Призрачный шанс

Смотреть, как медленно выцветает Шэнь Юань, снова становясь тенью себя живого, было невыносимо, а момент, когда читаемая им книга упала на пол, пролетев сквозь руки и колени, и следом с шорохом сложились одежды, накрывая ее грудой шелков, заставил Цингэ стиснуть челюсти. Сам Шэнь Юань на мгновение словно померк, его брат немедленно кинулся к нему, да и сам Цингэ дернулся в его сторону, но Шэнь Юань уже поднял голову и улыбнулся, вряд ли понимая, сколь фальшиво выглядит его улыбка. - Я в порядке, Цзю-гэ, ну что ты? - преувеличенно бодрым голосом спросил он, а цинцзинская гадюка судорожно всхлипнула. Цингэ немедленно сделал вид, что ничего не слышал, да и Юэ-шисюн словно ненароком сделал шаг вперед, закрывая братьев Шэнь собой. - Жаль, книгу теперь только через месяц дочитаю… - Незачем столько ждать, - глухо отрезал Шэнь Цинцю, похоже, все-таки взявший себя в руки. - Сегодня вечером заберу тебя с Кусина, и будешь командовать сам, когда нужно будет переворачивать страницу, понял? - Цзю-гэ… - что там между братьями происходило, Цингэ не видел, вместо этого словно натолкнувшись на донельзя серьезный, почти предостерегающий взгляд Юэ Цинъюаня. Но Цингэ и сам вырезал бы себе сердце из груди, только бы смягчить ту боль, что должен был испытывать сейчас Шэнь Юань. Такой полный жизни, предельно откровенный в любой эмоции, в любом чувстве, что он испытывал - Лю Цингэ до подобной честности оставались годы труда, не меньше… Живым он был еще ярче, чем призраком, а вот движения оказались полны неведомой свободы, как будто Шэнь Юань и в самом деле был неземной феей, искушающей неосторожных путников своей красотой. Цингэ до сих пор чувствовал тепло его прикосновений на своей щеке и только усилием воли сдерживал себя, чтобы не прижать пальцы к этому месту. Должно быть, он был смешон, но это его совершенно не волновало. Юэ Цинъюань мотнул головой, беззвучно указывая на двери, и Цингэ, коротко кивнув, так же бесшумно вышел через соседнюю комнату в сад, где утренний туман полз по дорожкам, цепляясь за ветви кустов и запутываясь в кронах деревьев. Солнце еще не взошло, даже птицы еще не проснулись, и над Цинцзином царила предрассветная тишина. Прохлада и свежесть воздуха, казалось, моментально осели на лице каплями воды, и Цингэ стер их ладонью, даже не повернувшись к вышедшему из дома Юэ Цинъюаню. Какое-то время они стояли рядом, молча глядя на движение тумана и, скорее всего, думая об одном и том же. Но Шэнь Юаню и Шэнь Цинцю сейчас точно хотелось побыть наедине. - Гао-шиди сказал, сегодня вы отправитесь в Линси, - наконец произнес Юэ-шисюн. Цингэ коротко кивнул. Он не сомневался, о чем именно пойдет разговор, вот только слегка удивился, что Юэ-шисюн пришел первым, а не пропустил Шэнь Цинцю. Правда, этот, наверное, посчитал, что утешить Шэнь Юаня сейчас важнее, чем грозить Лю Цингэ мучительной смертью, если с братом в Линси случится что-то плохое. - Когда-то давно мне очень нужно было получить меч и вернуться в родной город, - вдруг начал Юэ-шисюн что-то совершенно неожиданное, и Лю Цингэ даже сумел сосредоточиться от удивления, перестать прислушиваться и думать, что там, в доме у Шэнь Цинцю. - Настолько нужно, что… представь, ты знал бы, что Шэнь Юань спит отравленным сном в нефритовом гробу, еще живой. И ты должен стать достаточно сильным, чтобы успеть расколоть этот гроб до того, как он убьет его окончательно. Юэ-шисюн рассказывал негромко и печально, глядя чуть в сторону, и Лю Цингэ слушал его, помертвев, уже подозревая итог. - Не было ничего странного в том, что на Ванцзяне я не только замахнулся на слишком сильный меч, но и поспешил. И вместо того, чтобы меч стал мне братом души и частью тела, неправильная связь сковала нас наживую, сделав тюремщиками друг друга, - голос у Юэ-шисюна сделался ровным - нет, плоским, словно живую песню превратили в нотную запись на бумаге. - Чтобы завершить образование связи, нас отправили в Линси. Юэ Цинъюань вдруг повернулся к нему лицом, и Цингэ едва не сделал шаг назад - настолько пронзительным стал его взгляд. Таким же острым и тяжелым, как меч. - И Линси поглотили нас - и не выпустили, пока не перемололи так, что внутри остался только пепел и осколки. А к тому времени, как Лю-шиди понимает, было уже поздно. Лю Цингэ молча кивнул, не зная, что на это можно сказать. - Так вот, если Лю-шиди придет в Линси столь же… взволнованным, как сейчас, он не сумеет совладать даже с течением собственной ци, - Юэ-шисюн заговорил чуть спокойней. - Шэнь Юань состоит сейчас из ци - и чего-то, нам неизвестного, что держит его здесь вместо тела, помимо Цинцю-шиди. Лю Цингэ нельзя будет думать о себе и о своих чувствах - все время, что вы будете там. Стоит ослабить самоконтроль, и течение ци в пещерах Линси унесет тебя глубоко в лоно гор. А сяо Юань останется там один. - Я понял, - вновь кинул Цингэ, а потом разговор пришлось прервать, потому что Шэнь Цинцю и Шэнь Юань выходили из дома, и младший из братьев был явно возбужден и взбудоражен чем-то приятным. - …но это уже после того, как мы вернемся, да? - был бы он сейчас материален, он бы точно дергал Шэнь Цинцю за рукав, как маленький ребенок. - В