Восстановление

Кровь не бросалась в глаза — по крайней мере, сначала.

Чишия следил за передвижениями боевика по залитой солнцем террасе у бассейна с тем же отстраненным любопытством, которое он приберегал для особо интересных результатов вскрытия. Нираги двигался сквозь толпу, как и всегда, с винтовкой на плече, его фирменная ухмылка прорезала путь сквозь толпы местных жителей, которые разбегались, как испуганные рыбы. Энергия хищника — насилие и непринужденная жестокость. Ничего необычного. За исключением того, что его левая рука все время тянулась к ребрам. Всего на долю секунды пальцы скользнули по бронежилету, прежде чем отдернуть их. Движение было достаточно незаметным, чтобы пьяные идиоты, слоняющиеся вокруг бассейна, не заметили. Агуни, вероятно, тоже ничего не заметил бы, ибо все его внимание поглощала тестостероновая битва взглядов со Шляпником, развернувшаяся в противоположном углу вестибюля. Но Чишия замечал все. Он сделал еще один глоток пива комнатной температуры, которое кто-то сунул ему в руки — действительно отвратительного, даже по меркам Пограничья, — и наблюдал, как Нираги прислонился к колонне, приложив чуть больше усилий, чем следовало. Винтовка сдвинулась, и вот оно: темное пятно, проступающее сквозь сетчатую рубашку под жилетом, едва заметное на фоне черной ткани. Вчерашняя "Семерка пик" была жестокой. Чишия услышал доклады на утреннем совещании руководства — трое боевиков убиты, еще двое сильно ранены. Нираги появился поздно, прервав драматическое размахивание руками Шляпника о "рае" и "коллективной ответственности".  Видимых повреждений на военном не было. О медицинской помощи не упоминалось. Это означало, что он либо не пострадал, либо был слишком глуп, чтобы позволить осмотреть себя. Чишия обнаружил, что  ноги несут его через площадку у бассейна, пробираясь сквозь пьяную массу людей, которые, очевидно, решили, что возможная смерть завтра означает обязательный разврат сегодня вечером.  Музыка отдавалась в его голове — какой-то забытый Джей-поп, заставлявший его тосковать по жуткой тишине пустого Токио. Взгляд Нираги метнулся к нему, когда он был еще в трех метрах. Темные глаза сузились, рука инстинктивно потянулась к винтовке.Он всегда такой параноик. Как дикий пёс, который укусил кого-то. — Кошак, — протянул Нираги, и пирсинг на его языке щелкнул по зубам. — Какого хрена тебе надо? Чишия наклонил голову, позволив своей улыбке превратиться во что-то, что можно было бы с натяжкой назвать приятной. — У тебя кровь. — Ничего подобного.  — Кровь. Левая сторона, приблизительно восьмое межреберье. — Он сделал ещё глоток паршивого пива, не отводя взгляда. — Вероятно, рваная рана, может, колотая — зависит от того, что пыталось тебя убить прошлой ночью. Стоило бы показаться врачу, пока не начался сепсис. Челюсть Нираги сжалась. На миг Чишия подумал, что его сейчас просто пошлют — что было бы вполне разумно и именно того, что он заслуживал, переживая о такой бессмысленной вещи, как жизнь или смерть конкретного психопата. Но тут выражение лица Нираги сменилось на нечто более уродливое, защитное. — Не нужна мне твоя помощь, Доктор-недоучка. — Вообще-то я был ординатором в хирургии. — Поправка вышла автоматической. — Но ты прав, моя помощь тебе не нужна. Ты прекрасно справишься сам.  