Потерянные в теоремах

Первый снег в этом году выпал неожиданно. Крупные хлопья бесшумно разбивались о стекло кабинета математики, но Иллуги не поднимал глаз от доски. Мелок в его пальцах скользил по темной поверхности, выводя идеальные ряды цифр. Учитель математики, пожилой мужчина с вечно усталым взглядом, одобрительно кивал. «Блестяще, Иллуги. Ты решил это уравнение быстрее, чем я успел его продиктовать». Иллуги не чувствовал гордости. Он просто вернулся на свое место у окна, заправив прядь за ухо и уставился в одну точку. Пепельные волосы упали на лицо, скрывая выражение серых глаз с тем зловещим красным отливом, который так пугал одноклассниц. Со стороны он выглядел сурово, даже угрожающе. Но внутри, под этой коркой «идеального ученика», была только пустота. Второй урок — японский язык. И вот тут начинался ад. — Сегодня разбираем «Исэ-моногатари», — голос учительницы был монотонным, как жужжание мухи. — Автор путешествовал и сочинял стихи. Лоэн, объясни, что означает данное предложение в контексте этого отрывка. Лоэн, сидевший через ряд, поднялся неторопливо. Темно-бирюзовые волосы блестели в холодном свете ламп дневного света, а глаза такого же цвета, но с пугающим малиновым отливом, смотрели на учительницу с вежливым безразличием. Его манеры были безупречны, когда он этого хотел. — Тут это обозначает поэтический приём, основанный на игре слов, чаще всего связанный с названием места, — голос Лоэна звучал ровно, без тени эмоций. — В данном случае, отсылка к заливу. Но, полагаю, госпожа учитель, средневековую лирику трудно понять тем, кто никогда не испытывал ни любви, ни путешествий. В классе повисла тишина. Учительница покраснела от гнева, но не могла найти слов, чтобы возразить. Лоэн умел «случайно» уколоть так, что жертва чувствовала себя ничтожеством. Его юмор редко звучал вслух, но всегда читался в этом утонченном, холодном взгляде. Иллуги покосился на него. Они не были друзьями. Лоэн вообще ни с кем не дружил. Он был тем, кого называют «одиночкой высшего сорта». Соседи по парте его боялись, учителя — тихо ненавидели, но ничего не могли сделать: учился он не хуже Иллуги. После уроков, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая школьные коридоры в тревожный оранжевый, Иллуги сидел на подоконнике в пустом холле третьего этажа. Он смотрел на иероглифы на стене напротив и думал о том, что говорила учительница литературы на прошлой неделе: «Вы должны понимать чувства автора, Иллуги. Это же просто!» Просто? Он мог прочитать любой иероглиф на доске, но не мог прочитать мысли в сердце того ребенка, которым сам был пару лет назад. Того, кто еще хотел рисовать, а не решать квадратичные функции. — Считаешь ворон? Или пытаешься вычислить траекторию падения листьев, чтобы доказать, что жизнь — это просто физика? Голос Лоэна раздался неожиданно близко. Он стоял, прислонившись плечом к косяку двери, засунув руки в карманы школьной формы. В его темно-бирюзовых глазах плясали насмешливые малиновые искры. — Отстань, Лоэн, — ответил Иллуги, не оборачиваясь. Голос его прозвучал сурово, но в нем не было настоящей злости. — О, какие мы грозные, — Лоэн усмехнулся и бесшумно подошел ближе. — А я вот думаю, скучно. Дома — идеальный порядок, который мама наводит каждый день. В школе — идеальные оценки, которые ставит мне система. Скажи, Иллуги, почему нам грустно? У тебя есть всё: мозги, внешность, эта дурацкая серьга, на которую запали все девчонки из параллельного. Почему ты одинок? Иллуги резко повернул голову, серые глаза вспыхнули красным. — А ты? У тебя язык без костей, ты можешь довести кого угодно до слез одним предложением. Ты можешь очаровать кого угодно своими манерами. Почему ты здесь, со мной? Повисла тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Лоэн смотрел на него в упор, и впервые в его взгляде не было насмешки. Было что-то другое. Глубокая, холодная бездна. — Потому что ты единственный, кто не боится меня, — тихо сказал Лоэн. — Или моих слов. Ты как доска. Тёмная, пустая. Я пишу на тебе мелом свои уравнения, а ты молчишь. Ты не даешь ответа. А я ненавижу, когда нет ответа. Иллуги молчал. Он смотрел на Лоэна и видел не заносчивого отличника, а того самого потерянного ребенка за этой бесконечной бездной однотипности мира. Того, кто за формулами и цинизмом спрятал свою боль. — Пойдем отсюда, — вдруг сказал Иллуги, спрыгивая с подоконника. — Пока снег не пошёл. ----- Они оказались на крыше технического корпуса, куда у Лоэна был запасной ключ. Снег падал на волосы, застревая в пепельных прядях Иллуги и темно-бирюзовых — Лоэна. Красные кончики волос первого и малиновый отлив в глазах второго казались каплями крови на этом белом полотне. — Знаешь, о чем я думаю, когда смотрю на снег? — спросил Лоэн, протягивая руку к перилам. — О том, что он чистый. Идеальный. Как новая тетрадь. А потом на него наступают, и он превращается в грязь. — Как мы. Иллуги смотрел на него. Лоэн замерз. Его губы посинели, но он не подавал вида. Иллуги вдруг сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он шагнул вперед, снял с себя шарф и накинул его на плечи