88 — 3576

‘01 — 3489’

Пронизывающий холод наступает с пальцев ног, на которых постоянно одни и те же черные носки определенного бренда, до кончиков ушей, что наверняка сейчас очень покраснели. Они всегда приобретают малиновый оттенок, стоит пренебречь здоровьем и выйти без шапки в минусовую температуру. Мерзнут даже кости, не раз страдавшие от фантомной боли в одной из тех палат, где он как-то по глупости признался в чувствах ухаживающей за ним медсестре (это была студентка медицинского колледжа, проходящая в той больнице практику и не раз составляющая ему компанию по вечерам). Чонгук ежится, промаргивается, шмыгает потекшим носом, но все еще стоит, поправляя солнцезащитные очки на переносице. Пальцы сжимают трость сильнее, сухие губы смыкаются в одну полоску — скорби и разочарования. Он знает, что могилы чистые. За ними ухаживает госпожа Чхве, всю жизнь работавшая на его семью с такой преданностью, что раз в три месяца теперь приходит на кладбище безо всяких просьб и дополнительной платы. Ей очень жаль, что все это случилось с ни в чем не виноватым мальчишкой, и будь она к нему менее добродушна и более честна, сказала бы, что нет ничего хорошего в том, чтобы остаться единственным выжившим. Мертвые, как бы они не страдали при смерти, уже не испытают горечь от потери. Они не изводят себя мыслями о прежней жизни и не чувствуют вину за произошедшее. Они просто лежат под толстым слоем земли или остаются в виде праха в погребальной урне. А те, кто видел их смерть, кто испытал те же самые муки или даже нечто более ужасное, никогда не смогут избавиться от застрявшего силуэта смерти в своей голове. В этом вся правда: иногда лучше оказаться в числе погибших, чем продолжать просыпаться из-за кошмаров в три часа ночи. Госпожа Чхве это знает, но упрямо молчит. Ей легче напоминать Чонгуку о ценности жизни, какой бы горькой она не ощущалась после того происшествия. У Чонгука были любящие родители. Они радовались каждому его по-детски нелепому рисунку, хвалили за успехи в учебе и ценили его личное пространство, которое чуть позже потребовала его подростковая сущность. Они охотно устраивали барбекю в каждую пятницу в двадцатых числах и вместе украшали дом к Рождеству или перед Хэллоуином. А еще они согласились завести небольшую собаку, которой Чонгук дал кличку Джесси на свой двенадцатый день рождения. К сожалению, ей тоже не повезло в тот злополучный день. Госпожа Чхве позаботилась о том, чтобы ее усыпили и кремировали. — Почти десять лет прошло. Даже не поздравите меня с двадцатипятилетием? — укоризненно спрашивает Чонгук, тычась концом трости в край надгробной плиты. — Вчера Хосок приходил, принес торт и будильник на голосовом управлении. Думает, что я, как он, сплю до обеда? Спрятав свободную от трости руку в карман черного пальто, чтобы согреть пальцы, Чонгук поднимает голову к небу и прикрывает глаза, продолжая рассказывать: — Мы договорились отпраздновать с ним в среду, когда оба будем свободны. Планируем заказать что-то на дом для большего удобства. Может, выпьем. Хотя, нет, — хмурится, поправляет самого себя: — Мы обязательно выпьем. Я слишком устаю от своих обязанностей, а секретарь Ким нисколько мне не помогает. Как ты справлялся с ним, отец? Он же такой ленивый. Секретарь Ким — мужчина, которому уже пора на пенсию. Ему в следующем году стукнет шестьдесят, а он уже кряхтит как старый дед, жалуясь на вечно больную поясницу. По этой же причине он уходит домой раньше положенного, но Чонгук ему это прощает, потому что никого другого на его место брать не готов. Никогда не будет. — А еще Хиджин заглядывала. Назвала меня отшельником и дулась весь день, потому что я не уделял ей внимания. Как она сказала, она ради меня пропустила пары в университете, а я, придурок, даже от работы оторваться не могу, — усмехается и ненадолго замолкает. — Знаю, что вы скажете: пора уже на ней жениться, создавать семью и… прочая фигня там, но… — крутит головой. — Она просто моя подруга, — произносит негромко, но решительно. — То, что вы нарекли нас парочкой в детстве, не значит, что мы останемся ей и во взрослом возрасте. По рассказам мамы, впервые они встретились, когда Чонгуку было четыре года, а Хиджин только едва научилась ходить. Их родители были хорошими друзьями, а отец Чонгука с отцом Хиджин — и вовсе коллегами. Раз в месяц или, может, чуть реже они устраивали совместный ужин, и в каждый из таких вечеров малявка пищала, что в будущем выйдет за Чонгука замуж. Родители были бы рады, если бы это действительно было так, вот только ничего, кроме дружеской любви, Чонгук к ней не испытывает. Вряд ли теперь будет испытывать что-то большее к кому-либо вообще. Потому что сложно. Чертовски сложно сближаться с людьми, зная, что тебя легко обвести вокруг пальца. — У меня никого нет и не будет, — озвучивает очевидное и давно принятое для себя решение. — Запомните это и прекратите ворчать, чтобы я стал крепче спать. А вообще… — сглатывает жгучую ненависть к себе и своим словам, которые так неохотно произносит: — Я был бы очень признателен, если бы вы больше не навещали меня во снах. Не люблю просыпаться с мыслью, что моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Если бы Чонгук верил в Бога, он бы сказал, что это проклятье Дьявола, но он приверженец атеизма, поэтому никакой судьбы или злого рока для него не существует. Просто иногда так случается: люди умирают не по чьей-либо вине, не по собственному желанию, а по чистой случайности; не из-за болезни, — будь то в молодости или в старости, — а после несчастного случая. Единственное, за что Чонгук чувствует вину и до самой смерти теперь будет просить прощения — это за собственный страх и беспомощность в момент, когда он мог повлиять на жизнь хотя бы еще одного близкого человека. — Не хочу принимать тот факт, что я сейчас разговариваю с горсткой земли и прогнившими костями. Гораздо легче думать, что я спятил, раз впервые за долгое время решил устроить здесь семейное собрание. Скажу по секрету: меня надоумил Хосок. Чертово создание, — цокает. — Меня ведь все равно никто не слышит. — Смелое заявление, но я бы его чуть поправил, — раздается голос за спиной. — Все-таки при рождении мне дали имя, и уж как-то не очень вежливо называть меня никем. Даже грустно стало! Чонгук запоздало вздрагивает и обхватывает трость еще крепче, как если бы ее собирались у него отобрать. Прежде чем склонить голову к источнику звука, на секунду задумывается: на протяжении целого часа, что он торчал у надгробий, не было ни единого шороха. Вывод напрашивается сам: за ним все это время наблюдали. Ну или просто подслушивали. Разница невелика, если в конечном счете он почувствовал себя нытиком, который жалуется на жизнь своим мертвым предкам. — Что случилось с твоими родителями? — Тот встает с земли и подходит ближе. Чонгук определяет это по шагам: они с каждой секундой становятся все отчетливее. — Мои вот разбились. Папаша решил опробовать новую тачку, и они неплохо так встряли под колесами грузовика. То еще зрелище, должно быть. Хорошо, что я не видел, а то стал бы тем самым травмированным подростком, который боится садиться в красный хендай. Когда голос раздается совсем близко, Чонгук отворачивает голову в противоположную от незнакомца сторону и решает больше никогда в жизни не открывать своего поганого рта на кладбище. — Кстати, почему ты сказал, что у тебя никого не будет? Ты же вроде… — наклоняется, пытаясь его рассмотреть, и озвучивает оглушающее: — Ну, симпатичный. Или тебя смущает эта штука на шее? — Чонгук чувствует подступающий жар и щелкает челюстью, смыкая ряды зубов. — А палка зачем? — стучит пальцами по его трости. — Для устрашения, что ли? — Для того, чтобы дать тебе под зад, если ты сейчас же не уберешься отсюда, — холодно звучит с уст Чонгука, не привыкшего любезничать. — Да ладно тебе, — фыркает. — Я с самого начала здесь сидел. В том, что ты меня не заметил, нет моей вины. А прогонять или, дай боже, лупить человека, который душевно предрасположен к тебе, как-то бестактно. Грубо даже, я бы сказал! — Но бестактно и грубо, по мнению Чонгука, выглядят жалкие попытки этого незваного гостя завести дружескую беседу. — Плюсом, кладбище-то общее! — Я не просил начинать вести со мной диалог, — ради справедливости отмечает Чонгук, все еще прячась от чужих глаз. Плевать, если со стороны он выглядит как истукан, нашедший в серости пасмурного неба что-то привлекательное. Плевать и на его солнцезащитные очки в такую непогоду. Чонгук не ищет ни советов, ни одобрения. Ему просто хотелось побыть одному и в кои-то веки избавиться от наболевшего. — Ты сказал, что тебя никто не слышит. Я же — всего лишь доказал обратное. Так что спрячь свои иголки, ежик. Никто не собирается тебя обижать. Наглая скотина, даже не церемонится с выражениями. Треснуть бы его чем-нибудь тяжелым, чтобы уже отстал. Пересилив рвущееся наружу раздражение, которым можно было бы с полным удовольствием послать этого придурка нахрен, Чонгук разворачивается ровно на девяносто градусов и принимается считать про себя. Тридцать два небольших шага, после — один налево. Там сорок ступенек вниз и мягкий песок, от которого он самостоятельно вычищает свои черные туфли по приходу домой (старается не напрягать госпожу Чхве лишний раз, у нее больные колени). — Эй, ты куда? — разочарованно спрашивает незнакомец. — Думал, ты пришел, чтобы излить душу, — незамедлительно следует за ним, выравнивает шаг. — Я могу выслушать. Посижу, помолчу, как до этого, а потом мы мирненько разойдемся. — Мне это не нужно, — грубо отвечает Чонгук, нащупывая тростью твердый асфальт под ногами. Тридцать два шага — есть. Теперь поворот налево. — И поэтому ты последовал совету какого-то Хосока, разжевывая сопли у могилок своих родителей? Чонгук резко останавливается, выпрямляясь в спине, и резко отрезает: — Замолк бы ты, а. — Ну не обижайся, я не со зла, — стыдливо прячется за ним, отходя на безопасное расстояние. Тоже ведь не знает, что может выкинуть дылда с подозрительной палкой в руках. — Свали куда подальше. Все внимание к ступенькам. Сколько там осталось? Двадцать три? Двадцать пять? — Это куда? В обратную сторону, что ли? Там, кстати, беседка, знаешь же, да? Но одному в ней делать нечего, так что обойдусь. А вот автобусная остановка как раз в том направлении, куда ты шагаешь. И что ты там бормочешь постоянно? Счет. Чонгук ведет счет. Но в этот раз он знатно облажался: недосчитал. Руки инстинктивно вытягиваются вперед, через мгновенье встречаясь с мелкими крупинками песка, а колени, соприкасаясь с твердой поверхностью, слегка разъезжаются в стороны. Ощупав ладонями пространство спереди и по бокам, но не найдя улетевшую в неизвестном направлении трость, Чонгук начинает заметно нервничать. Ох уж эта ненавистная беспомощность. Он крутится вокруг себя, как чертова псина, встречающая хозяина, и уже начинает в панике задыхаться, как вдруг на плечи ложатся чьи-то руки, останавливая его бессмысленные телодвижения. — Сказал бы сразу, что не видишь, — чуть ли не шепотом проговаривает тот самый придурковатый. — А то чувствую теперь вину за то, что посмеялся. Чонгук бы тоже посмеялся, не будь он инвалидом, пытающимся отыскать свою единственную опору, но вместо этого он, не думая, хватается за чужие руки и что-то невнятно бормочет. — Что? — переспрашивает этот идиот. — Трость, говорю, — уже более четко, но все еще с опущенной в неловком стыде головой. — Найди мою трость. И ему ее находят: вручают как награду за хорошее поведение. Даже помогают подняться на ноги, пытаясь загладить вину. — Подожди, на тебе песок… — пытается отряхнуть. — Оставь. Сам разберусь, — огрызается Чонгук, тычась концом палки в землю под ногами, чтобы продолжить свой путь. Он короткий: всего пару метров до дороги, а там уже его встретит водитель Ен, чтобы отвезти домой. — И куда же ты собрался? — громко окликают его, пока Чонгук уходит все дальше. — Думал, тебе тоже на остановку. Стоп. В смысле «думал»? А в какую сторону Чонгук тогда сейчас направляется? На каком расстоянии от ступенек, по которым спускался? А ветер? Откуда дует ветер? Он же не переменился? Должен быть с Юга. Ветер, ветер, ветер. Почему его, блять, нет?! — Ты же меня прекрасно слышишь, верно? Просто иди на мой голос, — продолжает кричать незнакомец. — Иначе через пару шагов ты во что-нибудь врежешься, — издает смешок. Что ж, Чонгук не настолько глуп и упрям, чтобы довериться интуиции и проигнорировать чужие слова. Он решает послушаться. И пока один чудак болтает что-то о его «палочке-выручалочке», Чонгук идет на всевозможные вылетающие из его рта звуки, останавливаясь за полтора метра до чужих стоп. — Куда теперь? — звучит довольно сухо, безэмоционально. — Просто следуй за мной, — разворачивается к Чонгуку спиной. — Я проложу тебе дорогу! — Скажи куда идти и не мешайся. — Уверен, что справишься? — спрашивает с неприкрытым сомнением, оборачиваясь. Чонгук начинает злиться уже по-настоящему. — Просто скажи, — стиснув зубы, грубым тоном. Потому что бесит. Неимоверно, жутко, до предела вымораживает, когда приходится просить о таких вещах; когда на себя рассчитывать уже не получается и приходится унижаться; когда в двадцать с лишним ощущаешь себя на пять. Твою ж мать. Проще было позвонить своему водителю и попросить найти себя, слепого инвалида, где-то на кладбище. — Ладно, — соглашается тот, на что Чонгук почти ликует, пока не слышит: — Но назови сначала свое имя. — Чонгук. Ему уже по барабану, честное слово. Он просто хочет домой. Так что если имя — это и есть плата за помощь, то пусть им подавится, бесячий долбоеб. — Приятно познакомиться, Чонгук, — улыбается. — Меня зовут Тэхен, если тебе интересно. Но я знаю, тебе интересно. — Куда идти? — полностью игнорирует его слова. — Мм, где-то… десять с половиной метров прямо, потом налево, потом… — Потом я знаю. И чтоб этот Тэхен в яму провалился, потому что Чонгук насчитывает ровно десять с половиной метров, прежде чем свернуть на нужную ему тропу. Это поражает и злит одновременно. Было бы гораздо проще без зазрения совести его проклясть, вот только за оказанную помощь принято делать нечто совершенно противоположное. Например, говорить «спасибо». Но Чонгук не стал. В принципе, черт с ним. Это была их первая и последняя встреча. Больше такого недоразумения не повторится.