Он развернулся уходить, уже прикидывая вероятность того, что Нираги всё-таки обратится за медицинской помощью (низкая) против вероятности медленного умирания от инфекции в течение следующей недели (тревожно высокая). — Подожди. Чишия остановился, не оборачиваясь. Прищурился в ожидании. — В твою комнату или мою? Чишия обернулась и внимательно посмотрела на Нираги, ожидавшего ответа. Усмешка все еще была на его лице, но под ней — едва уловимо — скрывалось что-то, что могло быть смирением. Или болью. Трудно сказать, что это было. — Мою, — бросил Чишия. Бесстрастно. Словно это пустяк, словно он не сделал только что выбор, который всё запутает так, что и анализировать тошно. — Меньше вероятности, что твои боевые товарищи вломятся, решив, что я здесь, чтобы тебя отравить. — Скорее всего, так и есть. — Хотел бы я тебя убить, выбрал бы метод поэффективнее яда. — Он зашагал, уверенный, что Нираги последует. — Просто подождал бы, пока твоя же самоубийственная тупость сделает всё сама. Сзади Нираги шагал тяжелее обычного. Берег левую сторону, судя по всему. Рана оказалась серьезнее, чем он показал — а как же иначе. Они петляли по коридорам «Пляжа» в полной тишине. Все их прошлые стычки — а назвать их «встречами» было бы слишком громко, учитывая, что дело ограничивалось изощренными угрозами да редким обменом полезной информацией — всегда происходили на нейтральной территории. В тени углов парковки. На пустой крыше в три часа ночи. И один раз, запомнившийся особенно, в комнате слежения, пока все остальные глазели на очередную бессвязную речь Шляпника. Никаких личных комнат. Это подразумевало бы близость или хотя бы намек на нее. Чишия отпер дверь — привилегия исполнительной власти означала, что у него был работающий замок, в отличие от большинства номеров в этом отеле — и придержал створку. Нираги, проходя мимо, обдал его запахом пороха, пота и металла. Крови, очевидно. Винтовка мягко стукнула о стену, когда он прислонил её к ней. — Сядь. — Чишия указал на кровать, уже направляясь к аккуратному ряду медицинских принадлежностей, которые он держал на столе. Хирургическая нить, антисептик, бинты. Всё стерильно, потому что хаос в медицине означает смерть, и даже в Пограничье некоторые привычки слишком глубоки, чтобы от них отказаться. Нираги не сел. Разумеется. Вместо этого он стоял, весь как сжатая пружина, словно сесть означало признать то, в чём он не был готов признаваться. — Рана сама себя не обработает, — мягко заметил Чишия, раскладывая припасы. — И я не горю желанием проводить хирургию у стоячего пациента. Так что либо сядь, либо иди и справляйся с грядущим сепсисом сам. Долгое мгновение ничего не происходило. Затем Нираги двинулся к кровати, опускаясь с осторожностью, выдающей истинную степень боли. Его руки потянулись к ремням бронежилета, слегка дрожа. Чишия смотрел, как трясутся эти руки, и думал: «Это ошибка». Но он уже зашёл слишком далеко. Поэтому он шагнул ближе, клиническая отстранённость встала на место, как хирургическая маска. Очередная процедура. Очередное тело, которое нужно починить. Только у этого тела было имя, о котором он думал чаще, чем это было стратегически полезно. — Снимай бронежелет, — сказал Чишия, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Профессионально. Он натянул латексные перчатки из своих запасов, и хлопок резины прозвучал в тишине комнаты слишком громко. Пальцы Нираги всё ещё возились с пряжками. Спустя десять секунд наблюдения за этой пыткой терпение Чишии лопнуло. — Хватит. — Он шагнул в личное пространство Нираги, отбрасывая прочь эти бесполезные руки. — Ты делаешь только хуже. Вблизи повреждения были заметнее. Зрачки Нираги слегка расширены — шок, вероятно, или кровопотеря, или и то, и другое. Дышал он слишком поверхностно, каждый вдох тщательно контролируя, чтобы лишний раз не тревожить рёбра. Сетчатая рубашка под жилетом  слева полностью пропиталась, ткань прилипла к коже. Чишия отстегнул ремни с отработанной эффективностью, стараясь, чтобы движения оставались безличными. Он без лишних церемоний отложил его в сторону. С рубашкой тоже придётся расстаться. — Руки вверх. Нираги подчинился молча — а это было неправильно, совсем неправильно, потому что Нираги никогда не молчал. Он был громким и грубым, заполняющим любое пространство собой — насилием, словами или тем и другим сразу. Это тихое