романе про них ничего не говорилось, а там же, наверное, столько интересного! - Куда это собрался сяо Юань? - приветливо улыбнулся Юэ-шисюн. - На Чжицзи, - сдержанно ответил Шэнь Цинцю и легко усмехнулся, с тенью вопроса в глазах посмотрев на Юэ Цинъюаня. - Глава ордена ведь не будет против? Цингэ внезапно понял, что Юэ-шисюн разрешит братьям Шэнь все, что они только попросят, и не то, чтобы он сам не понимал причины. - Заодно этот несведущий узнает, правда ли они раскуривают там травы в своих ритуалах, или это ерунда на постном масле! - азартно добавил Шэнь Юань, заставив брата рассмеяться. - Линь Циншуй будет рад, полагаю, - согласился Юэ-шисюн, но Цингэ все равно заметил взгляд, которым он обменялся с Шэнь Цинцю. Цингэ готов был биться об заклад, что шисюны уже знают что-то определенное, и это им очень не нравится. А еще сказанное Юэ Цинъюанем не давало ему покоя, и мысли все крутились внутри, словно разрастаясь и увеличивая беспокойство. Прежнее непонимание, даже обида, которую он давно затолкал в дальний угол себя, снова подняло голову, и в какой-то момент, уже возвращаясь на Байчжань, Цингэ спросил себя: какого гуя? Почему он и в самом деле не может спросить Юэ Цинъюаня прямо, как предложил тогда Шэнь Юань? Если Юэ Цинъюань рассказал про свой меч, быть может, он, наконец, объяснит и другое? Юэ Цинъюань сказал: совладай со своими чувствами. Лю Цингэ хотел получить, наконец, ответы на вопросы, которые раньше просто не посмел бы задать. Развернув Чэнлуань прямо над пропастью, он ринулся на Цюндин. Он и раньше чувствовал, что не справляется, а тот разговор с Шэнь Юанем и эта ночь только подстегнули осознание, и Цингэ был вынужден признать - он не знает, что делать дальше. Только с Цзи Цзюэ разобрался, но что толку, если вывод был тот же самый? Нет, он старался чаще бывать на пике, пытался разбираться в делах, даже разбирал жалобы с других пиков на шиди, то есть, уже учеников, в очередной раз устроивших драку, но каждый новый поступавший с Аньдин на заполнение документ только ложился в общую стопку на рабочем столе главы пика, усугубляя раздражение, и новый помощник Ли Цингана уже приходил дважды, напоминая о просрочке, а подмастерья устроили бой на поле для начинающих и умудрились раздолбать очередные манекены и только благодаря визиту Му Цинфана после очередного общего спарринга еще один не погиб… Все словно разваливалось в руках, и даже собственные тренировки не позволяли перестать думать о том, что ничего не получается, а в голове, точно болезненная заноза, ворочалась брошенная Цзи Цзюэ фраза. “Он только сделал хуже, потому что показал нам всем, что можно по-другому, а потом променял нас на него!”. И то, что Цингэ увидел и услышал сегодня, запутывало все еще больше. Нет, он знал, что Юэ Цинъюаню пришлось вновь пройти через обретение Сюаньсу, но и думать не думал, что великий меч настолько влиял на шисюна, забирая себе и силу, и ци, и цзин. Прилетев на Цинцзин этой ночью, он даже сначала решил, что с Шэнь Юанем что-то случилось, что-то нехорошее, раз на втором пике подняли осадный щит. Но потом опознал ци и встревожился еще сильнее: потому что Юэ Цинъюань всегда был предельно аккуратен с ци и никогда не позволял ей, даже при своем внушающем резерве, разливаться столь бесконтрольно. Цингэ тогда словно рухнул в смешанную с воздухом воду или теплое облако, или живой туман… он не знал, как такое назвать! И ведь тоже сразу не сделал выводы! Только когда шисюн заговорил про Сюаньсу сам… Но почему ты раньше не сказал мне?! Разве мы не друзья?! Почему я не понял всего этого сам?! Цингэ хотелось кричать, и он сбросил с себя покров ци, чтобы встречным ветром било в лицо и не давало толком вздохнуть. И ведь сразу заметил же, что Юэ Цинъюань стал выглядеть… лучше. Одновременно помолодевшим, словно сбросившим непонятную тяжесть с плеч, и собравшимся воедино, цельным. Заметил и снова не понял! Болван! Не способный видеть дальше своего носа! На Цюндин Цингэ почти ворвался, даже не попытавшись затормозить у дверей. Глава ордена успел вернуться к себе, но дальше приемного зала не ушел, и встревоженно развернулся навстречу. И хорошо, что здесь никого не было - ну, или почти никого. Мастер, которому Юэ-шисюн что-то говорил, вдруг быстро глянул на Цингэ, потом снова на главу и понятливо попятился, оставляя их вдвоем в пустом зале, где эхо металось между стен даже от обычных шагов. - Лю-шиди? - с беспокойством окликнул Цингэ шисюн, и этот спокойный голос, полный участия и одновременно незыблемой силы, словно выбил последний сдерживающий клин в плотине. Слова хлынули из Цингэ, словно вода - сносящая на своем пути камни и выворачивающая с корнем деревья. Он говорил и говорил, захлебываясь, повторяясь, размахивая руками там, где не хватало слов, признаваясь в том, что зашел в тупик, что не знает, как исправить нанесенный вред и особенно - как избежать повторения, что бумаги доводят его до бессильного бешенства, что любая попытка ревизии проваливается словно в Бесконечную Бездну, что мастера Байчжаня либо отмалчиваются, либо разводят руками и мямлят что-то бессмысленное, что они как тупые бараны, и не хотят ничего решать сами, а