‘03 — 3491’

— Хай, бэйби. Как провел день? О появлении Хосока становится понятно по двум вещам: резкий запах одеколона и разрушительный хаос. И хотя Чонгук не имеет за собой привычки захламлять свой дом ненужными безделушками, наподобие тех же картин, статуэток или зеркал, Хосок каким-то удивительным образом умудряется наводить здесь срач. Он по своей природе вообще очень энергичный, шумный и наглый; любит беситься и всех доставать. Чонгук это в нем спокойно принимает. Не противится, даже когда тот врубает телик на полную громкость или приносит с собой диско шар. «Навожу суету в твоем храме. Спокойствие и тишина не для меня. А ты, в конце концов, не ебаный буддист. Включи хотя бы радио» — слышит день ото дня. Чонгук позволяет ему многое, да, но последствия своей доброты иногда все же приходится исправлять: — Еще раз оставишь свою грязную куртку на моем диване, я тебя взашей отсюда выгоню, понял? — Ты же слепой, — щурится Хосок. — Какого хрена тогда все замечаешь? — Мать наградила меня ушами, в отличие от тебя. — Не-не-не, даже не мечтай. В нашем союзе только один инвалид, и это не я, — проходит на кухню с двумя пакетами в руках. — У меня все в порядке со слухом, можешь не сомневаться. — Правда, что ли? — вскидывает бровь Чонгук, опираясь плечом на стену позади себя. — Тогда почему твоя куртка все еще валяется на моем диване? — Тебе приперло, понять не могу? — Живо. На место. — Да понял я! Чон Хосок — та еще мразь. Ему на многие вещи в своей жизни плевать, но если те касаются Чонгука, он не остается безучастным. И в плохом, и в хорошем смысле этого слова. От него можно ждать чего угодно: от болючего пинка до нежных объятий. Непредсказуемый чувак, короче говоря. Но мозги у него все-таки имеются, и если пранк выходит из-под контроля, он умеет останавливаться. Умеет и показывать свою привязанность, молча защищая. А еще Хосок был первым, кого Чонгук не увидел после того, как пришел в себя. Обычный школьник с тревожно бьющимся сердцем, на вид — полный болван, зато так громко плакал в тот день, что сотрясалась земля. Очевидно, мир тогда пошатнулся не у одного Чонгука. — Ты придумал, что мы будем заказывать? — спрашивает у него Чонгук, проходя на кухню, чтобы разобрать пакет с продуктами. — А ты придумал, что мы будем смотреть? Хочу какой-нибудь хоррор. Поржем со скримеров. Ну да. Чонгук-то точно поржет. — Выбирай, что хочешь. Мне все равно, — дергает плечами. Он ведь в любом случае не будет видеть эстетическую составляющую фильма. — Тогда включим «Проклятие Аннабель». Обожаю его пересматривать, — мечтательно улыбается Хосок. — А что насчет еды, то предлагаю мясо в брусничном соусе. С картошкой и луком, все как полагается. Причина под названием «хрен пойми, какая», по которой они терпят друг друга: похожие вкусы в еде. Хотя картошку с луком больше всех обожает именно Чонгук, Хосок же — просто подстраивается. — Кстати, какие планы на пятницу? — между делом интересуется Хосок, доставая с полки глубокую тарелку для сыра, который принялся нарезать Чонгук. — Ты забыл о том, куда езжу по пятницам в двадцатых числах? — Помню, на кладбище, — кивает. — Но ты же был там два дня назад, зачем ехать снова? Разве это не доставляет тебе неудобств? — Нет, я в порядке, — крутит головой Чонгук. Об инциденте с болтливым идиотом решает не вспоминать. — Так зачем спрашиваешь? Опять хочешь меня куда-то отвезти? — А ты смышленый, — хохочет тот. — Тарелку дай, — выставляет ладонь. — Думал познакомить тебя с директором дизайнерской студии ArtBox. Кажется, недавно ты интересовался их проектами, — договорив, передает посуду в протянутую руку. — Супер. Тогда заедешь за мной завтра после пяти. — А сам не доберешься? — недовольно смотрит на него Хосок. — У тебя так-то личный водитель есть. — Ему иногда нужно отдыхать. — А мне, по-твоему, не нужно? — шокировано пялится на Чонгука. — Я вообще-то работаю усерднее всех в твоей компании. Но это так, подсказка. Вдруг ты сам не видишь. Видит. Но не своими глазами, а чужими, — заинтересованными в том, чтобы докладывать своему директору все, что происходит в компании (секретарь Ким тот еще сплетник). — Иди заказывай еду, чудила, — хмыкает Чонгук. Когда им обоим было по восемнадцать, Чонгук предложил ему работать на себя, но поставил условие, чтобы тот закончил образование по менеджменту. У Хосока загорелись глаза, и он не стал медлить — подал документы в вышку на нужную специальность и через пару лет получил диплом, вручая его Чонгуку, который все это время занимался тем же, но заочно и с нянькой под рукой. По документам компания отца передалась Чонгуку, как его единственному сыну, а пока он не вступил в должность, ее занимал Ухек — отец Хиджин. Он же научил Чонгука многим вещам, заменяя ему и отца, и наставника, и коллегу, которым является по сей день. Они тесно сотрудничают друг с другом, не раз созваниваются, чтобы обсудить детали работы, и пару раз в месяц встречаются лично, — на ужинах, что устраивает его жена. Там Чонгук пересекается и с Хиджин, которая, к счастью, уже оставила идею связать их семейными узами. — Ну так что? Включаем «Аннабель»?! — доносится из гостиной. — Включай. Причина под названием «отвратительная», по которой они все еще дружат: оба выбирают хоррор вместо скучной романтики.

‘05 — 3493’

Сегодня погода куда лучше, чем была в прошлый раз: солнце приятно ласкает щеки, ветер не царапает кожу, а того мороза, о котором твердили синоптики, исследуя конец февраля, уже не видать. Чонгук вдыхает свежий воздух полной грудью и делает шаг вперед, чтобы по тому же запланированному и рассчитанному посекундно маршруту дойти до нужных ему надгробий. Его родители похоронены по старым традициям, которые не приходятся по душе Чонгуку (он предпочел бы наведываться в колумбарий), но которые почитает госпожа Чхве. Как женщина, знающая об их семье достаточно, чтобы принимать подобные решения самостоятельно, она выбрала для них неплохое местечко на окраине города, потратив приличную сумму на погребение. Чонгук никогда не видел, как выглядят могилы его родителей. Он не знает, какие фотографии для них выбрали, не знает, каким шрифтом выгравированы прощальные слова на плитах, не знает и точного оттенка гранита, на котором написаны даты их рождения и смерти. Он уверен только в количестве ступеней и тридцати двух шагах — совсем уж ничтожные требования для того, чтобы навестить погибших. Даже для незрячего. Чонгук опускается на колени, делает низкий поклон и приносит искренние извинения. Все как всегда: признает, что был слишком слаб, чтобы что-то сделать, и сожалеет, что не уследил за Джесси. Она была той еще занозой в заднице, особенно когда после выпрошенной со стола еды скулила под дверью ради прогулки-туалета. Но на протяжении всех трех лет жизни эта девочка получала только все самое лучшее. Чонгук отдавал ей столько же любви, сколько и она ему — безграничное количество, которое невозможно определить в цифрах. Нужно было взять ее с собой в ту ночь, а не оставлять в спальне родителей. Те частенько запирались, чтобы устроить себе романтический вечер. Чонгук впивается пальцами в ткань черного пальто и вспоминает, как пытался открыть их двери: всюду полыхал огонь, кусаясь как дикий зверь, которого не приручили, а он со всей силы бился плечом о толстый кусок дерева. Ручка не поддавалась, время истекало, легкие горели. Было настолько страшно, что он прикусил язык, не в силах справится с нахлынувшей вмиг дрожью. Он безостановочно плакал, бился в истерике; собственный истошный крик закладывал ему уши, а родители, которым предназначались мольба о помощи и предложение спасения, ему так и не ответили. Позже стало ясно, почему: заснули в угарном газе, погибли на месте. Когда огонь начал распространяться еще дальше, задевая его части тела, не оставалось другого выбора: нужно было спасаться самому. Весь первый этаж был в огне, туда соваться было слишком опасно, поэтому Чонгук не нашел ничего лучше, чем выбраться через окно своей спальни, откуда выбежал до этого. И какова ирония, что еще тогда, за месяц до происшествия, один неугомонный подросток решил перебраться на этаж выше, ведь «комната на первом — это слишком скучно, пап». Внизу, на свеже стриженном газоне находились декоративные камни, сделанные специально для сада, в котором любила хозяйничать его мама, и именно об один из их острых углов Чонгук приложился головой, не спланировав позу для падения. Его привезли в реанимацию уже спустя полчаса, потому что соседи вовремя вызвали спасателей. Среди диагнозов — ожоги второй и третьей степени на правой стороне тела, которую окатило пламенем, пока он пытался выбить двери родителей, и повреждение зрительного нерва из-за неудавшегося приземления. Как следствие — слепота на оба глаза и судорожное молчание длиною в месяц. Врачи пожимали плечами, сочувствующе смотря на пятнадцатилетнего парня, знакомые и родственники пытались утешить, и один лишь Хосок сказал: «Чувак, зато теперь у тебя будет куча привилегий». Именно из-за него Чонгук выписался из больницы гораздо раньше, чем ожидалось. Не даром же говорят, что продолжительность выздоровления напрямую зависит от эмоционального состояния. Хосок дал ощутить это в полной мере, будучи тем, кто всегда оставался рядом, обеспечивая его месячным запасом сарказма, и это то, за что Чонгук до сих пор терпит его глупые выходки, за которыми, очевидно, скрывается что-то по-настоящему важное. Но в своих размышлениях он снова забрел куда-то не туда, а продолжить раскаиваться ему не дали тихие шаги, которых он по приезду сюда так остерегался. — Плачешь, что ли? Чонгук крепко зажмуривается и, прежде чем выпрямиться из согнутой позы и поднять голову к нежданному гостю, все же его проклинает. Сомнений в том, что это Тэхен, нет. Только отбитому прилетит в голову идея вмешиваться, пока кто-то делает поклон перед усопшими. А еще у Тэхена запоминающийся голос: мягкий баритон. Чонгуку, привыкшему узнавать людей по звукам, сложно спутать его голос с остальными, пусть и слышал он его не так часто, чтобы четко зафиксировать в памяти. Но, черт… Второй раз. Второй, блять, раз этот идиот пристраивается к нему в совсем неподходящий момент, и наверняка очень гордится своими навыками социализации. Неужели ему доставляет удовольствие потешаться над незрячим? Или он со всеми такой надоедливый? Ну тогда Чонгук его обрадует: паразитам, как он, предназначена прямая дорога в Ад. — Я медом намазан или что? — глухо спрашивает Чонгук, тут же прокашлявшись, чтобы избавиться от хрипоты в голосе. — Вообще-то, у меня на мед аллергия. — Ты не видишь, чем я занят? Манерам не учили? Чонгук обрушивает на него все свое недовольство, смотря пустым взглядом в одну точку перед собой. Предположительно, на чужие колени, потому что судя по громкости и расположению чужого рта, Тэхен сидит в метре от него на корточках. — Тут ты прав. Некому было, — без какой-либо обиды отвечает тот, тоскливо улыбнувшись. — Тогда советую прочесть книгу по этикету, — чтобы скрыть неловкость в голосе, незамедлительно отворачивается. Понимает, что слегка переборщил. Даже сожалеет отчасти. — Ты старпер? На кой хрен мне книга, когда есть интернет? — Ну так открой гугл и забей в строчке поиска, — выдыхает через зубы. — Или тебе показать, как? — вырывается из него быстрее, чем он успевает пораскинуть мозгами и прийти к выводу, чем ему на это могут ответить. Поправочка: отвечают. — Было бы славно, — с явным озорством в голосе. — Только, боюсь, вместо браузера ты нажмешь на иконку «Фото» и увидишь всю мою обнаженку, — на полном серьезе выкатывает этот идиот, видимо, считая, что раз они уже встречались до этого, то можно и глупые шуточки по поводу его слепоты пускать. Нихрена подобного. — Слушай, мы с тобой не приятели. Если не с кем развлечься, сходи в ночной клуб, там полно таких, как ты. — Это каких же «таких»? — Легкомысленных придурков, не затыкающихся даже после прямой просьбы об этом, — выдает сгоряча. — О, да ты начинаешь будить во мне зверя! — притворно охает Тэхен, и Чонгук честно не понимает, было это сказано в шутку или с неочевидным «а вот это, сучара, вообще-то было неприятно». Ведь одно дело общаться с теми, кого знаешь долгое время, и можешь распознать их настроение по манере речи, но совершенно другое, когда напротив тебя тот, с кем ты взаимодействуешь впервые (прошлый раз Чонгук решил не считать). Будучи тем, кто не может опираться на свои выводы после увиденного, Чонгук лишь предполагает: каким взглядом на него смотрят в этот раз, как улыбаются — искренне или лицемерно, о чем противоречат, что скрывают, как именно молчат. Но ни в одном из подобных предположений он никогда не будет уверен настолько, чтобы заявлять об этом вслух. Коммуникация двух людей и так сложный процесс, а если подменить одну из сторон на инвалида с кучей недостатков, тогда каким же будет результат? Недопонимания, стычки, обиды. Конфликты на пустом месте. Паника, гнев и страх. Голос ломается как в пубертатном периоде, пальцы начинают дрожать. Все тело придавливает к земле одним тяжелым вздохом, и после этого же вздоха не удается нормально дышать. Вот что бывает, когда Чонгук пытается кого-то понять. Он проходил через это сотню тысяч раз, но четкой конструкции по тому, как избежать подобных неблагоприятных ситуаций, так и не выявил для себя. — Прошу, оставь меня в покое, — миролюбиво просит его Чонгук. — Я не хочу конфликтов, а ты этому упрямо способствуешь. — Разве? По-моему, так считаешь только ты. — Тэхен что-то кряхтит себе под нос и усаживается поудобнее, окончательно давая понять: его отсюда не выгнать. — Я вот просто хотел подружиться, но, очевидно, выбрал не ту стратегию. — Я не завожу новых знакомств, — все еще пытается донести до него Чонгук. — Так что можешь отбросить свою попытку подружиться со мной и пойти поискать новую жертву для своих увлечений. — Но мне понравился именно ты, — вкрадчиво произносит Тэхен. — Я поэтому с прошлого раза и начал приходить сюда каждый день, чтобы пересечься снова. И вот он — ты, — усмехается. — Снова распускаешь нюни, пока я пытаюсь тебя развлечь. Стоило понять сразу: это проигрышная битва. Тэхен не собирается от него отлипать. — Так нравится быть клоуном? — устало спрашивает Чонгук, пытаясь смириться с тем, что у него над головой теперь летает назойливая муха. Попробуешь отмахнуться — снова потеряешь равновесие и упадешь. И кто знает, сколько ступеней пропустишь в этот раз. Так что легче не хвататься за крылья в попытке прогнать. Пусть жужжит себе на здоровье. — С тобой это весело, знаешь ли. Чонгуку вот только одно интересно: насколько же скучная у этого Тэхена жизнь, раз он ищет себе приключений на кладбище. Тоже волк-одиночка? В таком случае Чонгуку его жаль. Ведь у него-то на одиночество есть веская причина. А с тем что? Глаза на месте, руки-ноги — тоже. Вполне себе здоровый человек, просто неординарно мыслит и не стесняется своей наглости. Если постарается, найдет себе такого же отбитого на просторах интернета. Но все же следующий визит на кладбище Чонгук, пожалуй, пропустит. Два месяца же довольно долгий срок, чтобы потерять к кому-то интерес? Остается надеяться, что да. — Сколько тебе вообще лет? Не подавая виду, что интерес этот — сугубо личная выгода, Чонгук поправляет очки и кидает стеклянный взгляд в сторону Тэхена. Если меньше двадцати, появится возможность упрекнуть его снова, но на этот раз по причине несоблюдения субординации. — Ох, дорогуша, боюсь, твоему внутреннему критику не понравится мой ответ. — Чонгук поднимает брови в вопросительном знаке, и ждет, когда ему назовут цифру, но вместо этого прилетает короткое: — Я старше тебя. — Откуда такое предположение? — недоверчиво спрашивает у него Чонгук. — Так ты сам разболтал свой возраст, забыл уже? Могу напомнить. — Он не ждет ответа, а, театрально прокашлявшись, начинает: — Дорогие мамочка и папочка, прошло уже десять лет, а вы так ни разу и не поздравили меня с днем рождения. Сегодня мне исполнилось двадцать пять… — Можешь не продолжать, — загробным голосом сообщает Чонгук. — Мой друг-полудурок подарил мне дурацкий будильник и сказал проведать вас. Я, конечно, очень сопротивлялся, но все равно прислушался к его словам и пришел, чтобы излить душу… — Эй! — строго кидает в его сторону. — Ведь на самом деле мне очень хреново! Мы даже собираемся напиться в скором времени, потому что я, оказывается, чертовски одинок, хотя кричу всем, что это не так, но… — Тэхен! — О, ты впервые назвал меня по имени, — улыбается. Больной ублюдок. — Прости, что назвал твоего друга полудурком, я просто вжился в роль. Ничего не ответив, Чонгук встает с колен, прихватывает трость и разворачивается к выходу. Он ошибся, полагая, что насекомых можно перетерпеть. Находиться в компании Тэхена — противного, мерзкого и кусающегося — выше его сил. — Тебя проводить, колючка? Если они встретятся вновь, Чонгук однозначно прибьет его тростью, не думая о том, что со старшими так обращаться не положено. Этот заслужил. К тому же, Тэхен так и не назвал свой возраст. Нельзя исключать того факта, что он мог соврать. В этом мире ведь вообще никому нельзя доверять, а Чонгук — настоящий дурак, когда-то считавший иначе. — Смотри не навернись там! — кричат уже издалека. В этот раз Чонгук не падает.