сотрудничество пугало сильнее любых угроз. Рубашка отошла от раны с влажным звуком, от которого у Чишии сжались челюсти. Нираги зашипел сквозь зубы, но не отдёрнулся. Вот оно. Рваная рана около восьми сантиметров длиной, идущая по дуге вдоль восьмого ребра. Достаточно глубокая, чтобы накладывать швы, но не настолько, чтобы задеть жизненно важные органы. Повезло. Хотя края уже начинали воспаляться — красные, набухшие, сочащиеся жидкостью, которая пока ещё не гной, но станет им через день-другой. — Чем это? — спросил Чишия, потянувшись за антисептиком. — Арматурой, — голос Нираги прозвучал хрипло. — Прошёл игру, конструкция частично обрушилась. Не почувствовал, пока не приехал на пляж. Адреналин. Конечно. Чудесная способность организма игнорировать травмы, пока не минует непосредственная опасность, а затем обрушить боль двойной волной. Чишия смочил марлевый тампон антисептиком. — Сейчас будет больно. — Ты думаешь мне есть до этого де... твою мать! Антисептик попал на рану, и Нираги дёрнулся, мышцы под удерживающей рукой Чишии окаменели. От кожи, определённо тронутой несильным жаром, исходило тепло. Инфекция уже начиналась, а значит, нужны антибиотики. Они у него были. Немного, но на этот случай хватит. — Не двигайся, — пробормотал Чишия, сильнее прижимая тампон, счищая кровь и грязь. Дыхание Нираги стало рваным и тяжёлым, костяшки пальцев побелели, вцепившись в простыню. Чишия потянулся за набором для швов. Изогнутая игла блеснула на свету, когда он вдевал нить — руки не дрожали, несмотря на странное напряжение, ползущее вверх по позвоночнику. Мышечная память от бесчисленных процедур. Он уже поднёс иглу к ране, когда голос Нираги рассёк тишину. — Значит, вот для чего ты учился столько лет? — Пауза, затем напряжённый смешок. — Зашивать психопатов в отеле среди смертельных игр? Чишия не поднял взгляда от раны. — Я учился на детского кардиохирурга. Это значительно проще. — Игла вошла в кожу, дыхание Нираги перехватило. — Хотя уровень кооперации с пациентом примерно тот же. — Пошёл ты. — Красноречиво. — Ещё один стежок, стягивающий края раны с хирургической точностью. — Полагаю, в лазарет ты не пошёл, потому что не хотел, чтобы Агуни узнал, что ты ранен. Тишина. Более чем красноречивый ответ. — Показывать слабость перед военными, — продолжил Чишия, накладывая третий шов. — Плохо для репутации. Нельзя, чтобы они думали, будто их бешеный пёс  на самом деле смертен. — Кто бы говорил. — В голосе Нираги появились защитные нотки. — Господин «У-меня-нет-эмоций», ходит тут, весь такой неприкасаемый. — Меня ничего и не касается. — Четвёртый шов. — В этом-то и суть. — Херня. Руки Чишии замерли на долю секунды. Интересно. Он возобновил наложение швов. — Если ты пытаешься отвлечься от боли философскими дебатами, есть темы и менее раздражающие. — Тогда расскажи, зачем вообще стал врачом? Не могу представить, что тебе есть дело до помощи людям. Игла дрогнула. Слегка — едва ли на миллиметр от курса, — но достаточно, чтобы Чишия с досадой стиснул челюсти. Неряшливо. — Мне нет дела до помощи людям, — сказал он ровно. — Мне было дело до того, чтобы быть лучшим в чём-то сложном. Медицина была сложной. — В прошедшем времени. Та жизнь теперь вся в прошедшем времени. — А сейчас? Чишия завязал последний шов. — Сейчас я зашиваю идиота, который не знает, когда заткнуться. — Видишь, вот об этом я и говорю. — Нираги слегка откинулся назад, глядя на него своими слишком острыми глазами. — Ты несёшь такую херню, но ты всё ещё здесь. Всё ещё штопаешь меня, хотя мог бы просто послать. Чишия с отстранённой точностью нанёс мазь с антибиотиком на рану, затем закрыл её марлей и пластырем. Быстро. Эффективно. Готово. — Что это было? — наседал Нираги. — Что заставило тебя забить на всё? Руки Чишии замерли. Опасная территория. Это из тех разговоров, что ведут к