у Цингэ нет опыта, чтобы сложить из этого что-то внятное, что он не хочет и не в состоянии с этим что-то делать… - А ты… ты даже не думаешь помочь! - не желая верить тому, что лезло с языка, бросил он и шумно втянул воздух, когда Юэ Цинъюань, не дрогнув, встретился с ним взглядом. - Лю-шиди не хочет, чтобы я помог, - тоном главы ордена возразил тот, кто когда-то делил с Цингэ один лежак. - Лю-шиди хочет, чтобы я нашел того, кто сделает все за него. Было видно, что он уже решил; что Цингэ пришел сюда зря, зря надеялся, что Юэ Цинъюань выберет кого-то кроме Шэнь Цинцю, пусть даже он и был тем другом, о котором он рассказал, плевать, но Цингэ не так уж часто просил кого-то о помощи! - …или вернулся! - выкрикнул он, изводясь от потери так, словно вернулся на десять лет назад. - Ты… Ты правда забыл? Байчжань принял тебя, принял первым - тогда, ты сражался с нами, чтобы остаться, а потом помогал с ранами и тем, с кем дрался! Ты наш, мы были твои! Мы только поэтому и поддержали тебя, даже когда ты ушел на Цюндин! Пусть я глуп и слеп, и ни на что не годен, кроме как махать мечом, но ты-то - нет! Шисюн! Юэ Цинъюань закрыл глаза на мгновение, вокруг него, словно водоворот, двинулась ци - Цингэ казалось, он уже притерпелся, да какое там: он знал эту ци, это было словно вернуться домой, нет, лучше, это было словно вернуться в те времена, когда Юэ Ци, едва придя на Байчжань, стремительно сделался там своим, старшим боевым братом, настоящим лидером. А потом, когда его сияние стало уже невозможно скрыть, его забрали на Цюндин. - Ты бросил нас, - Цингэ впервые сказал это вслух и содрогнулся от того, как сокрушительно прозвучала эта правда. А потом прокричал это во весь голос, уже не сдерживаясь, и слова эхом заметались по залу. - Ты бросил нас - и теперь упрекаешь, что без тебя мы не справились?! Что Байчжань держался без тебя, как мог, а потом мы увидели, ради кого все это было!.. Он кричал и осознавал это как-то со стороны. Перед глазами словно сами вставали одновременно гордые, счастливые и виноватые лица - когда Юэ Цинъюань поймал их общих шиди там, на Цинцзине, у дома Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань не стал тогда ругать их, даже не подумал придавить ци на расстоянии, одновременно обозначая недовольство и дистанцию. Юэ-шисюн просто скинул на землю ненавистную черно-белую цюндинскую куртку и верхний пояс с украшениями, а потом просто и безыскусно оттрепал всех, кто позволил себе явиться на Цинцзин к дому Шэнь Цинцю. Каждого, не калеча, но отходил добросовестно - так, что уйти своими ногами с Цинцзина парни еще смогли, но ползли до Байчжаня едва ли не вдвое медленней, чем обычно. Лю Цингэ перестал кричать и замолчал, тяжело дыша, чувствуя, как кружится голова от всего, что было сказано. В груди словно разжалось что-то немое и холодное, и, кажется, сердечный даньтянь теперь кружился чуть ровнее и спокойней. Юэ-шисюн наблюдал за ним пристальным, цепким взглядом, и когда Цингэ уже уверился, что тот ничего не скажет, наконец нарушил мучительное молчание. - Лю-шиди… Цингэ прав, - бухнул он кратко и четко, без следа обычных для Цюндина сложных фраз. Так Юэ-шисюн… Юэ Ци говорил на Байчжане, и от этого в груди больно и жарко сжалось сердце. А потом он вдруг виновато опустил голову, словно это Цингэ был старшим и имел полное право кричать на провинившегося брата по ордену. Как на это реагировать, Цингэ не знал. Он стоял, шумно дыша, чувствуя себя одновременно пустым треснувшим кувшином и полным дураком, и опомнился лишь, когда Юэ Цинъюань снова выпрямился и коснулся его плеча. - Этот разговор лучше вести не здесь. Пойдем, Цингэ. Эхо шагов, слаженных, как всегда, в ногу друг к другу, отражалось от каменных стен и колонн, и Цингэ оглушенно шел за шисюном, не зная, чего он ждет, на что надеется, и что вообще можно изменить, когда все уже случилось. На галерею они вышли вместе, плечом к плечу, и дальше через малый двор к лестнице, что обвивала резиденцию, словно лоза, и поднималась на самую вершину - к небольшой площадке с беседкой, открытой всем ветрам. Место для медитаций главы Цанцюна, место, где Цингэ иногда тренировался вместе с Юэ Цинъюанем. - Прости меня, - сказал шисюн, когда Цингэ остановился в двух шагах от беседки, не понимая, куда идти дальше - и зачем. - Я так виноват перед всеми вами, перед шиди, перед Шэнь Цинцю, перед Аньдином… Твой шисюн трус, Цингэ, и хоть он попробует все исправить, ему остается лишь надеяться на прощение. И, снова склонив голову, похоже вознамерился еще и опуститься на колени, но Цингэ, совершенно опешив внутри, ухватил его за руку. Они так и осели на землю вместе, неловко повалились в пыль, но ни одного, ни другого это уже не волновало. Что бы там ни было, братство Байчжаня никогда не обращало внимания ни на происхождение, ни на манеры, только на личную доблесть и честь. А вот за их отсутствие можно было и огрести. - Шэнь Цинцю - тот, к кому ты не вернулся, да? - сорванным голосом уточнил Цингэ, глядя в бесконечно голубое небо над собой. - Да, - коротко ответил шисюн, тоже не делая попыток подняться. - А неправильная связь с Сюаньсу не позволяла обнажать меч. - Он тебя