‘05 — 3493’

Для того, чтобы воспринимать информацию на слух, порой приходится напрягать извилины, иначе можно по ошибке считать не тот код, который был изначально заложен другим человеком, и тогда это поставит тебя в неловкое положение. А иногда, как сейчас, приведет к резкому отрицанию и растерянности: — Еще раз, как вас зовут? — с внезапно дрогнувшим сердцем спрашивает Чонгук, сидя за одним из столиков в выбранной Хосоком кофейне. Стоило им оказаться внутри, Хосок сразу начал детально описывать помещение, не забывая добавить пару слов и о том, к кому они пришли на встречу. Как он отметил, на мужчине, занимавшем пост директора, были дорогущие шмотки и надменное выражение лица, — под стать тем бизнесменам, что позволяют себе курить навороченные сигары прямо в общественном месте. Чонгук понял сразу: он зря тратит время. Потому что доверие, в первую очередь, строится на взаимопонимании. А человек, который ему уже по каким-то причинам противен, даже если это всего лишь поза («ну… развалился на стуле»; «эм… еще положил ногу на ногу») и стиль одежды («если честно, он выглядит как шлюха, но тебе бы, возможно, даже понравилось»), навряд ли сумеет расположить к себе при разговоре. Будут мешать многие другие факторы, влияющие на восприятие в целом. Однако все куда хуже, чем он мог себе представить, потому что: — Да у вас, Чонгук, еще и с памятью проблемы, — забавляется с такой абсурдной ситуации директор. — Запомните уже: Тэхен. Ким Тэхен. Тот самый легкомысленный придурок, не затыкающийся даже после прямой просьбы об этом. У любого недуга есть как плюсы, так и минусы. Главный минус слепоты, осознанный Чонгуком прямо сейчас — это проебанный шанс свалить отсюда до того, как он окажется в столь ущербном положении. Ведь если бы он запомнил лицо Тэхена на кладбище, то прежде чем краснеть на чертовски неудобном стуле в этой гребаной кофейне, узнал бы клоуна издалека и отменил встречу. К слову, он не интересовался директором ArtBox до этого. Он выслушал все о компании, откопал информацию о талантливых сотрудниках и даже разузнал детали про выигранный недавно Гран-при, но даже не потрудился узнать, кто именно руководит всем этим. Имя, возраст, образование, семейное положение, уровень ебаного IQ. Чонгук редко тупит, честно. Однако в этот раз он превзошел самого себя. — Вы уже знакомы? — вмешивается Хосок, ненадолго избавляя Чонгука от необходимости подключаться к разговору. — Типа того, — негромко смеется Тэхен. — А вы..? — Чон Хосок, — протягивает визитку и ладонь для рукопожатия. — Заместитель директора. О том, что сейчас на лице Тэхена какая-нибудь гадкая ухмылка, догадаться не трудно. Чонгук почти сразу разгадал, что из себя представляет этот человек. Первым в характеристику пойдет: неприятный. Вторым: скользкий, заносчивый тип. Пока Тэхен увлеченно рассматривает дизайн визитки, Чонгук незаметно опускает руку под стол и медленно крадется до ноги Хосока, чтобы слабо ударить чуть выше колена. Ждет пару секунд, чтобы тот обратил внимание, и скрещивает пальцы — знак, что пора сворачиваться. Если Хосок не тупой, то поймет сразу. Но Хосок все-таки тупой: — Пожалуй, оставлю вас! О, нет… Меньшее, что ему сейчас нужно, так это оставаться с Тэхеном наедине. Опыт был, и не сказать, что приятный, так что Чонгук против разговоров тет-а-тет. Но выбирать не приходится, да? — Не думал, что мы встретимся так скоро, — говорит тот после затянувшегося молчания. — Не поверишь, но я тоже, — хмуро произносит Чонгук, больше не стараясь вести себя уважительно и сразу переходя на «ты». В его интересах не продолжать разговор, а найти повод, чтобы смыться. И плевать он хотел на сотрудничество, которое по задумке было изначальной целью этой встречи. Чонгук и его компания справятся как-нибудь и без помощи Тэхена. К тому же, в мире полно хороших дизайнеров, если на то пошло. — Так о чем ты хотел поговорить? Тэхен поднимает чашку с кофе и делает глоток, внимательно изучая Чонгука, на котором снова солнцезащитные очки, скрывающие глаза, офисный костюм темно-серого цвета и ровный пробор, прямо по центру (Чонгук не любитель салонов красоты, ходит без модных укладок). — О том, чтобы предложить тебе работать вместе, но это уже в прошлом, — решает не придумывать отмазок Чонгук. Добивает безжалостным: — Не хочу иметь с тобой никаких общих дел. — Почему же? — искренне удивляется Тэхен, слишком громко и неаккуратно опуская чашку на блюдце. Ну или Чонгуку просто кажется, потому что он слишком привык к тишине. — Ты мне не нравишься. — Это я уже понял, — спокойно говорит Тэхен. — Но ты не думаешь, что упускаешь редкую возможность из-за своего упрямства? Для лидерских качеств это, бесспорно, превосходная черта, но поубавь свой пыл. Я ничего плохого тебе не сделал, чтобы так сразу отказываться от выгодной для нас обоих сделки. И почему он вдруг стал таким серьезным? Быть клоуном ему больше подходит. Пусть переодевается обратно. — Если эта сделка свершится, нам придется встречаться каждую неделю, чтобы работать над одним проектом. А ты мне, повторюсь, не нравишься, — выдает на одном дыхании Чонгук. — Хочешь, чтобы я стал другим? Что? — Буду отвечать коротко и по делу, — тут же объясняет. — Не стану пускать шутки, чтобы поднять тебе настроение. Ты же серьезный мужчина, да? Не любишь радоваться мелочам. — Тэхен стучит пальцами по деревянной поверхности стола и так пристально смотрит, что Чонгук чувствует это даже будучи слепым на оба глаза. — Доставать тебя вопросами тоже перестану. Думаю, за всю жизнь тебе их хватило, хотя ни на один из них ты не отвечал искренне, потому что… — вздыхает. — Неважно. Согласен, настойчивость порой раздражает. Тоже не люблю, когда лезут в душу, но твоя меня заинтересовала. Не хотел терять шанс, — постепенно замедляется. — Прости, что вмешался тогда на кладбище. Стоило промолчать. Что? — Подумай хорошо, прежде чем отказывать мне снова, когда я приду к тебе с предложением в следующую пятницу. Советую отбросить чувства и подумать головой. Мы можем отлично сработаться, это я тебе обещаю. — Тэхен встает с места, снимает верхнюю одежду с плечиков вешалки, которая была на горизонтальной перекладине у стены, и прощается: — Твой друг, если что, все это время подслушивал нас у тебя за спиной, так что можешь не звонить ему, он рядом, — дергает уголками губ. — До встречи, Чонгук. Какого черта сейчас произошло?

‘12 — 3500’

