Главного зала, и его одинокий путь пешком под ледяным дождем до самого Глиняного тупика.       Он понял, что его методика больше не работает. Его расчеты на то, что Блейд просто обижен и прячется, рассыпались. Пока Линкольн пил вино с Изабеллой, Кристофер, возможно, в одиночестве боролся с жаром в своем пустом и холодном доме. И это, кажется, было тем самым «делом», о котором говорил отец.       Линкольн вернулся к друзьям за несколько минут до звонка. Он выглядел спокойным, хотя внутри всё еще вибрировало эхо короткого разговора в деканате.       — Быстро ты, — Теодор поднял голову от конспекта, когда Линкольн опустился на скамью рядом. — Нашел свои таблицы по статистике?       — Да, всё в порядке, — Линкольн небрежно кивнул, раскрывая тетрадь. — Заодно столкнулся в коридоре с профессором Торном. Он обмолвился, что наш мастер декораций серьезно слег. Похоже, Блейд действительно простудился под этим ливнем.       Маркус сочувственно покачал головой, не отрываясь от записей.       — Неудивительно. После ночевок в пустом зале и таких прогулок до Глиняного тупика даже каменная статуя подхватила бы лихорадку. Жаль парня, декорации без него заглохнут.       — Да уж, — подхватил Теодор, лениво чертя что-то на полях. — Бедный доходяга. Надеюсь, у него есть хоть кто-то, кто подаст ему стакан воды, а то в его районе, говорят, даже крысы дохнут от холода. Но, честно говоря, в такой шторм я бы не высунул носа из дома даже ради родного брата.       Ребята выразили дежурное сочувствие и понимание, но на этом тема была закрыта. В их мире болезнь была досадной помехой в расписании, а не поводом для спасательной операции. Ни Маркус, ни Тео даже не помыслили о том, чтобы предпринять какие-то действия — у них были свои лекции, свои планы на вечер и свои теплые дома, до которых нужно было добраться в сухом автомобиле.       Линкольн молча записывал тезисы профессора, но его рука двигалась механически. В его голове уже зрел четкий, выверенный план. Он прикидывал, в какую аптеку лучше заехать, чтобы купить самые сильные жаропонижающие, и в какую лавку заглянуть за продуктами. Он понимал, что Кристофер, скорее всего, попытается выставить его за дверь, но образ бледного художника в пустом холодном доме не давал ему покоя.       — Ты идешь с нами в клуб после пар? — шепнул Теодор, когда лекция подошла к концу.       — Нет, — Линкольн захлопнул тетрадь, и в его взгляде промелькнула та самая решимость, которую он обычно приберегал для сложных экзаменов. — У меня сегодня семейные дела. Договорились с отцом провести вечер вместе, кажется, и его друзья придут на званный ужин.       Он не лгал. В какой-то степени, забота о том, кто доверил ему свою «настоящесть», стала для него самым важным семейным делом. Линкольн первым покинул аудиторию, спеша к выходу, пока мартовский дождь не превратил дороги в окончательно непроходимое месиво.       Окончив учебный день, Линкольн не поехал в «Золотой лев» и не отправился домой. Его машина, блестящая от потоков дождя, скользила по серым улицам Эйдоса, делая непривычные остановки. В аптеке он скупил лучшие жаропонижающие и укрепляющие настойки, а в бакалейной лавке — свежие булочки, которые еще хранили тепло печи, и пакет с ингредиентами для крепкого мясного супа. Линкольн слабо представлял, как именно он будет его готовить, но интуитивно понимал: Кристоферу сейчас нужно не изысканное вино, а простое человеческое тепло.       Он направился по знакомой дороге в Квартал Творцов — по той самой, по которой еще недавно подвозил Кристофера после занятий. Но сейчас, под пеленой ледяного ливня, атмосфера казалась ему еще более удручающей. Район встретил его покосившимися заборами, размытыми дорогами и тяжелым запахом угольной гари.       