уязвимости. И всё же. — Пациентка умерла, — услышал Чишия собственный голос. Клинично. Фактично. — Восемь лет. Врождённый порок сердца. Операбельно, выживаемость высокая, рутинная процедура для тех, у кого есть ресурсы. — Он разгладил пластырь кончиками пальцев. — Она её не получила. Администрация больницы отдала приоритет операции какого-то политика. Выгоднее. Слова были горькими, как пепел. — Твою мать, — тихо выдохнул Нираги. — Именно. — Чишия отступил на шаг, оценивая работу. Рана закрыта, обработана, перевязана. — Тогда я понял, что желание спасать жизни — пустая трата энергии, когда система устроена так, чтобы люди умирали в зависимости от толщины кошелька. Он слишком много говорил. С какой стати он вообще что-то объясняет Нираги? — И ты думаешь, это отличает тебя от меня? — Голос Нираги стал хриплым. — Думаешь, твоё безразличие как-то лучше моего насилия? — Я этого не говорил. — Это видно без слов. — Нираги подался вперёд, несмотря на явную боль, впиваясь в него тёмными глазами. — Ты ходишь по этому месту так, будто ты над всеми нами. Будто разгадал секрет — что ничто не имеет значения, так зачем вообще что-то чувствовать. Тебе было дело до того, что я истекаю кровью. Чишия отвернулся, начиная с нарочитой занятостью убирать припасы. Нить сюда, антисептик туда. — Стратегический интерес. Поддержание структуры безопасности «Пляжа». — Врёшь. Слово ударило сильнее, чем должно было. — Ты проецируешь, — холодно сказал Чишия, не оборачиваясь. — Тот факт, что ты с трудом отделяешь эмоции от действий, не означает, что это свойственно всем. — Я думаю, ты несёшь полную чушь. — Голос Нираги звучал ближе. Когда это он встал? — Я думаю, тебе не всё равно, и это тебя до усрачки пугает. Пальцы Чишии сжались на пузырьке с антисептиком. Не оборачивайся. Не ввязывайся. Но он чувствовал Нираги за спиной — слишком близко, вторгающегося в пространство, которое должно было быть безопасным. Ладно. Если Нираги хочет играть в эту игру, они сыграют. Чишия с нарочитым спокойствием поставил антисептик и обернулся. Нираги был прямо там, достаточно близко, чтобы Чишии пришлось слегка запрокинуть голову, встречаясь взглядом. — Этой ночью ты не вернёшься к себе, — сказал Чишия. Это не было вопросом. Глаза Нираги сузились. — Это приказ, Кот? — Это практический совет. Ты не в том состоянии, чтобы пробираться в крыло военных, не выдав при этом, что ты ранен. — Пауза. — Остаться здесь стратегически оправданно. — Ага. Стратегически. — Слово сочилось иронией, но Нираги уже тянулся к нему, вцепившись одной рукой в капюшон толстовки Чишии. — Что ж, спокойной ночи, значит. — Я плохо сплю, — признался Чишия. — Уже много лет. — Я тоже. Пространство между ними наэлектризовалось. С такого расстояния Чишия мог пересчитать ресницы Нираги, видел, как в полумраке слегка расширились его зрачки. — Та девочка, — внезапно сказал Нираги. — Твоя пациентка. Ты помнишь, как её звали? В горле Чишии пересохло. — Химари. — Ты до сих пор думаешь о ней. — Каждый день. — Признание далось легче, чем следовало. — У неё был нелепый смех. Слишком громкий для детской палаты. Медсёстры вечно пытались её утихомирить, а она смеялась только громче. Он до сих пор видел это — беззубую улыбку, глаза, горящие озорством, совершенно не осознающую, что взрослые вокруг уже решили, что её жизнь стоит меньше, чем тщеславие какого-то политика. А затем Нираги решил всё за них двоих. Одной рукой всё ещё вцепившись в толстовку, он рванул Чишию на себя, сокращая последние сантиметры, и поцеловал так, будто пытался доказать свою правоту. Жёстко, без изящества, сплошные зубы и этот чёртов пирсинг в языке, который Чишия ощутил как удар металла по нижней губе. На долю секунды мозг Чишии просто вырубился. Полный системный сбой. Ни анализа, ни стратегического мышления — только ошеломляющее ощущение рта Нираги