В этот раз место выбрали более подходящее для деловых переговоров — офис Чонгука в его же компании. Там он, во-первых, будет чувствовать себя гораздо комфортнее, потому что знает все острые углы и выступы, о которые не раз спотыкался, а во-вторых, не будет ощущать на себе прищуренных глаз зевак (о своем персонале он уже позаботился, устроив работникам внеплановый выходной). Тэхен, как сказал Хосок, охотно на все согласился, на что Чонгук возмущенно отрезал: «У него в любом случае нет права голоса». — Мне плевать, — холодно отвечает на чужое заявление Чонгук, поглаживая пальцем матовую поверхность трости. — Ты только подумай, что он может тебе дать, — не сдается Хосок. — Это же реально выгодное сотрудничество! Вы несколько миллионов срубите, и все останутся в плюсе, — выворачивает руль вправо, меняя привычный маршрут. — Не понял, куда мы едем? — хмурится Чонгук. — В офис, конечно же. — Мой офис был прямо по курсу, — настороженно говорит Чонгук. Он помнит дорогу до компании наизусть, как и многие другие, по которым часто ездит. — Зачем ты свернул? — Навигатор показывает, что так надо было. — Хосок. — Ой, ну чего так разволновался-то? Говорю же, в офис едем. Просто не в твой. Зашибись. — Какого хрена ты вытворяешь? — резко поворачивает к нему голову. — Тэхен попросил отвезти тебя к нему в студию, и я клянусь, что сначала отказался, но он выдал весомую причину, чтобы я передумал, — начинает объясняться Хосок, останавливаясь на светофоре. — И вообще, я в который раз начинаю сомневаться, что ты слепошарый крот. Ты точно ничего не видишь? — машет рукой у него перед носом. Чонгук, услышав и почувствовав движение перед лицом, шлепает ладонью в аккурат по чужой и тут же получает ответное шипение сбоку. — Прекрати страдать фигней и следи за дорогой, — строго проговаривает Чонгук. Смирился. — Мы все равно стоим, не ворчи. Чонгук часто оказывается в ситуациях, где его ставят перед фактом, и он уже почти прижился к мысли, что ему по закону кармы суждено подчиняться. Например, если Хосок решит, что им надо заскочить в магазин возле дома, они обязательно туда заедут; если Хосок вырвет у него из рук рубашку, называя ее стремной, Чонгук никогда не станет ее надевать; если Хосок скажет, что на полу кто-то разлил чай или кофе, придется поверить на слово и делать, как прикажут: «Шаг налево, шаг направо, а теперь, мой мальчик, по прямой». Чонгук во многом бессилен, этого нельзя отрицать. Поэтому и сейчас он не стал спорить. Все равно не сможет выйти из машины посреди дороги, чтобы сбежать. Когда спустя пару минут Хосок паркуется возле здания главного офиса дизайнерской студии ArtBox (да будь она проклята), Чонгук впервые за долгое время начинает жутко нервничать. Этому способствует несколько причин: незнакомая местность, в которой он практически никогда не был; хрен пойми какая расстановка мебели в помещении; количество ступеней на входе и наличие лестницы внутри; люди, перед которыми придется вести себя более сдержанно, и, конечно же, сам Тэхен, непредсказуемый в своем поведении. Чонгук нередко встречает тех, кто каким-либо образом сковывает его уверенность. Золотое правило гласит: сильные всегда подавляют слабых. Чонгук, как бы не старался вести себя холодно и отчужденно, показывая свое безразличие по отношению к вещам, которые должны его волновать, все равно с жутким треском оказывается среди вторых. Он уже говорил: тварь под названием «жизнь» заставила его отказаться от многого и сломала привычные шаблоны, чтобы он выстроил вокруг себя стальную броню. Так, говорят, менее болезненно, когда спотыкаешься о собственные ошибки. Но проблема в том, что как бы Чонгук не укреплял свой щит, его сломает даже пролетевшая мимо ветка, цепляясь крохотным концом за острые края. После такого не остается ничего, на что можно было бы надеяться, и никого, кому бы стоило доверять. Поэтому ему и не нравится Тэхен. Точнее, та его версия, что была на кладбище. Она знает гораздо больше и смотрит намного глубже, чем остальные. Так четко Чонгука не сканирует даже Хосок. Рядом с Тэхеном появляются неутешительные симптомы: то под грудиной тесно, то пальцы бесконтрольно мерзнут, то горло самую малость саднит. Тело пропитывается уязвимостью, а для Чонгука это самое хреновое чувство на свете. Так что пусть Тэхен включает вторую версию себя. Ту, что официальная и с функцией на выключение юмора. С ним таким не так страшно находиться рядом. Он такой не умеет вглядываться в темноту его души. — Три ступени, — привычным тоном предупреждает Хосок, поднимаясь первым и придерживая двери для Чонгука. Очутившись внутри, они не оглядываются по сторонам. Хосок — потому что уже бывал здесь раньше, а у Чонгука просто нет возможности что-то рассмотреть; вместо этого он незаметно принюхивается к запахам смешанных друг с другом парфюмов, кожи с древесиной и освежителя воздуха. К слову, последний — с нотками морского бриза. Чонгук бы не отказался от одного такого баллончика в свою гостиную. — Добрый день, чем могу помочь? — раздается где-то слева нежным женским голосом. — Добрый, — любезно здоровается с девушкой Хосок. — Мы к Ким Тэхену. — Чон Чонгук, верно? — Он за моей спиной, — Хосок указывает пальцем на назад. Чонгук вымученно стонет про себя. Он знает, что на него сейчас оценивающе смотрят и силится, чтобы не сморщиться от такого пристального внимания к своей персоне. Оно всегда ощущается, когда его видят впервые. Доказательство тому — неподъемная тишина в течение нескольких секунд после того, как произнесли его имя. — Добро пожаловать, Чонгук, — снова улыбается, но уже не Хосоку. В ответ приходится кивнуть. — Прошу пройти за мной. Но проходит Чонгук не за ней, а за Хосоком, который негромко подсказывает, где и как лучше пройти: «Не врежься в кулер, он справа от тебя», «Берегись ступеньки», «Сейчас, наверное, повернем налево» — и все в таком духе. А после звучит предательское: — Будь паинькой. — Что ты… Спины касается ладонь; она же проталкивает его куда-то дальше, она же захлопывает за ним дверь. До Чонгука внезапно доходит: Хосока чем-то подкупили. Иначе бы этот придурок не бросил его здесь совершенно одного. А учитывая, какой он продажный, то вполне вероятно, что он согласился даже на пятипроцентную надбавку к зарплате в случае успешно заключенного договора. — Сукин сын. — Кто? Чонгук резко вдыхает, поворачиваясь на звук, и смыкает губы. Показывать, что ему здесь некомфортно — запрещено. Он должен держать лицо и делать вид, что смена места встречи его ничуть не смутила. Он обязан быть невозмутимым и сильным, чтобы не потерять свой авторитет. Чтобы не чувствовать себя мелкой букашкой, которую легко раздавить. — Не злись на него, — просит Тэхен, догадавшись, что дело в Хосоке. Он подходит ближе, останавливаясь по правую сторону от Чонгука, и негромко интересуется: — Позволишь? На пробу касается пальцем голого участка кожи на запястье и ждет. С неподъемным камнем в глотке и напряжением в плечах Чонгук вытягивает из себя шаткое «да», и Тэхен, аккуратно обхватив ладонью его руку поверх рукава, тянет за собой. — В прошлом месяце дизайн нашего продукта получил Гран-при. Оценивали качество, удобство и красоту интерьера. Мы обошли конкурентов на несколько голосов, получив признание от известнейших жюри, и обещали улучшить коллекцию мебели к осени, — не спеша рассказывает Тэхен, все еще не отпуская его руку, хотя, по ощущениям, они уже куда-то пришли. — Я знаю, что хорош в своем деле. Спроси любого, он ответит тебе то же самое. Но знаешь, в чем моя самая большая проблема, Чонгук? Приходится повернуть голову в его сторону и создать иллюзию неподдельной заинтересованности в его ответе. — Попробуй сесть. — Сжав его руку крепче, Тэхен опускает ее вместе со своей до уровня колен и подсказывает: — Это кресло из кожи. — Повторяет уже мягче: — Попробуй сесть. Чонгук повинуется ему, как послушный щенок: самостоятельно дотрагивается до кресла, намечая детали и размеры, разворачивается и садится. — Знаешь, почему я хотел бы сотрудничать с тобой? — спустя несколько секунд спрашивает Тэхен, подступая ближе. — Ты сосредотачиваешься на чувствах, а не на словах и наглядном образе. Оцениваешь на ощупь, слух, запах и вкус. Тебе плевать на узоры, цвет и рисунки. Ты их не видишь. И сидя в кресле, ты не задумываешься о том, как оно выглядит. Ты пробуешь понять, удобно ли оно тебе. А я в это время парюсь о том, какую же мне кожу выбрать в этот раз: потемнее или посветлее? — не удерживается от усмешки. — Меня завораживает то, как ты можешь видеть этот мир, Чонгук. И ты нужен мне, чтобы я создавал вещи куда лучше, чем те, которые в этом году получили Гран-при. Поможешь с этим? Теперь Чонгук понимает, почему Хосок оставил его одного. Дело не в подкупе. Дело в искусстве речи. Странно, что на кладбище Чонгук этого за Тэхеном не замечал. Хотя, зависит от того, как на это посмотреть. Может, если прислушаться, его шутки тоже покажутся отпадными? За исключением тех, что с матанализом его прошлого, естественно. У Чонгука есть свои принципы, как у любого другого человека и бизнесмена. Самый вышестоящий среди них: не работать с людьми, которые ему противны. Конечно, это не значит, что все, с кем он работает сейчас, завоевали его доверие, и Чонгук им покровительствует. В его окружении достаточно людей, с которыми он бы предпочел никогда не пересекаться. Но в этом-то и дело: Чонгук может позволить себе не пересекаться с ними, — достаточно просто изредка поддерживать связь ради хороших отношений, посылая секретаря по не особо важным вопросам. С Тэхеном вот так не получится. Как Чонгук говорил, им придется видеться, и далеко не раз в месяц. Однако везде есть свои исключения. И Хосок был прав: они могут неплохо заработать, если создадут что-то общее, базированное на знаниях Тэхена и умениях — чувствах — Чонгука. Так что если выбирать между душевным спокойствием и дополнительными нулями на счете, Чонгук предпочтет отдать голос второму. Таков уж бизнес, детка: чем-то приходится жертвовать, чтобы получить нечто ценное взамен. — Спина быстро устанет и задница через час затвердеет. Я бы кое-что поменял в этом кресле. В целом, это и есть его ответ.

‘29 — 3517’

Чонгук не учел один важный фактор: он совершенно не знает Ким Тэхена. Не в том плане, что он забыл пошариться в чужом грязном белье и навести справки о личной жизни, оценивая репутацию по гневным комментариям в сети, нет. Он через это уже прошел — выполнил все пункты по порядку при помощи секретаря Кима. Чонгук ошибся в другом: он не принял во внимание, насколько все-таки хитрой может оказаться человеческая натура, поэтому испытать ее силу пришлось на собственном опыте. Впервые Тэхен побывал у него в офисе две недели назад. Обошел весь кабинет, молча оценивая нелепо вписанные в интерьер детали, и уселся на диван, принимаясь стучать пальцами по колену. Тем же днем Чонгук определил, что в этом заключается его самая устоявшаяся привычка. Но сейчас не об этом. Чонгук повторится: впервые Тэхен побывал у него в офисе две недели назад. То был день подписания договора, последствием нарушения которого является выплата штрафа. Как человек, сталкивающийся с подобными документами на постоянной основе, Чонгук о таких вещах был прекрасно осведомлен. Тэхен, очевидно, тоже. И эта осведомленность может сыграть с кем-то злую шутку, если ей воспользоваться в своих грязных целях. — Забыл спросить, — обернулся тогда на выходе Тэхен. — Как тебе мои новые брюки? Согласись, они четко подчеркивают мою задницу, — усмехнулся, довольствуясь чужой растерянностью. — А, точно, — тут же вздрогнул и понимающе затряс головой. — Прошу прощения. Я иногда забываю, что с тобой мне шутить нельзя. Чонгук не учел и второй важный фактор: Тэхен ему ничего не обещал. Он просто показал, что может быть другим, нормальным, но играть роль клоуна ведь куда интереснее, да? Особенно если выбрать в качестве оберегающего талисмана бумажку с печатью. Ведь ты, Чонгук, не станешь разрывать договор только из-за того, что я снова стал тебе противен. Я знаю тебя как все свои двадцать пальцев, на каждом из которых помню расположение и длину всех заусенцев. О-о-о, да. Ты точно не станешь, потому что деньги для тебя гораздо важнее той злости, что ты испытываешь, находясь рядом со мной. Иначе ты бы вообще не стал подписывать эти бумаги, я прав?.. Иногда у Чонгука складывается впечатление, что Тэхен никогда не нуждался в их сотрудничестве. Деньги? Признание? Статус? Ему на это плевать. Он искал того, с кем можно поразвлечься и, встретив беззащитного инвалида на кладбище, закинул приманку. Теперь можно играться. — Если ты себя плохо чувствуешь, можно просто перенести сроки. Необязательно звать меня на чай. — Я позвал тебя не на чай. Тэхен оказался у него дома всего по двум причинам: сгорающие сроки поставленного ими же дедлайна и поднявшаяся температура Чонгука, из-за которой ему не просто тяжело куда-то ехать, но и в принципе стоять на ногах. Все рабочие вопросы пришлось перекинуть на Хосока, и если бы Чонгук мог, скинул бы ему на шею и этого сраного шутника. — Слушай, а тебе обязательно постоянно носить эти очки? — возмущается Тэхен, снимая обувь. — Ты ведь дома, тут все свои. — По-хозяйски вешает куртку на крючок для одежды и надевает тапочки. — Просто сними их. Чонгук — непробиваемая скала. Стоит, дожидаясь, пока тот закончит с переобуванием, и умело игнорирует его приказы. — Ну, пожалуйста, — подходит ближе и скрещивает руки за спиной (прилежный мальчик). — Я бы хоть посмотрел на тебя. — Обойдешься. Чонгук носит очки не просто так, этому есть ряд причин. И только рядом с Хосоком, госпожой Чхве и секретарем Ким он может позволить себе отдохнуть от натирающей кожу оправы. Тэхен в список избранных не входит, и вряд ли это когда-то изменится, но этот идиот, видимо, считает иначе: — Не жадничай. За все десять лет еще никто так нагло и ловко не стягивал с него очки. Чонгук даже не успел понять, в чем дело, но как только до него дошло, он резко закрыл глаза и опустил голову, касаясь подбородком края ключицы. — Верни, — злится, протягивая ладонь за отобранной вещью. Пальцы — дураки, дрожат. К горлу подкатывает тошнота, все тело вот-вот охватит судорога как при стокилометровом забеге. Каким же жалким он выглядит иногда. — Почему ты так этого боишься? — негромко спрашивает Тэхен, подбираясь еще ближе. — Я просто хочу хотя бы раз взглянуть на тебя. Знаю, это эгоистично с моей стороны, но, пожалуйста, открой глаза, — заглядывает ему под челку. В край обнаглел уже. А Чонгук все еще скала. Камень, который крошится на чьих-то глазах, потому что оказался фальшивым. — Я сказал, — хрипит, — верни мои очки. При необходимости Чонгук может направить на кого-то свой взгляд. У него не повреждены глазодвигательные мышцы, целостность глазного яблока в порядке, косоглазия не развилось. Он может притвориться, что видящий. Может даже показаться незнакомому для него человеку совершенно здоровым и крепким мужчиной, вот только это далеко не так. Чонгук ослеп. Он полностью, блять, слепой. Нихера не видящий. У него половина тела обгорела в пожаре, которую теперь приходится скрывать закрытой одеждой даже в жаркую погоду. У него часть шеи, правое ухо и челюсть покрыты ожоговыми шрамами. Чонгук знает, что выглядит отвратительно. Ему не обязательно для этого смотреться зеркало. Он кончиками пальцев чувствует эти неровности на коже, когда стоит перед раковиной в ванной комнате. Его вида пугаются даже дети, чей шепот он слышит, когда разговаривает с их невоспитанными родственниками. Все это бьет по самооценке куда сильнее, чем можно себе представить. Поэтому гораздо проще жить, скрываясь ото всех под солнцезащитными очками и закрытой одеждой. Это — и есть его щит. Который Тэхен сейчас настойчиво проламывает. — Эй, — произносит так мягко, как общаются с плачущим ребенком в детском саду. — Ну же, посмотри на меня. — Тэхен совсем невесомо дотрагивается до его подбородка и аккуратно поднимает его голову, чтобы как следует вглядеться. У него это получается только потому, что обмякший после сильного стресса Чонгук ему это позволяет. — Помнишь, что я сказал на нашей первой встрече? — И почти переходит на шепот: — Ты симпатичный. — Бьет еще сильнее: — Красивый. — Ведет указательным пальцем под линией челюсти и затрагивает неровную кожу, заставляя безостановочно вздрагивать. — Так что перестань бояться меня, Чонгук. На что боящийся Чонгук судорожно вздыхает: — Руки бы тебе оторвал. — Знаю, — дергает уголком губ Тэхен. — Но мое желание дотронуться до тебя было сильнее, чем твои угрозы, — все же опускает руку. — Я рискнул, даже зная, что ты можешь словить после этого инфаркт. — Много на себя берешь. С тихим выдохом Чонгук избавляется от напряжения и понемногу начинает приходить в себя. Без чужих, пусть и практически незаметных касаний дышать становится гораздо легче. — Поверю, если откроешь глаза. Тэхен знает, что Чонгук упрямый, и нагло этим пользуется. Стоит признать, что он действительно умен. Но ни его сбивающие с мысли действия, ни сглаживающие обстановку слова никогда бы не заставили Чонгука открыть глаза, если бы он сам этого не захотел. А он хочет. Он принимает правила игры, втягивается в азарт и, что страшнее всего, — начинает привыкать. Это как никотиновый пластырь. Отдираешь — и пусто. Словно серая безжизненная квартира, из которой пришлось вынести всю мебель, потому что переезжаешь. Чонгук открывает глаза. Хотелось бы сказать, что он смотрит на черные тапки, поднимается выше — по каким-нибудь зауженным у щиколотки брюкам и светлой рубашке, и останавливается на красных от холода щеках, но все это лишь фантазия. На деле перед глазами привычная темнота. Выше, к глазам, Чонгук идти точно не собирается — не справится. А Тэхену и не нужно. Тэхен и без того теряется. Показателем этого становится все то же гробовое молчание. Неловкую паузу приходится чем-то разбавлять: — Твоя рубашка выглядит ужасно. Выкинь ее к чертовой матери. — Сплошная импровизация. Но Тэхен на мгновенье застывает. Чонгук слышит, как тот задерживает дыхание и отшатывается, пугается. Чонгук уже начал считывать некоторые его эмоции. Ему для этого не особо много времени понадобилось. И то, что в следующую секунду Тэхен взорвется в дьявольском смехе, тоже можно было предугадать. В конечном счете, клоуны же всегда улыбаются, да? — А ведь я бы поверил, будь на мне реально рубашка, — щурится Тэхен. — Боже, ты переплюнул даже меня! Ну естественно. Чонгук принял условия игры, разве это не понятно? Разве не ясно, что он теперь будет таким всегда? Это его новая выстроенная стена. Она должна быть крепче, ее так просто дурацкими выходками не сломать. Чонгук держится еще пару секунд, после чего разворачивается и идет в гостиный зал. Нащупывает руками комод сбоку от дивана и выдвигает ящик. Там десять футляров с совершенно одинаковыми солнцезащитными очками — купил про запас. — А ты предприимчивый, — хмыкает идущий за ним Тэхен. Чонгук ничего не отвечает. — Эти, — имеет в виду украденные, — положу на журнальный столик. Не теряй. В этот же день после трехчасового разбирательства с чертежами, которое Чонгук из-за поднявшейся температуры переносит с трудом, он пересекается в доме с госпожой Чхве. С утра она ходила на рынок, чтобы купить свежего мяса к ужину. Видимо, только закончила с готовкой, раз Чонгук столкнулся с ней на лестнице. — Ох, Чонгук, вы меня пугаете, — хватается за сердце. — Нужно повесить вам колокольчики на шею, чтобы я перестала каждый раз вздрагивать. Чонгук не сдерживает легкой улыбки и в извиняющемся жесте делает небольшой поклон. — Уже закончили с ужином? — Точно! Я же шла за вами, чтобы позвать на говяжий суп! Пойдемте скорее, я накормлю вас и подготовлю необходимые лекарства. Чонгук следует за ней. Она накладывает ему гору риса с миллионом закусок и наливает целую чашку супа, говоря, что ослабленному иммунитету нужно больше питаться. А пока Чонгук не приступил к еде, посчитав ее слишком горячей, женщина решает спросить: — Как обстоят дела на работе? Все хорошо? Чонгук, зная, что та всегда смотрит на него при разговоре, молча кивает. — А тот молодой человек, которого вы провожали только что, ваш новый сотрудник? — Тэхен? — шмыгает носом, облизывая пересохшие губы. — Нет, он директор компании. Мы начали совместный проект, но не укладываемся по времени, вот он и решил заглянуть сюда. Ложь. Чонгук его сам позвал. — Милый парень, — лестно отзывается о нем женщина. — У него есть семья? Чонгук пожимает плечами, хотя за последние дни выяснил о Тэхене даже больше, чем надо. К слову, о возрасте этот идиот тогда не соврал: он действительно старше Чонгука, на целых два года. Однако это не отменяет того факта, что его хочется избить своей «палочкой-выручалочкой». — Можете описать мне его? — спрашивает ее Чонгук, не до конца понимая, зачем ему это надо. А госпожа Чхве никогда не отказывает ему. Так Чонгук и узнает, что у Тэхена большие карие глаза и прямые каштановые волосы, которые переливаются золотом на свету. По телосложению довольно стройный, одного роста с Чонгуком. Ходит с ровной осанкой, никогда не сутулится. Предпочитает носить холодные, темные цвета, что, по-мнению Чонгука, никак не вяжется с его личностью (Тэхен больше похож на любителя всего экстравагантного). Но что Чонгук ожидал от себя меньше всего, так это вопроса: — Он красивый? Вопрос с тремя звездочками. Ответ, важно помнить, будет носить субъективный характер. — Тэхен-то? — смеется. — Еще как. Он очень молод, наверняка амбициозен, и у него хороший характер. — Она пересеклась с ним всего раз и уже говорит о том, что у него хороший характер?.. Наивное предположение, однако ж. — А еще обворожительная улыбка. Думаю, он пользуется популярностью у девушек. Такой счастливчик. И правда. У Тэхена есть абсолютно все: деньги, внешность, очарование. Ему не составит труда найти приятную компанию на вечер, у него не возникнет трудностей с адаптацией к новому месту, для него не существует отказов. Королевские пути проложены еще с рождения. Такому, как он, никогда не понять такого, как Чонгук, который в толпе людей выделяется только своими уродливыми шрамами. Симпатичный, красивый. Брехня собачья. Тэхен сказал об этом только из жалости, разве нет? — Что ж, у меня еще много работы, — возвращает его к реальности госпожа Чхве. — Приятного аппетита, Чонгук. Не забудьте принять лекарства, — улыбается и делает низкий поклон, несмотря на то, что это вовсе необязательно — слепые не видят, с ними можно мухлевать. После этого разговора у Чонгука не только аппетит пропадает, но и появляется неприятный осадок под ребрами. Он роется в своем душевном словаре, чтобы отыскать этому чувству название, но только перед тем, как лечь спать, понимает, что это просто напросто зависть. У нее есть жгучий эффект: она способна затаить обиду на объект своей извращенной страсти. С такими вещами нужно быть аккуратнее: ни в коем случае нельзя позволять им расти. Чонгук дает себе обещание: как только они закончат работу над совместным проектом, он поставит точку и в их сугубо деловых отношениях. И больше никакой зависти. Она ему не к лицу.