Доехав до дома семьи Блейд, Линкольн притормозил. Свет в окнах не горел. Дом выглядел мертвым, заброшенным, словно в нем никто не жил десятилетиями. Сидя в машине и глядя на стекающие по лобовому стеклу капли, Линкольн почувствовал, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.       В этот момент мимо машины, прикрываясь обрывком рогожи, пробегала женщина — соседка Кристофера, старавшаяся как можно быстрее укрыться от непогоды в своем соседнем доме. Линкольн опустил стекло, и в салон мгновенно ворвался шум дождя и запах мокрой земли.       — Простите! — окликнул он её, перекрывая гул ветра. — Вы не знаете, выходил ли кто-то из этого дома сегодня? Или, может, кто-то заходил к господину Блейду?       Женщина остановилась, подозрительно оглядывая дорогую машину и холеное лицо Линкольна.       — К Блейду-то? — она шмыгнула носом, поплотнее запахивая насквозь промокший плащ. — Никого не видела. Тихо там, как в склепе. Только дня два назад, помнится, выходил он в самый ливень. Шатало его, бедного, как былинку на ветру. Через полчаса вернулся — мокрый до нитки, еле на ногах держался, за стену хватался, чтобы в лужу не рухнуть. Зашел к себе — и с тех пор ни звука, ни света. Видать, совсем плох парень.       Она махнула рукой и припустила дальше, скрывшись в дверях соседнего дома.       Линкольн медленно поднял стекло. Слова соседки эхом отозвались в его голове: «еле на ногах держался», «мокрый до нитки». Это было два дня назад. Те самые два дня, что Кристофер не появлялся в Академии. Всё это время он лежал там, за этой почерневшей дверью, в холодном доме, без помощи и, возможно, без сознания.       Больше не раздумывая, Линкольн схватил пакеты с продуктами и лекарствами. Он выскочил из машины, мгновенно промокнув под ледяным душем марта, и бросился к крыльцу.       Линкольн ударил кулаком в потемневшее от влаги дерево двери. Тишина. Он постучал снова, уже настойчивее, но ответом ему был лишь издевательский шепот дождя по козырьку крыльца. Внутри дома не слышалось ни шагов, ни кашля — ничего, что указывало бы на жизнь.       «Он не откроет. Либо не хочет, либо не может», — мелькнуло в голове.       Линкольн закусил губу, лихорадочно соображая. Действовать нужно было быстро. Он наклонился и начал переворачивать насквозь промокший, пахнущий прелью коврик у порога — пусто. Затем принялся за тяжелые цветочные кашпо, стоявшие по бокам от входа. Пальцы впивались в холодную керамику, пачкаясь в мокрой земле. Наконец, в поддоне самого дальнего горшка, среди застоявшейся ледяной воды, он нащупал металл. Запасной ключ.       Линкольн перевел дух, чувствуя, как по спине стекают струйки ледяного дождя. Ключ со скрипом провернулся в замке, и дверь медленно, нехотя поддалась.       Казалось, он открывает дверь в бездну. Из прихожей пахнуло нежилым холодом, сыростью и тонким, едва уловимым запахом скипидара. Дома стояла кромешная темнота. Линкольн нащупал выключатель на стене и несколько раз щелкнул им, но свет не зажегся — видимо, в Квартале Творцов за неуплату или из-за шторма отключили электричество.       Двигаясь почти на ощупь, он добрел до ближайшей тумбы, поставил пакеты с продуктами и лекарствами. Глаза постепенно привыкали к сумраку. Заметив на антресоли одинокий огарок свечи, Линкольн чиркнул спичкой. Крохотный огонек задрожал, выхватывая из темноты обшарпанные стены и узкий коридор.       Линкольн поспешил закрыть входную дверь, отсекая шум ливня. Теперь в доме стало пугающе тихо. Помещение, едва освещаемое тусклым пламенем свечи, казалось еще более бедным и тесным, чем он представлял.       — Кристофер? — позвал он, и его голос сорвался на шепот. — Кристофер, ты здесь?       Ответа не последовало, но где-то в глубине дома, за приоткрытой дверью комнаты, послышалось тяжелое, свистящее дыхание. Линкольн поднял свечу повыше и, сжимая в другой руке пакет с лекарствами, направился туда, где в темноте и холоде медленно угасали чьи-то силы.       