на своих губах. А затем сознание вернулось с удвоенной силой. «Это плохая идея. Это чудовищно, невероятно плохая.» Нираги прикусил его губу — достаточно резко, чтобы защипало — и Чишия перестал думать совсем. Его руки взметнулись вверх и наткнулись на голую кожу, мышцы плеч Нираги под ладонями были напряжены. Всё ещё тёплый. Всё ещё в лихорадке. Надо остановиться. Проверить рану. Быть профессионалом. Вместо этого он ответил на поцелуй. Нежным ему не бывать. Ничто между ними не могло быть нежным. Чишия не остался в долгу — поймал зубами пирсинг Нираги и заработал хриплый звук, отозвавшийся где-то внизу живота. Хватка Нираги в его волосах ослабла — когда его рука успела туда перебраться? — скользнула вниз, к подбородку, с удивительной нежностью. От этого контраста у Чишии перехватило дыхание. Жёсткий поцелуй — мягкие ладони. — Чишир, — выдохнул Нираги ему в губы, и это прозвище ещё никогда не звучало так. Низко, хрипло, почти благоговейно. Чишия отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Зрачки Нираги были расширены до предела, губы уже припухли, и в выражении его лица мелькнуло что-то опасно похожее на уязвимость. — Не называй меня так, — сказал Чишия, и голос прозвучал грубее, чем хотелось. — Не сейчас. — А как тогда называть? — большой палец Нираги провёл по его скуле. — Чишия. — Просто имя. Никаких титулов, ролей, масок. — Просто... Чишия. Что-то в лице Нираги дрогнуло — смягчилось, приоткрылось. — Чишия, — повторил он, пробуя на вкус. Затем потянулся снова, медленнее, давая Чишии возможность отстраниться. Тот не отстранился. Второй поцелуй был другим. Всё таким же интенсивным, но не таким отчаянным — будто они уже миновали ту стадию, где надо доказывать, что это происходит, и теперь могли просто чувствовать. Руки Чишии скользнули Нираги на талию, осторожно обходя перевязанную рану, и Нираги издал звук, похожий одновременно на стон и смех. — Ты всё ещё переживаешь из-за швов. — А ты всё ещё истекаешь кровью. — Но Чишия не отстранился. — Тогда заставь меня сесть, — бросил вызов Нираги. Чишия прищурился. Уперся обеими ладонями Нираги в грудь — голую кожу, всё ещё горячую от жара — и толкнул. Несильно, но достаточно, чтобы Нираги, удивлённо хмыкнув, рухнул обратно на кровать. — Сидеть, — сказал Чишия, и в голосе проступил холодный металл властности. Нираги уставился на него снизу вверх; по лицу скользнуло что-то опасное и заинтересованное. На миг Чишия подумал, что сейчас последует протест, но Нираги лишь откинулся на подушки, глядя на него тёмными глазами, обещающими расплату позже. — Командир, — пробормотал Нираги. — Ты даже не представляешь какой. Чишия опустился на колени рядом с ним, проверяя повязку. Сквозь неё проступила свежая кровь — не опасно, но раздражающе. Он встретил взгляд Нираги. — Тебе нужно выпить антибиотики, которые я дам. И завтра вернёшься, чтобы я мог проверить рану. — И всё? — в голосе Нираги послышалось почти разочарование. Чишия наклонился ближе — так, что их лица разделяли считанные сантиметры. — Нет. Но для остального нужно, чтобы ты не истекал кровью на моей кровати. — Он позволил губам изогнуться. — У меня есть стандарты. Нираги рассмеялся — действительно рассмеялся, низко, хрипло и искренне. — Да? И что за стандарты? — Такие, где ты будешь в сознании и без температуры. Он протянул таблетки антибиотиков и воду. Нираги принял их без споров — сперва проглотил всухомятку, просто чтобы позлить, и запил, только когда у Чишии дёрнулся глаз. А потом Нираги не ушёл. Он просто откинулся обратно, придерживая рукой рёбра, и уставился на Чишию с выражением ожидания на лице. Сквозь стены просачивался приглушённый хаос «Пляжа» — музыка, крики, чей-то пьяный смех. Вечеринка будет бушевать, наверное, до рассвета. — Ты не часто таким занимаешься, да? — спросил Нираги. — Ну... просто существуешь