убивал, - прохрипел Цингэ. - Ты поэтому на Байчжань перестал ходить тренироваться? - Да, - снова подтвердил Цинъюань, и какое-то время они оба молча смотрели на то, как в глубине небес неуловимо неспешно рождается крошечное одинокое облако. - Надо было сказать, - наконец подытожил Цингэ, все еще чувствуя себя раздавленным. - Я трусливый дурак, - так же прямо ответил Цинъюань. - Думал, все наладится само собой. - Так не бывает, - отозвался Цингэ. - Сам собой только огонь погаснуть может, и то, когда сожрет всё подчистую. В голове, так же медленно, как облако в далекой вышине, плыли мысли. О том, что на Цюндин в основном попадали выходцы из богатых семейств, за которыми стояли родовые связи, и таким не нужно было объяснять, что такое политика. Это Цингэ претило лезть в эти дрязги, а братец его незабвенный с детства вот спал и видел, как бы должность при троне обрести. А Цинъюаню, пришедшему с улицы на Байчжань, а потом взятому на самый верх по желанию главы Цюндина наверняка пришлось на первом пике очень несладко. И талант его - еще бы, за год уладить уклад жизни на Байчжань так, что это колесо даже сейчас еще не до конца остановилось! - тогда колол многим глаза… Это после победы над Тяньлан-цзюнем все заткнулись, а до того и сам Цингэ, и другие шиди порядком позакрывали болтливых ртов, льющих грязь на нового главного ученика Цюндина. Даже когда появился Шэнь Цзю. “Он променял нас на какого-то высокородного сноба!” - орал Цзи Цзюэ, когда Цингэ все же припер его к стенке. - “Вот я и хотел посмотреть, что в этой шлюхе такого, что у Юэ Ци напрочь мозги отшибло!” Они все подспудно хотели вернуть себе его внимание, ревнуя к невесть откуда взявшемуся Шэнь Цзю, только и всего. - Надо было рассказать, - снова повторил Цингэ, - мы бы помогли. - Десяток учеников Байчжаня сбежали с пика, угу, - тихо вздохнул Цинъюань, - явились в мой город, вломились в знатный дом, чтобы забрать мальчишку-оборванца. Представляешь, что бы потом было? Цингэ дернул плечом. - Он вообще почти принц, как выяснилось, - возразил он. - Проблем-то. И вместо Сюаньсу можно было простой меч брать на тренировки, никто б и слова не сказал. - Я вас подвел, - вздохнул Юэ Цинъюань и сел, немного сгорбившись. - Всех подвел. - Эту чушь тебе на Цюндине в голову вбили, что ли? - проворчал Цингэ и, тоже поднявшись, пихнул плечом плечо Цинъюаня. - Если упал - так поднимайся и дальше сражайся, пока жив. Чего сердечных демонов-то раскармливать? Цинъюань повернул к нему голову, а потом вдруг слабо улыбнулся. - Ты прав, - сказал он. А потом помолчал и добавил. - Мне действительно давно стоило поговорить с тобой… Минлун. Прежнее имя отозвалось теплом в груди и легкой растерянностью в чувствах. Цингэ так давно его не слышал - и, несмотря на то, что гордился именем поколения Цин, был тронут, что Юэ-шисюн его вспомнил. - Так ты поможешь мне? Научишь, как справляться с пиком? Я понимаю, что сразу не выйдет, у всех нас много дел и Шэнь Юаню тоже нужна наша помощь, но… - Минлун, - остановил его Цинъюань и, тряхнув головой, поднялся на ноги. - Больше никто из нас не будет один, хватит. Цингэ посмотрел на него снизу вверх. Высоко над головой главы Цанцюн так и держалось в небе подросшее облако, успевшее обзавестись маленьким собратом. - Это значит “да”? - все же переспросил он. - Да, - без улыбки ответил Юэ Цинъюань. - Но сначала… я задолжал своим шиди множество тренировок. Начнем хотя бы с этого. Если ты не против, конечно. - Я тебе сейчас врежу, - пообещал Цингэ, хватаясь за протянутую руку и вставая рядом. - Как я могу быть против? - Договорились, - кивнул Цинъюань. - И раз уж речь зашла о тренировках, даже не надейся, что со мной тебе удастся ограничиться теми из них, которые касаются только боя. Цингэ взглянул на шисюна с некоторой опаской. - Ты имеешь в виду… Цинъюань слегка улыбнулся. - Попробуем посмотреть, какую пользу глава Байчжаня сможет извлечь из цюндинских уроков. Пусть вся эта возня с бумагами не твое, но на Байчжане ты лучший - и опыт главного ученика есть только у тебя. Звучало ужасно. Цингэ был практически уверен, что это будут самые сложные занятия в его жизни… но отступать уже не собирался. Да и та забота, с которой Юэ-шисюн угрожал подобным, внушала надежду и возвращала уверенность в себе. С Юэ Цинъюанем на Байчжане Цингэ уж точно как-нибудь справится с проклятой писаниной. Одно это уже заставило Цингэ почувствовать себя лучше, а Юэ Цинъюань, словно видя его насквозь, тут же добавил: - Но в Линси все же будь осторожен. Когда вы отправляетесь, ты уже решил? Еще накануне Цингэ не затруднился бы с ответом на этот вопрос, но после ночи, проведенной рядом с живым Шэнь Юанем, после того, что рассказал сейчас Юэ-шисюн… - Как только буду готов. Чтобы избежать риска, следовало заняться медитацией и пройти малый канон успокоения сердца, как перед серьезной схваткой, и если бы дело касалось его одного, Цингэ, скорее всего, пропустил бы этот этап, но… Перед внутренним взором снова встал Шэнь Юань - улыбающийся, восхищенный, поглощенный чтением, задумчивый, увлеченный, смущенный… Кожу щеки снова согрело случившимся прикосновением, и сердце словно замерло на миг, будто в