Поднявшись на второй этаж по скрипучей лестнице, Линкольн оказался в узком коридоре, где застывшие в темноте двери напоминали безмолвных стражей. Он медленно шел мимо каждой, затаив дыхание и вслушиваясь в мертвую тишину дома. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Наконец, за одной из дверей послышался надрывный, сухой кашель, от которого, казалось, содрогались сами стены.       Линкольн толкнул дверь и замер.       Комната встретила его тяжелым запахом сырости и болезни. В слабом свете огарка он увидел Кристофера: тот лежал на узкой железной кровати, вцепившись пальцами в край тонкого, явно не греющего одеяла. Его лицо, бледное до прозрачности, блестело от холодного пота, а разметавшиеся по подушке шоколадные волосы казались почти черными. Старая крыша не выдержала натиска стихии — в углу с потолка мерно капала вода, разбиваясь о подставленный таз с глухим, издевательским стуком. О тепле здесь не было и речи; воздух в спальне был таким же ледяным, как и в коридоре.       Линкольн бросился к кровати и прижал ладонь к чужому лбу. Его тут же обожгло жаром.       — Кристофер... — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё переворачивается от ужаса.       Ответ был неутешительным: Блейд даже не открыл глаз, лишь что-то невнятно пробормотал, метаясь в лихорадочном бреду. Его дыхание было прерывистым и свистящим.       Стараясь подавить нахлынувшую панику, Линкольн огляделся. На комоде и подоконнике он нашел еще пару огарков свечей. Дрожащими руками он зажег их, расставляя по комнате, чтобы хоть немного разогнать этот могильный сумрак. В этот момент за окном с оглушительным треском разорвалось небо — началась гроза. Яркая вспышка молнии на мгновение залила комнату мертвенно-белым светом, выхватив острые скулы Кристофера и его беззащитно закинутую голову.       Линкольн действовал быстро, подавляя в себе брезгливость и страх. Он достал из аптечной сумки стерильные бинты и, стараясь не расплескать ледяную воду, зачерпнул её прямо из таза под протечкой. Ткань мгновенно пропиталась холодом мартовского дождя. Линкольн осторожно, но уверенно положил влажную повязку на пылающий лоб Кристофера. Тот вздрогнул, но сознание к нему не вернулось — он лишь плотнее сжал зубы, продолжая метаться в жару.       — Давай же, Блейд... пей, — прошептал Линкольн.       Он приподнял голову художника, чувствуя, какая она тяжелая и горячая, и почти насильно влил ему в рот жаропонижающую микстуру. Кристофер закашлялся, часть лекарства стекала по подбородку, но несколько глотков он всё же сделал.       Оставив пакеты с едой в спальне, Линкольн подхватил свечу и бросился вниз. Он знал планировку этих старых домов в Квартале Творцов: архитекторы Эйдоса строили их по одному ледяному канону. В подвале, среди сырости и запаха плесени, он нашел то, что искал — массивный чугунный котел отопления.       Там же, в углу, лежала поленница. Дрова были старыми и предательски отсыревшими, но Линкольн, не жалея своих холеных рук, начал лихорадочно щепать их ножом, создавая растопку. Ему потребовалось несколько попыток и почти целая коробок спичек, прежде чем слабое пламя лизнуло дерево. Вскоре подвал наполнился гулким гудением и первым, еще робким теплом.       Когда Линкольн вернулся в спальню, он был весь в саже, с испачканными в копоти манжетами некогда безупречной рубашки, но в его глазах горела решимость. Трубы в стенах начали едва слышно пощелкивать — тепло медленно, дюйм за дюймом, начало отвоевывать дом у мартовского холода.       Он снова подошел к Кристоферу. Тот перестал метаться, и его дыхание стало чуть более ровным. Линкольн сменил повязку на его лбу, чувствуя, как его собственная дисциплина окончательно растворяется в этой ночи, где он был уже не студентом первого ранга, а единственным заслоном между другом и бездной.