Лоэна. Лоэн вздрогнул. Он уставился на Иллуги с неподдельным изумлением. — Ты что, заболел? — Не говори ничего, — перебил его Иллуги. Его теплый, почти нежный внутренний мир, который он так тщательно скрывал за суровой внешностью, сейчас прорывался наружу. — Просто замолчи. Хотя бы на минуту. Лоэн открыл рот, чтобы съязвить, чтобы спросить, не сошел ли тот с ума, чтобы сказать какую-нибудь гадость, но слова застряли в горле. Он смотрел в серые глаза, в которых больше не было красного отлива злости, а была лишь теплая, серая пелена заботы. — Ты думаешь, что никто не видит, как ты замерзаешь, — тихо сказал Иллуги. — Ты думаешь, что если ты будешь язвить, то все будут держаться подальше. Но я вижу. Ты не холодный. Ты просто боишься, что кто-то прочитает твои мысли, да? Это было попадание в самое сердце. Лоэн, мастер слова, лишился дара речи. Его идеальная броня дала трещину. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в чужой шарф, и дрожал. Иллуги осторожно подошел еще ближе. Их разделяли сантиметры. Запах снега, старого железа и теплой шерсти смешались в единый коктейль. — Знаешь, что такое самое страшное в этой школе? — прошептал Иллуги, почти касаясь губами уха Лоэна. — Не экзамены, не учителя. А то, что нас учат решать уравнения, но не учат снимать петлю с шеи того, кто решил, что дальше жить незачем. Лоэн резко вскинул голову. Его взгляд метался между глазами Иллуги. — Откуда ты... — голос сорвался. Иллуги не ответил. Вместо ответа он накрыл его губы своими. Поцелуй был не нежным. Он был отчаянным, холодным, пахнущим снегом и горечью. Лоэн на мгновение окаменел, а потом ответил. В этом не было страсти в привычном понимании. Это была борьба. Борьба за жизнь двоих утопающих, которые вдруг поняли, что рядом есть кто-то, за кого можно ухватиться. Иллуги прижал его к ограждению крыши. Его руки скользнули под школьный пиджак Лоэна, пытаясь согреть ледяную кожу. Лоэн, в свою очередь, вцепился в пепельные волосы, запутываясь в прядях, сжимая их так, будто хотел убедиться, что Иллуги реален. — Ты дурак, — выдохнул Лоэн в перерыве между поцелуями, но в его голосе не было злости. Только хрипота и что-то похожее на мольбу. — Ты не сможешь меня спасти. Меня вообще нельзя спасти. — А я и не собираюсь тебя спасать, — ответил Иллуги, касаясь губами его шеи, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей. — Я просто буду рядом. Замерзать вместе с тобой. Потому что одному — холоднее. Руки Иллуги, такие теплые и сильные, не смотря на его хрупкий вид скользнули под рубашку Лоэна, гладя спину, пытаясь стереть напряжение, въевшееся в мышцы. Лоэн выгнулся навстречу, запрокинув голову, позволяя снежинкам падать на лицо. В этом жесте было столько отчаяния и столько доверия, что у Иллуги сжалось сердце. — Я ненавижу этот язык, — вдруг признался Иллуги, расстегивая пуговицы на его рубашке. — Там нет правильных ответов. Там нужно чувствовать. А я разучился. Пока решал эти гребаные формулы. — А я ненавижу математику, — усмехнулся Лоэн, кусая губу, когда холодный воздух коснулся груди, но тепло рук Иллуги тут же накрыло его. — Потому что там всегда есть только один правильный ответ. А я люблю, когда есть выбор. Даже если он неправильный. Они опустились на холодный пол крыши, прикрытые от ветра вентиляционной трубой. Иллуги накрыл Лоэна своим телом, своим теплом, своим дыханием. Снег падал на них, но им было жарко. Это была не просто близость. Это был крик. Крик двух потерянных душ, которые нашли друг друга на краю бездны. Каждое касание, каждый вздох был вопросом: «Ты видишь меня? Ты чувствуешь меня? Ты такой же пустой, как и я?». И ответом было не слово, а движение, стон, дрожь. Лоэн, всегда такой собранный и язвительный, сейчас был открыт и уязвим. Он смотрел на Иллуги снизу вверх своими темно-бирюзовыми глазами, в которых малиновый отлив казался жидким огнем, и позволял делать с собой всё. Позволял согревать, целовать, касаться. Иллуги, в чьем образе было столько суровости, был бережен до дрожи. Он словно боялся разбить Лоэна, словно тот был не человеком, а хрупкой льдинкой. А когда всё закончилось, они лежали, тяжело дыша, на холодной крыше, прижавшись друг к другу. Снег запорошил их волосы, смешав пепельный с бирюзой, красные концы с белыми хлопьями. — Что теперь? — тихо спросил Лоэн, глядя в затянутое тучами небо. — Мать сообщит отцу о том, что я задержался. Иллуги повернул голову, посмотрел на него. Серые глаза с красным отливом встретились с бирюзовыми. — А теперь мы пойдем домой, — ответил он. — Вместе. Завтра будет новый день. И новые уравнения. Но мы будем их решать. Или не решать. Вместе. Он протянул руку и осторожно убрал снежинку с ресницы Лоэна. Лоэн закрыл глаза. Впервые за долгое время ему не хотелось язвить. Ему хотелось просто верить и дышать. Внизу, в школьном дворе, горели фонари, освещая падающий снег. А на крыше двое потерянных, наконец, перестали быть одни. И вопрос «Когда же ты, наконец, повзрослеешь?» повис в воздухе, не находя ответа. Да и не нужен был ответ. Важно было другое — узел на петле, пусть на миг, но ослабила чья-то теплая рука.