‘33 — 3521’

Однажды наступает день, когда Чонгук теряет хватку. Любой бы заверил его, что это вполне ожидаемо, особенно если учесть, сколько времени он проводит с Тэхеном наедине, но Чонгук прислушиваться к другим по этому вопросу не станет. У него есть свои мозги. Они же приводят его к выводу, что он слишком расслабился рядом с человеком, которого всем сердцем ненавидит, и это становится одним из тех самых грандиозных и в то же время отвратительных событий, которое крутится перед сном в голове. Они сидят в офисе с самого утра, потому что снова не успевают по срокам. До Чонгука начинает доходить, почему это уже является закономерностью: Тэхен любит отвлекаться на вещи, не связанные с работой. Дисциплина у него на нуле. Каким образом он взрастил свою дизайнерскую студию до масштабных размеров, все еще остается загадкой. В этот раз Тэхен заинтересовался его тростью: сначала мимолетно касался ее пальцами и пропускал мимо ушей заданные ему вопросы, парой минут спустя — не мог отвести взгляда от резиновой насадки на самом кончике, а сейчас решил перейти к действиям. Чонгук спешит его разочаровать: трость — не очки. Отобрать ее будет гораздо сложнее, потому что он вцепился в нее смертельной хваткой. Даже костяшки побелели. — Не трогай, — предупреждает. — Почему это? — звучит с присущей ему наглостью, как всегда. — Она с характером. Кусается. — Боишься, что я пострадаю? — заигрывает. — Боюсь, что моей девочке не понравится то, как я воспользуюсь ей, чтобы избавиться от тебя. Строить из себя дурака оказалось даже веселее, чем он мог себе представить. Наверное поэтому он отчасти может понять Тэхена. Но есть одно «но»: в отличие от одного блядского клоуна Чонгук делает это исключительно ради благих целей, и к незнакомцам на кладбище он таким образом точно не стал бы прикапываться. — Нет, ты все же забавный, — не удерживается от легкой улыбки Тэхен. — Колючий снаружи, но притягательный и нежный внутри. Это талант, вообще-то! Зря ты не пользуешься им в полной мере. Хотя… может, это и к лучшему. — Наклоняется и шепчет на ухо: — Будь ты таким с другими, я бы начал ревновать. Очередное нападение. Уже давно смирившись с тем, что каждая их встреча сопровождается выебистыми фразочками и нелепыми подкатами, базированными на крепком кофе, который Тэхену явно нельзя пить, Чонгук забыл о главном: некоторые слова все-таки имеют вес. Жаль, что он, глупец, поймет это слишком поздно. Чонгук упускает момент, когда Тэхен выдергивает из его рук трость. Это происходит настолько внезапно, что под грудиной вмиг рождается участившаяся в последнее время растерянность. Былая уверенность в собственном выигрыше улетучивается по щелчку пальцев. Чонгук пораженно хлопает ресницами и гулко сглатывает. Довольствуясь своими же умениями, Тэхен проходит в центр кабинета, чтобы воспользоваться тростью по назначению. — Она даже по росту мне подходит, — радуется подобно ребенку. — Махнемся? Я дам тебе свою ручку с пятью цветами, а ты мне трость. Буду мафиозником в двадцать первом веке. Чонгук все еще не выплыл на поверхность. — Ну так что? По рукам? Чонгук все еще не выплыл на поверхность. — Клянусь, что не буду обижать твою девочку. Чонгук все еще не выплыл на поверхность. Как он мог так позорно проиграть?.. — Да боже, не сиди с таким щенячьим видом, — вздыхает. — Я же просто пошутил, — подходит ближе. — Вот, возвращаю на место. Усевшись обратно на диван к замершему Чонгуку, Тэхен совершенно не случайно обхватывает пальцами чужие и несильно сжимает заднюю часть его шеи, — как предполагается, в успокаивающем жесте. Типа массаж. Только вот самого Чонгука это отправляет куда-то еще глубже, сразу на несколько метров. Он говорит себе, что это последствия сбитого режима: во всем виновата сонливость, из-за которой его рассудок дает сбои в матрице. Он продолжает доказывать, что минутная слабость ничего не значит, а на деле вздрагивает от одного прикосновения. Потому что задняя часть шеи — это его эрогенная, нахрен, зона. В такие опасные места соваться нельзя. Так какого хера этот идиот делится с ним своими отрицательно заряженными частицами и пускает по коже разряд в несколько тысяч вольт? — Больше так не делай, — стальным тоном проговаривает Чонгук. — Как? Не любишь, когда тебя трогают за шейку? — читает между строк; угадывает истинный мотив, спрятанный Чонгуком в своей строгости. — Не отбирай у меня трость, — выдает заранее придуманный и более логичный ответ. Остается надеяться, что Тэхен ему поверил.

‘37 — 3525’

Если бы Чонгука попросили назвать один единственный момент, в который он больше всего жалел о встрече с Тэхеном, это был бы сегодняшний вечер, потому что: — Скажи, кто она. Тэхен смотрит на фотографию, которая была сделана Хосоком около года назад, и не может успокоится из-за того, что не знает девушку, которая обнимается с вечно недовольным Чонгуком. Объясняет он это тем, что без имени и даты рождения к гадалке ходить нельзя, а он, вообще-то, собирается узнать их совместимость. — Подожди, это не та самая?.. Как ее там? — щелкает пальцами. — Хису? Хиджу? Хиджин? — Не лезь не в свое дело. Чонгук забирает у него рамку с фотографией и прячет ее в выдвижном ящике стола. Мысленно делает заметку, что нужно серьезно поговорить с Хосоком, чтобы тот перестал приносить в его кабинет всякое барахло. — Я помню, как ты рассказывал про нее на кладбище. Что-то там про семью и брак, — задумчиво произносит Тэхен. — Не понимаю, почему ты не хочешь с ней замутить? Она же красотка. Не такая, как ты, конечно же, но есть в ней этот… шарм! — Тэхен не спеша обходит кожаный диван в центре кабинета и начинает кружить возле Чонгука. Так и напрашивается на удар. — Думаю, вы бы отлично смотрелись вместе. — Перестань нести чушь и вернись к работе, — вздыхает Чонгук. — Ты поди уже и забыл, как она выглядит. Тебе напомнить? — Тэхен, не беси меня. — Кстати, а какой у тебя типаж? Хочешь, я познакомлю тебя с девушкой? Или тебе нравятся парни? Не переживай, на инвалидов сейчас многие ведутся. Особенно на молодых, богатых и горячих. С последним у тебя, правда, есть парочка проблем, но мы это исправим. — Ты заткнешься или нет?! — не выдерживает Чонгук, разворачиваясь в крутящемся кресле к источнику звука. Тэхен этим пользуется: хватается за ручки и притягивает к себе, пристально всматриваясь в пространство за темными линзами, — пытается найти там его зрачки. — Или нет, — наконец-то отвечает Тэхен, но, к сожалению, не так, как хотелось бы. — Так что? — склоняет голову к плечу. — Будем делать из тебя альфа-самца? Только для начала мне нужно взглянуть на твое тело. Разденешься? — Я тебе щас тресну, — на полном серьезе объявляет Чонгук, скрипя зубами. — О-о-о, — довольно тянет Тэхен. — Вот это было сексуально. Давай еще потренируемся.

‘47 — 3535’

В те редкие дни, когда Тэхен полностью сосредоточен на работе, Чонгук готов признаться, что наслаждается им. Сугубо в профессиональном плане, с эстетической стороны. — Какой цвет ты бы хотел? Более светлый, нейтральный или темный? Только подумай хорошо, потому что от твоего выбора будет зависеть текстура. Тэхен сидит с кучей журналов на коленях, непривычно долго молчит и располагает к себе низким бархатным тоном, который лишен всяких красок несерьезности. — Мне без разницы, — негромко выдыхает Чонгук, расположившись на противоположной стороне длинного дивана из черной кожи. Хосок его сюда недавно притащил. — Ты сам говорил, что визуальная часть полностью на тебе. Зачем спрашиваешь? Вместо ответа Тэхен грузится размышлениями о нестандартном. Чонгук понимает это лишь по той просьбе, которую ему выдают в следующую минуту: — Закрой глаза. — Это еще зачем? — Просто закрой. — А смысл? Я и так ничего не вижу. Вопреки тому, что в характере Тэхена с рождения заложена черта игривой саркастичности, он не переключается на свою вторую личность, которая издевается над Чонгуком второй по счету месяц, а мягко просит: — Чонгук, пожалуйста. Неутешительный вывод: ему такому хочется во многом потакать. — Закрыл? — Закрыл. Тэхен меняет позу на более удобную, складывая ноги в позе лотоса (он не впервые залезает куда-то, предварительно сняв обувь), и убаюкивающим голосом начинает: — Представь, что у тебя был тяжелый рабочий день. Ты приходишь домой, скидываешь обувь куда-то в угол коридора, вешаешь куртку на плечики и проходишь в зал. — Выжидает пару секунд и продолжает: — У тебя болит шея от сидячей работы и напряжены плечи. Ты трешь их руками, пытаешься избавиться от дискомфорта, но они все еще беспокоят тебя. Ты уставший и замученный, ты очень хочешь спать. У тебя есть выбор: ты можешь отправиться в спальню, чтобы взять чистую одежду и принять душ, или же остаться в гостиной и прямо в одежде завалиться на диван. — Тэхен произносит все настолько вкрадчиво, что Чонгук теряется в вымышленной реальности, которую строит для него дизайнер. — Посмотри на этот диван. Он длинный, широкий и мягкий. Еще вчера ты уснул на нем, не досмотрев сериал. Подойди к нему, присядь на край. На нем должно быть очень удобно. А у тебя все еще болит шея и напряжены плечи. Ты чертовски устал. Ты больше не думаешь, тебе лень идти в душ. Ты ложишься на диван и закрываешь глаза. Сначала недолго ворочаешься, но уже через пару движений принимаешь удобную позу. Тебе ни жарко, ни холодно. Тебе в самый раз. Веки настолько тяжелые, что ты засыпаешь. Боль в шее и тяжесть на плечах уходят. Ты чувствуешь себя прекрасно. — Выдержав недолгую паузу, он все тем же колыбельным тоном интересуется: — Теперь, не открывая глаз, скажи: какого цвета тот диван? — Темно-серый, — чуть ли не шепотом озвучивает свои ощущения Чонгук. — Наверное, графитовый. — Хорошо, — поощряет. — Он кожаный? — Нет, он… — непроизвольно собирает пальцы в кулак. — Бархатный на ощупь. — У него есть спинка? — Да, из подушек. — А подлокотники? Чонгук лениво мотает головой. — Что насчет принта? — Тоже нет. Он обычный, в стиле минимализма. Округлый и умеренно мягкий, — детали добавляет уже от себя. — Отлично, — в его голосе слышится нежная улыбка. — Можешь открывать глаза. Чонгук открывает. Клянется, что на мгновение видит белый потолок и встроенные в него несколько маленьких ламп. Пульс из-за этого мгновенно подскакивает, но Чонгук быстро приходит в себя. — Что ты со мной сделал? — глухо спрашивает он, даже не поворачиваясь. — О чем ты? — не понимает Тэхен. — Я теперь жутко хочу спать. «А еще?» — не спрашивает. «А еще мне с тобой сегодня приятно» — не отвечает.