ожидании чуда. Что отразилось на его лице, Цингэ не знал, но Юэ Цинъюань, внимательно на него посмотрев, коротко кивнул и больше ни о чем не спросил. Цингэ вернулся на Байчжань, сменил одежду и ушел к северной стене пика, где еще с ученичества облюбовал себе место для медитаций. Когда-то давно здесь случился обвал, огромные камни обрушились в ущелье и перегородили тоненький ручей внизу, сформировав озеро. Наверху же осталась отвесная, словно один из богов отрубил часть породы клинком, скала, которую потом годами точили ветра и дожди, выгрызая в твердой, усиленной драконьей жилой породе, углубления и уступы не больше пары шагов шириной. На краю Стены как раз и располагалась лестница претендентов, все остальное время использующаяся для тренировок учеников: Цингэ при всем желании не смог бы сказать, сколько раз он поднимался по ней, стараясь успеть добраться наверх до того, как у наставника погаснет ароматическая палочка, по-простому воткнутая в песок. Цингэ иногда подозревал, что чем старше или сильнее ученик становился, тем глубже ее втыкали. Самое смешное заключалось в том, что рано или поздно лестницы претендентов ученикам становилось мало - удовольствие от ее преодоления практически сходило на нет, и каждый составлял для себя свой путь наверх по Северной стене, тренируя крепость рук, силу пальцев, чувство равновесия и твердость ног. Иногда этим начинали заниматься даже те, у кого собственного меча еще не было, и тогда озеро внизу спасало самонадеянного дурака, переоценившего свои силы или оступившегося на неверном камне. Цингэ падал в пропасть семнадцать раз. Вода в озере была ледяная, успевшая остыть после горячих источников вершины, и в какой-то момент он вдруг понял, что ему недостает этого обжигающего холода после усиленной тренировки или долгой медитации - холода, удивительным образом придающего легкости телу, и он начал приходить сюда сам, чтобы прыгнуть в озеро с меча или со скалы. Так он этот уступ и нашел. Небольшая ниша защищала от порывов ветра, а камень за спиной давал ощущение прикрытой спины. Неровность под ногами вполне устранялась ковриком из бамбуковых плашек, а от зрелища подсвеченных закатным или рассветным солнцем гор, что открывались взгляду с этого места, и вовсе захватывало дух. Здесь Цингэ оставался наедине с самим собой, и здесь он мог признаться себе, наконец, в том, что ему нравится другой человек. Чувство, от которого, как он думал раньше, он полностью избавлен, теперь грело сердце и заставляло кровь бежать быстрее. И при всем этом Цингэ испытывал робость и неуверенность, словно от любого его неосторожного движения или слова Шэнь Юань разобьется, как хрупкая ваза, или разочаруется так, что больше никогда не посмотрит в его сторону. С Шэнь Юанем хотелось быть рядом. Слушать, как он дышит, смотреть, как ходит и улыбается. Цингэ недостойно ловил себя на том, что каждый раз ложась спать, вспоминает его обнаженное тело, покрытое капельками воды, и короткие волосы, волнами растекавшиеся из-под пальцев. Цингэ ничего не мог с собой поделать. И в то же время он бы убил того, кто предложил бы избавить его от этого чувства. Время привычно плыло мимо, растворяя в себе мысли, и в душу возвращался покой, переплавлявший неуверенное трепетное пламя в ровное тепло, которое становилось одной из основ его сущности. Цингэ выстраивал для себя новый, более полный и яркий мир. Когда он осознал, что смотрит на вечернее небо, в котором уже зажглась первая звезда, ци внутри текла ровным сильным потоком, а золотое ядро словно прибавило в плотности. Сложив коврик обратно в цянькунь, Цингэ призвал Чэнлуань и шагнул с уступа, становясь на меч. Соблазн проверить, действительно ли золотое ядро внутри него изменилось, был велик, но Цингэ заставил себя пройтись по пику, хотя и встретил только младших мастеров Яо Фа и Фэй Вэйшэна - те готовились к походу в руины где-то в южном пограничье. Остальных не было: Шэнь Юань сообщил о таком количестве сокровищ самых разных уровней, что Байчжань был занят весь, полностью, от учеников до мастеров, слишком уж ценны были упомянутые редкости. Дом со стопкой запросов, требовавших ответа, неумолимо приближался. Цингэ пообещал себе тренировку перед сном, если удастся ответить хотя бы на несколько писем, и следующий шичэнь показался куда тяжелее, чем первые бои против нескольких противников. Впрочем, обещание Юэ-шисюна помочь поддерживало и в этом, Цингэ словно ждал подкрепления в долгом бою, не сомневаясь, что оно придет, а до тех пор оставалось беречь силы и не сдаваться раньше времени. Рассортировав документы на три стопки - по уровню сложности, Цингэ пододвинул к себе ту, куда сложил самые простые документы, рассудив, что в работе с бумагами, как и во владении мечом, следовало начинать от азов. Он честно старался, вспоминая требуемые правилами формулировки и вежливые расшаркивания, за которыми скрывались отказы, и так же добросовестно пытался вспомнить, на скольких охотах Байчжань был в прошлом месяце и кто должен был отправиться в деревню близ Гаоцзэ, и так не отчитался по результатам, не говоря уже о том, чтобы сдать трофеи на Аньдин и Цяньцао. Простые или нет, но стопка запросов