с кем-то. Без планов, без игр. Чишия подумал было соврать. — Нет. Не особенно полезно. — Полезно, — почти с усмешкой повторил Нираги. — Всё у тебя должно быть полезным. — Эффективность важна. — Эффективность — скука смертная. — Нираги пошевелился, поморщившись. — Ты хоть когда-нибудь делал что-то просто потому, что хотел? Делал ли? До Пограничья, до медицинской школы, до того, как он понял, что привязанность — это обуза... был ли в нём тот, кто делал что-то просто потому, что это приносило удовольствие? Он не мог вспомнить. — Я здесь, разве нет? — наконец сказал Чишия. — Да, здесь. — Взгляд Нираги был слишком понимающим. — Вопрос — почему. «Потому что ты истекал кровью. Потому что я заметил. Потому что где-то между твоими насмешками и жестокостью ты перестал быть просто полезной фигурой на доске». Чишия ничего этого не сказал. Вместо этого он выключил основной свет, оставив только настольную лампу. Мягче. Наверное, стоило бы сесть на стул. Вместо этого он сел обратно на кровать — ближе, чем в прошлый раз. В полутьме рука Нираги нашла его. Просто так — пальцы переплелись, тёплые, надёжные, настоящие. Чишия не отдёрнул руку. Дыхание Нираги постепенно выровнялось, когда усталость наконец сморила его, но хватка так и не ослабла до конца. Чишия мог бы без труда высвободить руку. Должен был. Вместо этого он сам не заметил, как сменил позу, сполз ниже, пока не оказался лежащим рядом с Нираги, а не сидящим, стараясь не задеть раненый бок. Умные игроки не спят рядом с потенциальными угрозами. Умные игроки не теряют бдительности. Но тепло Нираги разливалось по телу чем-то почти уютным, и тяжесть другого человека рядом оказалась... не такой уж нежеланной. Глаза Чишии сами собой закрылись. «Всего на минуту, — сказал он себе. — Только пока не удостоверюсь, что спала лихорадка». Солнце разбудило его — бледный утренний свет сочился сквозь шторы, которые он точно задергивал. Мозг Чишии каталогизировал информацию еще до того, как открылись глаза: чужой вес прижимается к боку, теплое дыхание на ключице, запах антисептика от бинтов вперемешку с порохом и чем-то неуловимо нираговским. Он открыл глаза. Нираги всё еще спал, развалившись на нем в позе, которая должна была быть неудобной, но почему-то не была. Лицо расслабилось — Чишия никогда не видел его таким: ни усмешки, ни жестокости, просто удивительно молодые черты. Чишии следовало встать. Выскользнуть, пока Нираги не проснулся и им не пришлось признавать, что это случилось. Он не пошевелился. Вместо этого он смотрел, как ровно вздымается и опадает грудь Нираги, отмечая про себя, что температура за ночь нормализовалась. Рана заживет. Инфекция отступит. Пациент выживет. И Чишии было важно, чтобы он выжил. Не стратегически. Просто — важно. Просто, сокрушительно, некстати важно. Может, он не так уж пуст, как убедил себя. Нираги завозился рядом, издав горлом хриплый звук. Веки дрогнули, глаза приоткрылись — затуманенные, еще сонные — и встретились с лицом Чишии в нескольких сантиметрах. — Утро, — пробормотал Нираги, голос сел со сна. — Как боль? — Терпимо. — Нираги медленно моргнул, будто пытаясь понять, реальность ли это. — Ты остался. — Ты нуждался в наблюдении. Губы Нираги изогнулись в выражении, непохожем на его обычную усмешку — мягче, почти нежно. — Ага. Наблюдение. Так это теперь называется? Чишия мог бы все отрицать. Мог бы возвести стены заново и притвориться, что прошлая ночь — ошибка. Мог бы снова стать тем, кому ни до чего нет дела. Или он мог выбрать что-то другое. — Приходи сегодня вечером, — услышал Чишия собственный голос. — Проверим швы. — Только швы? — Посмотрим. Это не было признанием. Не было обещанием. Но это было признание того, что нечто между ними существует. Рука Нираги снова нашла его, переплетая их пальцы в утреннем свете. — Да, — тихо сказал он. — Ладно.