‘51 — 3539’

Механизмы психики устроены так, что все приятное быстро забывается, а колющееся, наоборот, застревает в нервных сетях, чтобы человек учился на своих ошибках. Объясняется это тем, что положительные эмоции гораздо слабее того же гнева или страха, а потому мозг и выталкивает их из долгосрочной памяти, оставляя место для более продуктивных ощущений. Но сегодня один из тех редких случаев, когда механизмы перестраиваются. Воспоминания становятся маятником, а не ограждением. Улыбка — крохотным светлячком в темном туннеле. — Мне обязательно было приезжать сюда? От недовольства у Чонгука весь лоб сморщился. Он и так с самого утра на ногах: разъезжает по всему городу, чтобы решить внезапно возникшие проблемы, а тут еще Тэхен звонит, диктует адрес и не приветствует отказов на свое приглашение. У него как будто радар. Всегда магическом образом угадывает, в какой день у Чонгука нет ни времени, ни настроения, и зовет на встречу. — Я хотел показать тебе кое-что, но оно слишком тяжелое. Мне было бы невыгодно тащиться с таким огромным багажом в центр города, — размеренно проговаривает Тэхен, встречая его и Хосока у главного входа в свою новую недостудию-недоофис. Тэхен перебрался сюда всего неделю назад, но уже успел обустроиться: сделал ремонт, расставил мебель и установил камеры с сигнализацией. Как он сказал, это место будет его личным творческим уголком, где нет посторонних глаз и отвлекающего гула сотрудников. — Снова кресло? Шкаф? Диван? — изгибает бровь Чонгук. — Кое-что поинтереснее, — вдохновляюще шепчет Тэхен, чуть склонившись к Чонгуку. — Хосок, — обращается к тому Тэхен. — Оставишь нас на полчасика? — Без проблем, чувак! — Хосок поднимает руки в сдающемся жесте и радостно отчаливает, намереваясь съездить до пекарни, которую заприметил где-то в километре отсюда (он обожает все мучное и сладкое). — Мне нравится твой друг, — озвучивает свои мысли Тэхен, когда они остаются наедине. Чонгук без особого энтузиазма отмечает: — Он сказал про тебя то же самое. Тэхен этому нисколько не удивляется, но все равно заливисто смеется, и за все время их общения это становится уже настолько привычной картиной, что Чонгук по ошибке начинает принимать ее за что-то само собой разумеющееся. Забывает, что актеры играют только на сцене. А Тэхен тот еще главный герой. Когда они заходят внутрь, тот, как искренний джентльмен, подает ему свой локоть и самодовольно хмыкает, стоит Чонгуку переступить через свою гордость и ухватиться за него свободной от трости рукой. Это ни в коем случае не показатель сближения, — Тэхену до звания друга еще примерно миллион световых лет. Это скорее включение здравого смысла, который кричит, что слепому человеку в новом месте будет гораздо проще с чьей-то помощью. — Если я попрошу тебя отдать мне свою трость, ты это сделаешь? — спрашивает Тэхен, внезапно остановившись. — Это обязательно? — инстинктивно сжимает рукоять крепче. — Нет, но она тебе в любом случае скоро будет не нужна. Сомнительное высказывание от сомнительного человека. Стоит ли быть у такого в подчинении? Определенно, нет. Но на данный момент Чонгук не чувствует сопротивления, поэтому дает то, что от него хотят получить. — Выкинешь какую-нибудь хрень, и я самолично из тебя инвалида сделаю, — предупреждает, перед тем как распрощаться с тростью. — Я бы не посмел, — приглушенно произносит Тэхен. Чонгук клянется, что распознает нотку обиды и огорчения в его голосе, но решает не придавать этому особого значения. Осторожно опустив трость на пол, Тэхен без спроса обхватывает его запястье — кожа к коже, никакой ткани между — и тянет вперед. Место соприкосновения стискивает жаром, но Чонгуку сегодня удается игнорировать практически все. Или так он думал, пока не услышал следующую, брошенную тем же ласковым голосом, просьбу: — Снимешь обувь? — Что, прости? — Обувь, — повторяет, хотя прекрасно знает, что его услышали. — Сними, пожалуйста, обувь. Я не хочу, чтобы потом остались следы. Чонгука явно испытывают на прочность. Другого названия этому не подобрать. — Я хотел показать тебе ковер, — все же раскрывает тайну Тэхен, понимая, что Чонгук не особо горит желанием повиноваться каждому его слову. — Он буквально в шаге от тебя. — То есть, я ехал сюда около сорока минут просто для того, чтобы встать на твой сраный ковер? — больше устало, чем раздраженно спрашивает Чонгук. — Ради бога, Чонгук, можешь хотя бы раз перестать до всего доебываться и сделать то, о чем я тебя прошу? — смотрит на него в упор. — Не могу, — чисто из вредности. А сам без лишних уговоров стягивает с себя мужские туфли и поворачивается к нему лицом. — Доволен? — Очень, — не удерживается от сарказма этот идиот. — Теперь иди тестировать ковер. Повторюсь, он в шаге от тебя. Если еще и ляжешь на него, то я вообще буду прыгать от восторга. Что там Хосок ему предлагал? Дзюдо? Вид спорта, который подходит незрячим; отличный способ, чтобы научиться бить рожи. Что ж, супер. Нужно будет потом записаться, чтобы разукрасить одну самую раздражающую. Чонгук делает шаг, затем второй. Под ногами появляется мягкий объем. Он опускается сначала на одно колено — проверяет поверхность ковра кончиками пальцев, затем на второе — запускает обе ладони в мягкий ворс. Кажется, синтетический. Теплый из-за подогрева пола и очень приятный на ощупь. Чонгук садится на него полностью и откидывается назад. Тонкие ворсинки щекочут виски, уши, скулы, шею; все тело окутывается мягким облаком. По ощущениям, рядом с ним улеглась сотня пушистых котов. Не хватает только мурлыканья где-нибудь сбоку. — Нравится? Чонгук так погружается в созданный кем-то уют, что даже не слышит вопроса. Он, черт возьми, настолько расслабляется, что не чувствует, как натягиваются уголки губ. Потому что подобные вещи для людей, которые воспринимают мир тактильным образом, ощущаются немного иначе: ближе к сердцу, с трепетом. — Нравится, вижу, — хмыкает тот. Это был первый раз, когда Чонгук улыбнулся благодаря Тэхену. Первый и последний, черт возьми.

‘62 — 3550’