уменьшалась, и чувство беспомощности, в котором он признался Юэ-шисюну, становилось не таким острым. Хотя о проведении ревизии на пике и составлении требований на необходимый ремонт, замену разбитых манекенов и ремонт крыши павильона Спящих теней, начавшей протекать еще при прежнем поколении глав пиков, думать все равно не хотелось. Закончив работу, Цингэ ушел к горячим источникам, где завязал глаза и отпустил Чэнлуань в полет. Золотое ядро определенно стало сильнее: ориентируясь только на ци, Цингэ управлял клинком, заставляя его множиться в воздухе, и довел количество копий меча до двадцати четырех вместо обычных восемнадцати. Удалось даже продержать отражения Чэнлуаня в воздухе так, чтобы они сразили воображаемого противника не менее пяти раз. Получалась почти сотня целей - а значит, очередной демонический набег Цингэ уже сможет отразить и в одиночку. Лежа в горячей воде и глядя на россыпи звезд над головой, Цингэ улыбался. Теплый пар окутывал плечи, как мягким одеялом, усталые мышцы расслабились, и мысли снова затянуло туманом, в котором Шэнь Юань снова сидел в этом источнике, счастливо вздыхая и улыбаясь, когда Цингэ словно случайно касался его колена своим. А потом все как-то неуловимо изменилось, и звезды оказались драгоценными камнями в оплетке тысяч мечей, замерших в ожидании в бесконечной темноте, и сам Цингэ тоже оказался мечом и тоже ждал кого-то, но уже не мог сказать, кого. Он лежал в бархатной темноте, словно завернутый в черный бархат, пахнущий каменной пылью, и где-то там, рядом, невидимые, но слышимые, ходили люди, и звали его, почему-то называя чужими именами. Цингэ было смешно следить за их потугами, но ему было слишком тепло и хорошо, чтобы шевелиться. Мимо текли мгновения или века, голоса, существующие по ту сторону темноты, менялись, и Цингэ казалось, что он слышал и голос матери, и старого Чжоу, который ходил за лошадьми на конюшне в загородной усадьбе, и даже Ци Цинци чего-то требовала в духе “чтобы все было украшено лентами и вымочено в эликсире бессмертия, не меньше!”. Он еще удивился про себя, что за чушь придумала себе шицзе, но ее голос тоже растворился в тихом шуме голосов, похожем на журчание воды. Цингэ было все равно, он чувствовал ци, слышал отголоски разговоров - и равнодушно пропускал мимо себя чужие имена. Бряцали доспехи, шелестели одежды, звенели оправленные в боевые наконечники косы, давила ци, готовая взорваться атакующими печатями. Все это Цингэ смог и сам, если бы захотел вспомнить, как это делается. Сейчас его больше интересовало тепло и покой, как мягкое облако темноты ласкавшее кожу. Ведь у любого клинка она тоже есть - или нет? Мысль на миг кольнула каким-то несоответствием, но ленивое удовольствие оказалось сильнее, и Цингэ, мирно вздохнув, повернулся, подставляя струящейся темноте еще и плечи. А потом в окружающем его бархате ночи едва различимым шепотом кто-то очень знакомый произнес: - Но почему? - Потому что каждому нужен меч, - ответил ему еще один голос, звенящий нетерпением, изящный и смертоносный, словно боевой веер. Меч нужен, согласился про себя Цингэ, а потом вспомнил, что он тоже меч, пока там, снаружи, кто-то продолжал спорить. - …и только попробуй выйти отсюда без меня! - Если ты хочешь, чтобы я постоял у стеночки, не возражаю. Но честно, то, что я способен исполнить печать призыва, не значит ведь, что я дотянул мастерством до хотя бы безымянного меча. В памяти всколыхнулся образ говорившего, и Цингэ улыбнулся. В короткие волосы хотелось запустить пальцы, провести губами по открытой взгляду шее, прижаться всем телом - и чтобы обязательно обняли в ответ. Он не испытывал стыда, потому что мечу стыдиться нечего… Голос Шэнь Юаня рассыпался по коже хрустальной капелью, чистой и звонкой, смех гладил тело волнами, и тепло обернулось томлением - жарким ожиданием чего-то, чего Цингэ еще не понимал сам. Он двинулся на этот голос, уже не отвлекаясь на то, что говорил Шэнь Цинцю, и, дрожа от нетерпения, куда-то летел, почти чувствуя, как ладонь Шэнь Юаня будет скользить вдоль его тела, а он ничем не сможет ей воспрепятствовать, даже если смущение окажется слишком велико - и жар внутри нарастал, закручивался вокруг даньтяней, становился тяжелее и ярче, а Шэнь Юань, по-прежнему невидимый, скользил рядом, точно небесная фея, и его длинные шелковые рукава дразнили обнаженную кожу легчайшими прикосновениями. - Минлун… - вдруг выдохнул Шэнь Юаня. - Ты мой. Горячая волна окатила Цингэ, заставив замереть в подобии вибрирующей струны, и в следующий миг он содрогнулся от наслаждения, когда худая, узкая ладонь с пятнышком от туши и мозолями от гуциня наконец стиснула его рукоять. Голову затопило жаром, ци вспыхнула, а пальцы сдавили еще сильнее, и Цингэ кончил, вскидываясь, просыпаясь и расплескивая вокруг себя воду, в которой расплывалось мутное облако. - Твою… - ругательство Цингэ еще сумел удержать, а вот контроль над телом упустил, и теперь щеки заливало жаром. Выровнять дыхание и справиться с дрожащим телом, затопленным сладкой истомой, тоже получилось не сразу, но куда сложнее оказалось справиться с оглушенностью мыслей. Столь сильного удовольствия Цингэ не испытывал