В начале мая Чонгук замечает поломку: дурацких фраз с подтекстом дешевого флирта становится все меньше, просьб о встрече под предлогом обсуждения проекта больше нет, а трость и солнцезащитные очки перестают иметь ценность для шаловливых пальцев. В конечном итоге это свершилось: Тэхен потерял к своей игрушке интерес. Теперь он как офисный планктон, который пытается дожить до перерыва, чтобы сходить покурить. Вялый, неразговорчивый, вечно отстраненный. Почти такой, каким Чонгук мечтал его увидеть после заключения договора, но… Почему-то это неимоверно злит. Благо, из-за того, что Чонгук привык прятать чувства под слоями закрытой одежды, у него не возникает трудностей в том, чтобы закопать беспричинное раздражение куда-нибудь поглубже, оставаясь с виду непринужденным. С каких пор ему есть дело до этого клоуна? Почему он каждый день подсознательно надеется услышать его шутки, почувствовать жар рук и заставить смеяться, но в то же время сгорает от желания заткнуть ему рот? Хреново это — привыкать к людям. Хорошим или плохим — не имеет значения. Главное ведь то, что нити ваших судеб переплетаются, и после ухода одного, второй обязательно будет искать его след. Очередной майский сюрприз наступает во вторник, когда в один из тех обычных, ничем не примечательных дней Чонгук сидит на кожаном диване в своем кабинете и разговаривает с секретарем Ким по поводу его больной поясницы. Погода на улице особо не меняется: солнце все так же греет насупленные брови; ничего масштабного в мире не происходит и никакие звезды не складываются в новые созвездия, чтобы внести изменения в повседневную жизнь. Тэхен не врывается к нему, как делает это зачастую. Он тихонько стучит, беззвучно заходит и бездушно предлагает идею, которую разработал на днях. Не надеется, что ее оценят по достоинству и внесут как дополнение, просто предлагает. И тут же получает отказ. Чонгук обосновывает это тем, что детали его доработки никак не стыкуются с уже имеющимися, и это действительно веская причина, чтобы оставить все как есть, но Тэхен с ним не соглашается. Более того, впервые за два месяца проекта, он начинает грубить. Это становится настолько неожиданно, что Чонгук теряется и пропускает мимо ушей то, что пытаются до него донести, а когда приходит в себя, слышит только «Похуй тогда, заканчивай сам» и хлопок двери. Как бы странно это не звучало, но Чонгук по этому поводу не переживает. Он знает, что это был не конец разговора. Тэхен рано или поздно вернется. Всегда возвращался. Только вот по прошествию десяти дней — срока, необходимого для утверждения чертежей — в административном отделе главного офиса продолжает стоять тишина. Тогда-то Чонгук и решается на один очень глупый и опрометчивый поступок: решает навестить своего дизайнера. Откуда Чонгук берет его адрес, Тэхену лучше не знать, иначе кое-кому придется обновлять свой рабочий персонал. Болтливые сотрудники — не то, чем можно гордиться. Особенно, когда они распространяют личную информацию. Но, к удивлению Чонгука, Тэхен вообще ничего не говорит. Он даже не встречает его, почетного гостя, который не способен передвигаться в одиночку в новых местах. Просто дистанционно открывает двери и продолжает прятаться в одной из комнат, не желая идти на контакт. Тогда и начинается новый этап в их недоотношениях, которому Чонгук дает название «распад». — Ты же понимаешь, что я могу случайно разбить какую-нибудь дорогую вазу? — кричит Чонгук, уже начиная выходить из себя. — Или споткнуться о шнур и уронить что-то громадное! Или вообще пострадать сам! В ответ тишина. — Бля-ять, — шипит, наступая на какую-то твердую деталь. Трость ее, видимо, пропустила. Слишком маленькая. Но сделав еще один шаг, Чонгук снова на что-то натыкается. В этот раз это «что-то» гораздо крупнее. Наклонившись, чтобы прощупать предмет, Чонгук расходится в дьявольском крике на весь дом, потому что: — Серьезно?! Лего?! Кто вообще раскидывает его по всему залу?! Тэхен что, пятилетний ребенок?! — Прошу в последний раз, — голосит Чонгук, сметая с пути все, что могло бы впиться ему в кожу. — Или ты сейчас же выходишь и мы нормально разговариваем, или я нахожу тебя сам и тог… Договорить не получается, потому что Чонгук оступается. И куда-то падает. Фактически — с трех ступенек на пол, по ощущениям — прямиком в Ад. И надо же, это срабатывает, чтобы Тэхен, забыв о своей обиде, к нему прибежал. — Ты болван?! Это Тэхен. Он злится на Чонгука, который неслабо приложился лбом о мраморные плиты, поцарапал кожу над бровью и бонусом еще очки сломал. — Не мог выйти раньше?! А это Чонгук. Просто Чонгук, который пострадал. Он же в ярости схватился за футболку Тэхена так крепко, что та, будучи из тонкой ткани, порвалась у плеча. — Что ты… бля. Когда Тэхен помогает Чонгуку подняться и усаживает его на ближайший диван, до второго внезапно доходит: — Очки. — Он интуитивно проверяет руками все, что лежит вокруг, но того, что ищет, не находит. — Очки подай. — Ты их сломал, — сердито проговаривает Тэхен. — Тогда одолжи свои. — Обойдешься. — Тэхен, — давит. — Что? — таращится на него. — Мой дом — мои правила! Пока Тэхен переодевает футболку и ищет аптечку, Чонгук пытается отдышаться. Весь этот дом, чертов дом, и пазл, и лестница (да будь она проклята!) сильно его напугали. Он же говорил, что слаб? Говорил, что уязвим? Так вот в таких ситуациях все его чувства обостряются. По скачку пульса можно сказать, что он умер еще тогда: на ступеньке, которую не заметил из-за своей невнимательности. — Подними голову. Чонгук реагирует не сразу. Только когда его плеч касаются чьи-то ладони, он дергается, но не отодвигается. Вскидывает подбородок, как ему велят, и прикрывает глаза. — Зачем пришел? — звучит все еще недовольно, но уже чуть более спокойно; не так, будто его хотят на куски разорвать. — Ты не отвечал. — А ты и не звонил, чтобы я тебе отвечал. — Я отправлял сообщения. — Ты же слепой. Как ты можешь писать? Чонгук глубоко вздыхает и решает ему не отвечать. Вместо этого спрашивает: — Почему тебя не было вчера? Мы должны были закончить с чертежами, но из-за твоего отсутствия мне пришлось перенести дедлайн. Тэхен наносит что-то влажное и прохладное на его царапину чуть выше брови и еле слышно цокает. — Я же сказал заканчивать без меня. — Это общий проект, — хмурится. — Я бы не стал. — Значит, ты реально болван. Закрепив обработанную рану небольшим белым пластырем, Тэхен закрывает аптечку и кидает ту в угол дивана. Сам садится на край и больше не говорит ни слова, предпочитая молча наблюдать. Чонгук в этот момент чувствует себя полнейшим идиотом, не способным связать и слова. Так оба и сидят. Но ровно до того момента, пока Тэхен не встает, чтобы взять сигареты, которые заторможенный Чонгук распознает только после дыма с первой затяжки. — Не знал, что ты куришь, — морщится, отворачивается. — Не нравится? — Это вредно для здоровья. — Вот и славно. Нет, с Тэхеном явно что-то не так. Чонгук пытается найти причину еще с позапрошлой недели, когда тот хлопнул дверями и пропал на одиннадцать дней, но в результате бьется башкой о тупик, не понимая, с чего бы у Тэхена было что-то не так. Он ведь один из тех, кто забывает свою первую любовь уже через месяц после отказа; кто не любит париться насчет готовки, поэтому пьет один чай по утрам; кто не рвет на себе волосы, если ему угрожают отчислением из университета; кто стопроцентно, кто точно бы не стал обижаться на «мне твоя идея не нравится, давай не будем рисковать». С Тэхеном что-то не так — это факт. Но Чонгук только сейчас осознает, что их тогдашняя ссора, если это вообще можно так назвать, тут вообще не при чем. — Так и продолжишь молчать? — А что мне сказать? — Не знаю, — честно признается Чонгук. — Но ты ведешь себя странно. Мне не по себе от этого. Впервые оголяет душу, признается в своих мыслях, страхах. Впервые не строит из себя гордого индюка, который бесился с любого слова. Чонгук показывает ему закомплексованного, неуверенного себя, а Тэхен… — «Странно»? Это как? …Тэхен снова издевается. — Когда ты уже перестанешь вести себя как гребаный клоун?! — не сдерживается Чонгук. В планах все еще сходить на занятия по дзюдо и научиться бить рожи. Одну конкретную ему хочется ударить прямо сейчас. — Когда ты уже поймешь, что клоун — это и есть я? Да блять. Чонгук хватает трость, что все это время лежала у него в ногах, и поднимается с дивана, решив на все наплевать. Не хочет разговаривать? Да без проблем. Чонгук не станет докучать. Они же даже не друзья, верно? Никогда ими не станут. По характерам не сходятся, судьбы слишком разные. Один очевидного не видит, другой — предпочитает не замечать. Таким разношерстным нельзя находится рядом, они друг друга не понимают и навряд ли однажды смогут понять. — Куда собрался? — На выход, — получается слишком грубо, но Чонгук уже не контролирует себя. — Ты вроде не слепой, зачем спрашивать? Как назло, запинается об кровать. — Сам-то найдешь двери? Или тебя как маленького провожать? Чонгук останавливается у лестницы, с которой его еще совсем недавно соскребали по частям, и беззвучно усмехается. Как маленького? — Если ты все это время так мучился из-за меня, то можешь расслабиться. Больше мне не нужна нянька. Главное ведь уйти с гордо поднятой головой, да? И без сожалений. Точно. Главное делать вид, что тебя нисколько не ранили слова. Ты сильный, ты справишься. Ты гораздо умнее, чем тебя считают недоумки вроде Ким Тэхена. И тебе плевать, что тобой снова воспользовались, словно ты и правда игрушка для развлечения. Чонгук понял. Клоуном все это время был он сам. Тэхен же — просто наслаждался цирком. Не зря Чонгук отнесся к нему с подозрением при первой встрече на кладбище. Тэхен еще на тот момент не внушал доверия. Шутил, прикалывался, ковырялся в его ранах, будто что-то в этом понимает. Что он там хотел? Развеселить Чонгука? Заставить его улыбаться? Забавно. Как же, блять, забавно от того, насколько сильно может измениться поведение и отношение человека за столь короткий промежуток времени. А всего-то нужно было прийти к Тэхену домой и снять свой защитный панцирь. Если Чонгук еще раз подумает подпустить к себе кого-то настолько близко, как этого паразита, то тресните его чем-то тяжелым по башке. Вбейте ему в голову, что всем насрать на чувствительного и ранимого человека, который только с виду кажется бесстрашным и угрожающим. Спасите его, ведь сам он спасаться еще не научился. В зале, где разбросано Лего, становится слишком жарко. Чонгук прилагает все усилия, чтобы как можно быстрее отсюда сбежать, но так забывается в своих мыслях об ужасном, что не слышит грозного топота, следующего за ним по пятам. Его отталкивают в сторону — Чонгук теряется в пространстве, поэтому не понимает, куда именно — и прибивают к стене с такой силой, что из груди вырывается болезненный стон. — Ты реально не понимаешь или специально делаешь вид, что тупой? Чонгук морщится от тупой боли в спине, что треском проходится по позвоночнику, и в том же тоне говорит: — Руки убери. Тут же бьет Тэхена по локтю, по запястью, пытается оторвать от себя, отодвинуться, но не получается: его зажали в углу как бездомного щенка, пытающегося выбраться из лап браконьера. Чонгук думал, что Тэхен слабее. Тэхен всегда считал наоборот. — Хочешь знать, почему я себя так веду? А может, мне для начала описать, как выглядит это «странно», м, Чонгук? «О, да ты начинаешь будить во мне зверя!» — тоже было шуткой. Настоящий зверь в Тэхене рычит только сейчас, впиваясь короткими ногтями в шею и плечи Чонгука, прежде чем вжать его в стену до упора. — Твое «странно» — это мое «повседневно». Если бы ты мог видеть, то может бы даже понял, о чем я говорю. Но раз уж ты слепой, я объясню на словах. — Громко сглотнув, хрипит на стиснутом выдохе: — Ты мне нравишься, придурок. — Уничтожает: — Не как друг. И то, что я сейчас собираюсь сделать, выставит меня настоящим моральным уродом, но я не могу отпустить тебя вот так. Не после того, как… — на мгновенье поджимает губы, — сказал тебе ту херню. Забудь о ней. Никогда больше не вспоминай. И слушай то, в чем я собираюсь тебе признаться. Чонгук шумно выдыхает и закрывает глаза, с глухим стуком прикладываясь затылком об стену. «Не как друг» — на повторе. Как он не догадался?.. — Надеюсь, что хотя бы сейчас ты будешь воспринимать меня серьезно. Не думай, что я шучу. Не в этот раз, — мотает головой, заклиниваясь в морганиях, и раскрывает следующую тайну: — Ни одного человека я не касался так нежно, как тебя. Ни с одним так не боялся переходить границы дозволенного. Думаешь, я осторожничал только потому, что ты незрячий? Думаешь, я всегда старался помочь тебе, только потому что считаю, что ты ни на что не способен? — разочарованно усмехается, потому что знает, что попал в точку. — Чувства меняют людей, Чонгук. Изменили и меня. Все, чего я хотел, так это просто быть рядом. — Тэхен делает глубокий вдох и ослабляет хватку. Наверняка жалеет о том, что не сдержался и причинил боль. — Я не учел того, что моя привязанность к тебе станет еще сильнее. И когда ты впервые улыбнулся мне, то вот тут, — осторожно касается груди Чонгука — места, где бешено колотится сердце, — стало очень тяжко. Я понял, что облажался, потому что безответные чувства — та еще мигрень. Мне уже не хватало простого нахождения рядом с тобой. Я начал желать большего. Чонгук морщится. «Желать большего» Звучит отвратительно. — Знаешь, когда я понял, что ты привлекаешь меня? — совсем тихо произносит Тэхен, склоняя голову к плечу. — Думаешь, это произошло на первой встрече? — тихо смеется, шмыгает носом. — Ты ошибаешься. Я был к тебе равнодушен года так… три? Или четыре? Ах, да! Забыл сказать, — криво улыбается. — Я знаю тебя гораздо дольше, чем ты можешь себе представить. Чонгук делает глубокие вдохи и длинные выдохи, пытается что-то понять, но мысли пролетают одна за другой, так и не цепляясь за что-то весомое. Все, что говорит Тэхен, похоже на бред сумасшедшего. И ладно, если бы это действительно оказалось так, но, черт! Это же не так, верно? — Не веришь? — снова попадает в цель. — Тогда скажи мне, откуда я узнал, что в том пожаре погибли твои родители и Джесси. — Чонгук ему этого не рассказывал. — Скажи, с чего я взял, что твоей первой любовью была девчонка с кудрявыми волосами, которая шарила в алгебре. — Чонгук ему этого не рассказывал. — Скажи, откуда я, блять, мог это узнать, если даже с Хосоком ты никогда не делился своими страданиями по старшекласснице из бедной семейки. Чонгук никому этого не рассказывал. Никому, кроме погибших родителей. А те лежат на кладбище. И… а. А. Кажется, пазл начинает складываться. — Давай, включай свой мегамозг и считай, сколько я наблюдал за слепым мальчишкой, который приходил на кладбище, чтобы выговориться. «Ты сказал, что тебя никто не слышит. Я же — всего лишь доказал обратное» Все это время Чонгук был на кладбище не один. — Десять лет, Чонгук, — дает ответ сам. — Я был рядом в течение десяти лет, просто ты меня не замечал. Я знаю о твоих переживаниях и сожалениях, знаю, почему ты приходил только по пятницам в конце месяца, знаю, почему ты так боишься доверять и оставаться в одиночестве. Я запомнил. Ты говорил об этом на свой восемнадцатый день рождения. — Тэхен делает крохотный шаг назад, чтобы больше не ловить чужие выдохи своими губами, и продолжает: — Я знаю о тебе практически все, потому что ты любил поболтать. Раньше. А потом перестал. Я смотрел на тебя и ждал, когда ты снова захочешь высказаться, но ты, дурак, вырос. Начал считать, что это бесполезное дело, ведь тебя все равно никто не слышит. Но я, — слабо бьет его плечо кулаком, — я тебя слышал. И впервые за десять лет не сдержался. Подошел, заговорил. А ты настолько испугался, что запутался в своих сорока ступенях, которые постоянно считаешь, и оступился, — переводит дыхание. — Прости, что соврал тогда. Я знал, что ты слепой, но не хотел признаваться. Ни в чем из того, что говорю сейчас. «Дорогие мамочка и папочка, прошло уже десять лет, а вы так ни разу и не поздравили меня с днем рождения. Сегодня мне исполнилось двадцать пять…» «Мой друг-полудурок подарил мне дурацкий будильник и сказал проведать вас. Я, конечно, очень сопротивлялся, но все равно прислушался к его словам и пришел, чтобы излить душу…» «Ведь на самом деле мне очень хреново! Мы даже собираемся напиться в скором времени, потому что я, оказывается, чертовски одинок, хотя кричу всем, что это не так, но…» Тэхен обо всем знал. Строил из себя охренеть какого философа, когда на деле ничего из себя не представляет. Просто ему удалось услышать то, о чем Чонгук для всех живых молчал. — Чтобы ты знал, — Тэхен промаргивается, сглатывает ком в горле, отходит еще дальше, — я не планировал все эти десять лет подслушивать тебя. Я просто… просто был подростком, который любил поплакать на могилах у своих родителей. Ты был точно таким же, так что должен меня понять. А потом… я привык к тебе, — хватается за голову, тормошит волосы, вздыхает. — Мне было интересно тебя слушать, я захотел тебя узнать, но боялся подходить и… все пиздец, как сложно, Чонгук. Просто… прости меня. Черт, правда, прости. Я не хотел, чтобы все так произошло. Чонгук чувствует себя скованным. Так, будто его связали веревками и заклеили скотчем рот, чтобы молчал. Но говорить-то особо не о чем. Более того, он этого не желает. Ни слова, ни буквы. Даже дышать рядом с Тэхеном кажется чем-то неправильным. Кто знает, вдруг он украдет у Чонгука и кислород? А потом придет к его праху и начнет извиняться. Скажет, что не хотел, чтобы все так произошло. Скажет, что вдыхал совершенно случайно и не мог себя контролировать; не мог сказать вслух, что тоже хочет подышать; призна́ется, что было легче прятаться. Так, что ли, получается? Охренительный план, Ким Тэхен. Десять гребаных лет следить за человеком, оставаясь в тени… слишком подло, и в какой-то степени даже мерзко. Это не социальный эксперимент, это чертова жизнь, а в ней с людьми принято сближаться так, чтобы это было обоюдно. Односторонняя любовь? Безответные чувства? Интересно, почему же? Подумай он головой в свои семнадцать, то, может, не стоял бы сейчас перед инвалидом. Может, стоял бы перед кем-то другим. Или лежал в постели, целовался, обнимался, готовил кому-то ужин. Все же лучше, чем реветь перед Чонгуком, у которого прямо сейчас происходит перестройка системы. Все касания, все фразы, все намеки — все перерабатывается под фильтром любви. Догадки о том, что брошенные фразы по типу «я ревную» и «хочу прикоснуться к тебе» не были шуткой, начинают отдаваться уколом в сердце. Все это время Чонгук был слеп вдвойне. — Выведи меня отсюда. Тэхен дергается, смотрит на него то ли испуганно, то ли понимающе, но все еще обездвиженно стоит. Чонгук его отрезвляет отрешенным взглядом, брошенным прямо в лицо, и более четким: — Выведи меня отсюда. А тому больше ничего не остается: он провожает Чонгука до двери, страхуя шаткую походку поднятыми вокруг его спины руками, и молча прощается. Надеется, что не в последний раз.

‘74 — 3562’

Пальцы держатся за бортик раковины, помогая удерживать равновесие, пока нижнее белье падает с бедер на пол. Ноги опускаются в наполненную горячей водой ванну, шея касается холодной керамики. Чонгук закрывает глаза. Жилистые руки на воротнике, исходящий от тела жар, запах табака. Как долго Чонгук был сосредоточен на его сбитом дыхании — уже не важно. Главное, что его больше рядом нет. Можно перестать оправдываться и рыться в причинах своей нездоровой зацикленности на действиях этого человека. Можно же, да? Можно же просто забыть? Жилистые руки, жар тела, запах табака. Тэхен тоже умеет злиться, он это доказал. Только причина для злости у него совсем дурацкая — какие-то чувства. Чонгук не смог их ни понять, ни принять. Его сердце не начало трепетать после одних лишь разговоров и вытекающих из них шуток. Оно не влюбилось и после разделенных одним счастьем улыбок. Встречи, касания и взгляды… Это все ерунда. Чонгук давно не верит в любовь. Последний раз он мечтал о ней лет десять назад. Руки, тело, запах. Он все еще держит их в памяти и никак не может расслабиться. Или правильнее будет сказать, что это они держат его? Пальцами вцепились в глотку, телом накрыли тело, а запахом пробрались глубоко в легкие. Понравилось тебе, Ким Тэхен? Вот он — настоящий, живой; израненный зверь, который мурчал что-то о своей боли. Хитрость — всего лишь маска. Шутки — защитный механизм. Он тоже страдал, только не из-за шрамов и темноты перед глазами, а из-за невозможности с кем-то поговорить. И все же его это не оправдывает. Чонгук до сих пор чертовски зол. Возможно, через время все устаканится. Чувства забудутся, сугубо деловые отношения прервутся. Тэхен встретит кого-то другого, возможно, тоже на кладбище. Кто знает, может он любит совершать ошибки, как и Чонгук? Но руки, жар тела и запах табака… Чонгук делает глубокий вдох, задерживает дыхание и проваливается под воду. Там сейчас тише всего. Нет голосов, чужих слез, измученных вздохов, стонов. Нет дикого желания перемотать время вспять. Что бы он сделал, если бы у него это получилось? Определенно не стал бы ходить по чужим домам. Но ничего, впредь он усвоил урок.