никогда, даже когда вместе со всеми учениками проходил техники, лежащие в основах парного совершенствования. Тогда удовольствие словно касалось тела вскользь и никогда так глубоко не затрагивало внутренней сути. Он все же выругался, с чувством, хоть и не так громко, как хотелось, и вылез из воды. Чуть пошатнувшись, подобрал одежду и пошел к дому, изо всех сил пытаясь понять, как теперь смотреть на Шэнь Юаня и не вспоминать вот этого всего? Побродив по пустым комнатам и даже в какой-то момент остановившись у рабочего стола, Цингэ все же сбежал и от тишины, и от темноты, и от себя самого. От домов мастеров доносился громкий смех - вернулась одна из поисковых групп, похоже, а так громогласно ржать, невзирая на ночь, мог только Лян Цай. Точно, он и басил так же… И хоть ночные жемчужины вдоль дорожки едва-едва тлели, с трудом обозначая самих себя, луна давала куда больше света. Желая подойти незаметно, Цингэ свернул в тень деревьев и, замаскировав ци, двинулся напрямик, прислушиваясь к долетавшим до тропинки словам. - ... а он меня как р-раз - и швырнет через всю поляну... Я хребтиной в дерево ка-а-ак долбанусь! - Ага, а оно - хрясь, и в щепки! - подхватил рассказ кто-то, явно жующий при этом. Цингэ подходил все ближе, уже видя троих, сидевших у жаровни, подвешенной над огнем на треноге, и еще одного, размахивающего руками перед ними. - А этому - хоть чего, представляешь? Встал, глаза кровью залил, по морде течет - и как взревет на весь лес: "Ты куда? Мы только начали!". - И как у крокобыка сердце выдержало? - по хрипловатому смеху Цингэ узнал в сидевшем к нему спиной Чэн Хуна. - Шисюна и шиди-то не все выдерживают, когда он орать начинает. - Ты хотел сказать, как он не обосрался? - а, теперь Цингэ разглядел и второго говорящего. Мастер Дун, из смотрителей залов - и со свежей повязкой на плече. - Так там вонища такая была уже, что может и... - А этот придурок тут как хватанет ци каменюку, как врежет ею по его морде, прикинь? - с возмущением взмахнул руками Лян Цай. - Булыжник в одну сторону, я в другую... - Я так понимаю, в кучу дерьма? - понимающе хмыкнул Чэн Хун и, потянувшись, достал из жаровни кусок мяса на кости, запах которого Цингэ почувствовал даже со своего места. - Да что б ты понимал! Это маскировка такая, - поддакнул ему Бо Чжан, сидевший с правого края. Свет от огня выхватывал из темноты его скуластое лицо, делая черты почти хищными. - Не было там дерьма, - отмахнулся Лян Цай, - там был только придурок, который сейчас нагло ржет передо мной. - Но ведь все получилось? - Дун Юйцзуй приложился к кувшину, который, как оказалось, стоял у него в ногах прямо на земле. - Или, только не говори мне, что ты остался недоволен! Я тебе еще и меч кинул, вообще-то. Все снова загоготали, как гуси на базаре, и Цингэ, невольно представив эту картину, тоже усмехнулся и все же вышел на свет. - Глава, - тут же вытянулся Лян Цай, заметив его. Остальные уже начали подниматься, но Цингэ лишь рукой махнул. - Что добывали-то? - крокобык не то чтобы был особо редкой добычей, но вряд ли на Цяньцао понадобилась его селезенка именно сейчас, когда в орден текла полноводная река намного более ценных ингредиентов. - Орущий женьшень, - тут же с готовностью пояснил Дун Юйцзун, и не успел Цингэ сесть на землю рядом с ними, протянул ему кость с хорошим куском мяса из общей жаровни. - Весь лес исходили. А эта зеленая тварь потом укусила Лян Цая за палец, прямо через перчатку! Чэн Хун и Бо Чжан тут же зафыркали, пряча смешки. - Во, - а Лян Цай, не смущаясь, выставил вперед указательный палец на левой руке и с гордостью добавил. - Перчатку с Чуаньцзао в клочья измочалил! Кто ж знал, что женьшень не только орать умеет? - А крокобыка-то где нашли, оглоеды? - мясо истекало жиром, таяло во рту, и нетрудно было догадаться, кому оно принадлежало. - Так эта зверюга его сожрать хотела, пришлось отбивать! - Селезенку на Цяньцао сдали? - внимательно посмотрел на Дун Юйцзуя поверх уже поднесенного ко рту мяса Цингэ. - Да мы всю тушу притащили, - гордо ответил тот. - Не пропадать же добру. Цингэ кивнул и снова принялся обгрызать мясо с кости. - Тут еще такое дело, глава… - Дун Юйцзуй вдруг обменялся с Лян Цаем непонятным взглядом. - Может, я, конечно, ошибаюсь… - Гуя лысого, - почти зло проворчал Лян Цай и тоже сел, вытянув ноги и подобрав разлетевшиеся полы чаншаня так, чтобы они не попали в огонь. Цингэ поднял голову, ожидая продолжения. - Демоны там были, глава. Цингэ перевел молча взгляд мастера Дуна, и смотритель залов вздохнул и полез в цянькунь. - Вот, - порывшись там, он вытащил наружу несколько завявших стеблей. - Недотрожник. В нескольких местах кусты целиком засохли, так что даже трухой стали. Цингэ взял в руку сухой стебель с колючими зазубринками у основания разделенных натрое листьев. Недотрожник был травой, совершенно не выносящей демонической ци, вял даже от артефактов, которые несли на себе выдохшиеся заклинания, не говоря уже о проклятьях. - А в тех местах демонов отродясь не видали, - задумчиво пробормотал Чэн Хун. - И вот еще чего, - посерьезнев, вздохнул Дун Юйцзуй и снова полез в цянькунь. - Гляньте, что нашел рядом с одним таким кустом - на остром сучке висело. Несколько торчащих в разные стороны шелковых нитей даже клочком ткани никто бы не назвал, но их цвет был Цингэ знаком. Три золотистых - явно бывших основой, и семь коричневых, закрывающих эту основу плотным плетением и, судя по тому еле ощутимому отголоску ци, что сумел почувствовать Цингэ, раньше ткань была зачарованной. - Я на Цяньцао пристал к лекарю и прикинулся дураком, - нехорошо усмехнулся мастер Дун, и Бо Чжань хмыкнул, прикладываясь к своему кувшину. - Мол, для чего за простым женьшенем вообще Байчжань посылают, своего не хватает, что ли? - И? - успев даже раньше Цингэ, поторопил товарища Лян Цай. - А женьшень этот, который тебе чуть палец не откусил, - еще тише произнес Дун Юйцзуй, - сильно резерв ци увеличить может. Без разницы, кому. - Что, и демонам тоже? - криво усмехнулся Чэн Хун, а Лян Цай выругался и сплюнул в сторону, будто избавляясь от противного вкуса на языке. - Тварь, - глухо подытожил Бо Чжан. - Какая же он тварь оказался. Выдранные из аньдинского платья нити жгли Цингэ пальцы. - Юэ Цинъюань должен об этом узнать, - сказал он, сжав их в кулаке. - А наш глава сегодня приходил на пик, - вдруг улыбнулся Чэн Хун. - Тренироваться. И быстрым движением выхватил из руки Дун Юйцзуя уже поднимаемый к губам кувшин. Вино выплеснулось на землю, сразу запахло сладкой сливой, но мастер Дун только удивленно уставился на Чэн Хуна. Да и остальные были не лучше, Цингэ сам поймал себя на том, что смотрит на довольно ухмыляющегося мастера с удивлением. - Видели бы вы сейчас свои лица, - хохотнул тот. - И ваше, глава, тоже, при всем уважении. Лян Цай подобрал к себе ногу, а потом от души пнул поганца в бедро, заставляя завалиться набок. - Рассказывай уже, - прогудел он. - Чего ржешь, как лошадь? - А чего рассказывать-то? - а Чэн Хун ловко увернулся от нового тычка, тут же поймал ступню Лян Цая ладонями и, крутанув, дернул на себя. Лян Цай, потеряв равновесие, опрокинулся навзничь. Цингэ почти против воли рассмеялся. - Ах ты, зараза! - вскочив, кинулся на Чэн Хуна Лян Цай. - На укушенного товарища нападать?! - Угомонитесь уже, дети малые, - хмыкнул мастер Дун. - А то до утра этой истории не услышим. - Да рассказывать почти нечего, - хитро косясь на Лян Цая, пожал плечами Чэн Хун. - Он пришел, вроде как главу искал, а тот в медитации был, вот он и позвал Ань Чжана на поле. Я сам не видал, но один из младших сказал, что шисюн вообще в байчжаньской куртке на поле вышел. Лян Цай присвистнул. - Щиты-то выдержали? - почему-то не в силах сдержать улыбку, спросил Цингэ. В груди росло чувство, способное проломить ребра, не иначе. - Неа, - ухмыляясь, как ненормальный, отозвался Чэн Хун. - Я когда туда сходил, там от тренировочного поля ничего не осталось, а Ань-шисюн, скотина, глубокомысленно молчит! - На мечах бились, - с отчетливой завистью протянул Лян Цай. - Сколько, интересно, шиди против Сюаньсу продержался? Цингэ невольно вздохнул. Испытать мощь Сюаньсу во встречном бою хотелось - это какое давление ци могло получиться в схватке, если накануне вечером на Цинцзин даже остаточный фон от простого разгона облаков давил на плечи, как осадный щит. - Успеем еще попробовать, все, - сказал он, поднимаясь на ноги и в в последний момент сообразил, что рассказывать о проблемах Юэ Цинъюаня с мечом все же не стоит. - Теперь многое изменится. - Хорошо бы, - потер ладони мастер Дун и посмотрел на Цингэ снизу вверх. - Говорят, ты завтра в Линси, глава? Цингэ обвел взглядом остальных. Довольные жизнью лица, свободные от составления документов, списков необходимого имущества, ремонта доспехов и подсчета запасов… - Считаете, успеете меня обогнать по числу трофеев? - спросил он, заранее зная ответ, и мастера снова начали ухмыляться. - Размечтались. - Мы и не думали, глава, - хмыкнул Лян Цай. - Как можно! - Мы подождем, - поддакнул ему Бо Чжан. - Вас же глава Цяньцао все равно никуда не пускает пока. Точно будут жилы рвать, чтоб было чем похвалиться, а Цингэ потом от Му Цинфана выслушивать нотации. Но сейчас, после полного событиями дня и перед походом в пещеры, было не самое подходящее время, чтобы начать выстраивать новые порядки. Сначала следовало обговорить все с Юэ Цинъюанем, ну и… вернуться из Линси. О встрече с Шэнь Юанем уже думалось без внутреннего смущения. Мало ли о чем он мечтал - выдержки и дисциплины Цингэ всегда хватало, чтобы держать под контролем не только тело, но и мысли. А мечтания, о которых никто никогда не узнает… они будут только его. - Устрою тренировку с Юэ Цинъюанем, - вновь посмотрев на сидевших у огня мастеров, словно между делом, сказал Цингэ, - никому не скажу. - Даже не посмотреть!? - ожидаемо вскинулись те. - Глава! Это же не всерьез, нет? Молча усмехнувшись, пожал плечами и Цингэ двинулся к дому. За спиной возбужденно гомонили, пламя под жаровней потрескивало, слизывая с бросаемых в него костей капли жира, и где-то в кустах по правую сторону от дома мастеров затрещала одинокая цикада, не иначе как последняя в этом году. Перед глазами снова встал Шэнь Юань, какой он был ночью, великолепный в новых одеждах, словно дух цветущей весны, и Цингэ поймал себя на том, что улыбается.