‘77 — 3565’

— Ты бы смог влюбиться в инвалида? Хосок перестает жевать. — Ты про себя, что ли? Я так-то по девочкам. Еще один раздолбай. — Можешь хотя бы раз выключить свою ебанутость и подумать над ответом? — шумно выдыхает Чонгук, гневно насаживая на палочки омлет. — Ответить-то могу, — с легкостью произносит Хосок, набивая рот едой. — На полном серьезе, как ты любишь. Но не понимаю, причем тут я, если мы говорим о Тэхене. Что? — Прожуй, а потом говори, — хмурится Чонгук. Надеется, что ослышался. Но как бы не так: — Я говорю, — сглатывает остатки пищи, — зачем ты спрашиваешь меня, если думаешь о своем дизайнере? — Я и слова о нем не сказал. — Вещи бывают очевидными и без твоего бубнежа, — фыркает Хосок, запивая рис стаканом апельсинового сока. — Например, ваша связь. — Единственная связь, которая у нас есть — это телефонная. Напоминаю: мы работаем с ним над одним проектом, — угрюмо отрезает Чонгук. — Да ну? — усмехается тот. — Типа я не вижу, как он на тебя пялится, ага. И как ведет себя рядом с тобой. Кстати, у него в инсте есть пост, где он открыто признает себя геем. — Все еще не вижу связи, — мрачно проговаривает Чонгук. — Ну, естественно. Ты же слепой. Почему Чонгук все еще не записался на дзюдо? — Ты доел? — с вызовом смотрит в одну точку у него на груди. — Если да, то иди работай, иначе урежу зарплату. — Ладно, подожди. — Вытерев рот салфетками, что всегда аккуратно сложены в салфетницу в центре стола, Хосок откидывается на спинку кухонного стула и причмокивает губами. — Скажем, так. Я не уверен, что ты тоже сохнешь по нему, но он тебе явно небезразличен. Мой глаз-алмаз в таких вещах не промах. Так вот, — прокашливается, — почему бы просто не дать ему и себе шанс? — Не неси чушь, — трет лоб Чонгук. Кричит: «Мне плевать на него!» — Почему сразу чушь? — обиженно смотрит Хосок. — Ты в прошлый раз, когда я тебя отвез к нему, как миленький с ним под ручку ходил. — Так безопаснее. — А еще улыбался. — Мне понравился коврик. — А что насчет того дня, когда ты уснул у него на плече? — Да когда это вообще было?! — откидывает столовой прибор и взмахивает ресницами, направляя взгляд на Хосока. — Не знаю, в прошлом месяце, может, — задумчиво чешет подбородок. — Я не спал у него на плече, — твердо отрезает Чонгук. — Да-да, пизди дальше. Скажи еще, что не слушал гей-порно. Чонгука легко разозлить, и у Хосока это получается лучше всего, но что-то он перестарался малость. — Щас по яйцам въебу. — Промахнешься. — Выметайся отсюда. — И я тебя очень люблю! Хосок что-то бубнит, поглаживает живот, лениво зевает и только через час уезжает в офис, даже не прощаясь. Чонгук же валится на диван и прикрывает глаза, зарываясь пальцами в отросшие волосы. Пытается вспомнить, когда это он спал на плече у Тэхена. Что-то подсказывает, что никогда. Но, возможно, кое-кто мог запросто это подстроить. Для этого нужно всего лишь застать Чонгука спящим и подсесть рядышком: устроиться поудобнее, подогнать себя под чужой рост и подставить плечо, чтобы аккуратно опустить на него чью-то голову. Раньше Чонгук видел такое в дорамах и признавал милым, но теперь считает подобные выходки детскими забавами и дикой глупостью. И что там по поводу инстаграма? Речь была про посты? Зная Тэхена, он бы скорее запостил туда свою задницу в обтягивающих брюках, нежели поэтапно расписывал пособие о том, как стать геем. — Чонгук, к вам пришли. Госпожа Чхве тормошит его за плечо, вырывая из полудремы. Чонгук и не заметил, как начал проваливаться в сон. — Кто? — приходится подняться на ноги. — Мужчина какой-то с доставки. Ждет у дверей, чтобы получить роспись. — Но я ничего не заказывал. Не заказывал, верно. Это от Ким Тэхена. Не без помощи госпожи Чхве Чонгук заносит гигантскую коробку внутрь зала и, попросив подать канцелярский нож из шкафа за ее спиной, принимается разрезать скотч на картоне. Открывает крышку, тянет руки вперед. На самом верху лежит сложенная вдвое бумажка. Чонгук, не раздумывая, отдает ее госпоже Чхве, и каково его удивление, когда та возвращает ее, объясняя тем, что он может прочитать ее самостоятельно. Внутри открытки находится приклеенное к плотной бумаге перышко и послание, набранное по шрифту Брайля. Чонгук под долбящее по грудине сердцебиение перечитывает его в третий раз: «Я отправил тебе кое-что с надеждой, что ты перестанешь грустить. Улыбайся чаще, колючка. Тебе очень идет!» Следом чуть ниже: «Мне очень стыдно за все, прости» В коробке — пушистый ковер, ради которого Тэхен как-то раз заманил его к себе в офис.

‘81 — 3569’

— Можешь утверждать чертежи, — холодно бросает Чонгук. — Тебя все устраивает? — Абсолютно. В своем шатком молчании Чонгук находится где-то между «окей, теперь можешь проваливать» и «не хочешь объяснить, что за выкрутасы были с ковром?» — Спасибо за работу, — негромко произносит Тэхен. Он явно хочет добавить что-то еще, что никак не касается их совместного проекта, но сдерживается. Проглатывает все чувства, как это привык делать Чонгук. — Я пойду. — Постой. Чонгук не знает, почему просит его об этом. Не знает, зачем подходит к нему и протягивает ладонь. Не знает, зачем ее пожимают, не отпуская целых пять секунд, которые кажутся вечностью. Чонгук вообще не соображает, но после того, как от него снова собираются уйти, повторяет бессмысленное: — Постой. В голове куча сценариев того, что он собирается сделать, но осуществлять их страшно. Поэтому и медлит, не двигается с места, чего-то ждет. Надеется, что ли, что все как-нибудь само собой произойдет? Утро доброе, чудес не бывает. Надо отвечать за свои слова, Чонгук. — Ты что-то хотел? — с надеждой спрашивает Тэхен. И да, и нет. Чонгук не знает. Он совершает глупость. И подходит ближе к нему. — Не пойми меня неправильно, — останавливается в полуметре от Тэхена. — Я просто хочу знать, как ты выглядишь, прежде чем завершить все условия договора и больше никогда не пересекаться. Отличный предлог. И правда, и ложь. Чонгук не уверен. Он совершает самую огромную ошибку в своей жизни. Без лишних слов поднимает ладонь и прикладывает ее к бьющемуся сердцу. На быстро вздымающийся груди рубашка из хлопка, под пальцами — тепло. Чонгук медленно ведет руку выше, ровно по линии пуговиц, и резко останавливается, доходя до открытого участка кожи. Шея. Чья-то возможная чувствительная зона. Чонгук думает ровно три секунды и скользит большим пальцем по кадыку. Тот внезапно дергается — Тэхен сглатывает — и все вокруг пускается мурашками. Ими же покрывается и сам Чонгук. Он касается острой линии челюсти, собирает пальцы на подбородке. Ползет выше: очерчивает сначала нижний край губы, попадая в уголок, затем верхний, и по носогубной складке поднимается выше, к носу. Он прямой, без горбинок, с мягко закругленным кончиком. Позже — густые брови, веки, пушистые и длинные ресницы, подрагивающие от невесомых прикосновений. Чуть ниже выпирает скула. Чонгук гладит щеку возле нее и шумно тянет воздух носом. Кожа на ней гладкая, нежная. Везде такая, черт возьми. Госпожа Чхве не соврала про его красоту. Мочки ушей у Тэхена тонкие, без проколов, хрящики — чрезвычайно твердые. Волосы прямые и гораздо короче, чем у Чонгука, которому скоро можно будет заплетать хвост. Лоб расслабленный, не сморщенный в данную секунду; череп ровный, без ярко выраженных впадин или выступов, не считая затылочной кости. Задняя часть шеи горячая (Чонгук быстро оттуда уходит, поэтому позвонки остаются неизученными). Плечи довольно длинные, но не такие крупные, как у Чонгука. Руки тонкие, аккуратные. Запястья еще тоньше. Еще одна часть тела, которую Чонгук оставляет без внимания — это талия. Было бы слишком интимно заводить руку ему за спину. — Нечестно, — низко шепчет Тэхен. — Что? — закончив «исследование», Чонгук отодвигается от него. — Ты меня всего облапал, а я тебя нет. Так нечестно. — Тебе не нужно касаться меня, чтобы понять, в чем я или как выглядят мои черты лица. Ты и так прекрасно видишь все с помощью глаз, — резонно отмечает Чонгук. Тэхен обреченно вздыхает и отворачивается. Все еще тяжело дышит, все еще сглатывает, все еще представляет на себе вес чужих рук и прохладу пальцев. Сомнений нет: ему понравилось. Чонгук уверен, что тот даже не прочь повторить. — Злишься на меня? — внезапно спрашивает Тэхен. — Раньше злился. — А сейчас? Чонгук перебирает все возможные варианты ответа, но не находит ни одного подходящего, поэтому жмет плечами. — А злился, потому что я тебе признался? — Нет, — уверенно отвечает Чонгук. — Злился, потому что ты молчал на протяжении десяти лет, но не сдержался и вылез на мое двадцатипятилетие. Лучше бы и дальше прятался. Так было бы проще для обоих. Он знает, что ведет ножом по ободранной коже. Понимает, что Тэхену это слышать неприятно, как было неприятно и Чонгуку, когда он узнал о тайне в десять лет. Око за око, зуб за зуб. Чонгук злопамятный. Он поворачивается к Тэхену спиной и кидает напоследок: — Выход прямо за тобой. Не забудь как следует закрыть двери. Тэхен ему больше не говорит ни слова.

‘88 — 3576’

Кладбище встречает его привычной тишиной. Чонгук стоит перед двумя надгробиями, уткнувшись тростью в сырую после дождя землю, и наполняет легкие утренней прохладой. Она отрезвляет, выбивает из припухших век сонливость, но не дает того чувства насыщения, как если бы он поспал восемь часов вместо жалких трех. Сегодня не пятница, не праздник, не годовщина. Сегодня Чонгук просто встал не с той ноги. Около пяти часов утра он уже бродил на кухне, бесцельно выбивая носками одни и те же углы, и ждал, когда голосовой помощник скажет, что стрелка перевалила за девять — начало рабочего времени у водителя Ена. Тот ответил на звонок ровно через пять секунд, как ему позвонил Чонгук, и прежде чем выдвигаться на кладбище, попросил об ожидании в несколько минут (на улицах пробки даже в субботу, стоило переждать, когда они хотя бы немного рассосутся). Все мертвые уже наверняка устали от его постоянных визитов: Чонгук единственный, кто так часто нарушает их покой. Но что еще ему делать, если только здесь он может быть самим собой? Признаться, он и сам не понял, зачем приехал. Возможно, Тэхен был прав, когда сказал, что он боится одиночества. Был прав, когда подразумевал, что поездки на кладбище сопровождаются дикой тоской и желанием выговориться. Чонгук слишком сильно нуждается в том, чтобы озвучить мысли и отчистить свое памятное хранилище, где не так-то уж много места для извечных мучений и страданий сразу обо всем. Солнце сегодня светит слишком ярко, грея замерзший после холодной ночи асфальт. Чонгук даже не стал надевать весеннюю ветровку: влез в серое худи, накинул на голову капюшон и, отдав предпочтение широким спортивным штанам вместо привычных брюк, вышел на улицу под черными линзами солнцезащитных очков. — Обычно я приезжаю, чтобы пожаловаться на работу, но сегодня будет кое-что поинтереснее, — хмыкает, облизывая губы. Стянув с себя очки, он убирает их в карман хлопковых штанов и поднимает голову к небу — привычка, закрепившаяся за ним в течение десяти лет, что он сюда приезжает. — Его зовут Тэхен. Ким Тэхен. Бесячий придурок, который не дает мне жить, — вертит головой. — Встретил меня на кладбище, пока я с вами болтал, и начал докапываться. Вы видели его, слышали. Разве он не показался вам странным? Я бы вот от него сбежал, если бы мог. Он ведь еще такой наглый… прям до ужаса. И юмор у него тупой. Бесячий придурок он, в общем. Бесячий придурок, клоун, манипулятор, идиот. Чонгук подобрал для него много имен. — Я сам не понял, как привязался к нему. Более того, он только и делал, что действовал мне на нервы. Каждую встречу я мечтал о нашей с ним последней встрече, а теперь… — тяжело вздыхает. — Теперь уже и сам не знаю, чего хочу. Как он должен вести себя с человеком, которому нравится, если он не понимает собственных чувств по отношению к нему? Должен ли отталкивать его? Или, наоборот, стоит выслушать? Чонгук не знает ни его самого, ни то, чем он привык жить. Он и не интересовался особо. Просто накопал кучу сухих фактов и сделал свои выводы.

Ким Тэхен, 27 лет.

Образование: полное, высшее.

Специальность: дизайн.

Семейное положение: не женат, детей нет.

Родственники: родители погибли в автокатастрофе, братьев или сестер нет.

Работа: должность главного директора в дизайнерской студии ArtBox с 20** года.

Хобби: рисование.

Репутация: человек без изъянов.

*Отмечается особая любовь к животным.

— Никогда не думал, что могу так сильно переживать из-за человека, который… — морщится, пытается подобрать слова, которые разом исчезли из лексикона, но так и не отыскав нужного, выдавливает из себя что-то до ужаса приятное и отвратительное в одном лице: — Который бесит меня так сильно, что я мечтаю его задушить. Чонгук знает, про какую связь говорил тогда Хосок, но всеми силами пытался ее вычеркнуть. Забыл, что психология человека устроена так, что любые отношения оставляют свой след на сердце. — Я уже сам себя не понимаю. В один момент я готов ему открыться, позволить прикоснуться к себе и опустить шутки, которые в нашем разговоре не перестают существовать, но в другой… — задерживает в легких воздух. — Я не хочу его к себе подпускать. Мне страшно что-то чувствовать. Я начинаю паниковать. Чонгук из тех людей, который слишком остро переживает боль. Он может обидеться из-за пустяка, разозлиться без причины и позволить себе сделать паузу от этого мира в виде скупых слез, которые никто и никогда не видит. Из-за прожитого и утерянного он нередко утопает в апатии и много тревожится. Но он все еще человек, и нет ничего позорного в том, чтобы иногда позволять себе быть слабым. — Со мной трудно, я знаю. Но я тоже хочу быть счастливым, тоже хочу любить и… — прерывается, услышав треск гравия под чьей-то подошвой. Сердце делает кульбит, цикл заканчивается на малом круге кровообращения. Чонгук нервно дергает плечом и поворачивает голову. Начинает злиться. — Суббота, десять часов утра, кладбище на отшибе. Я здесь по собственному желанию, но что насчет тебя? Скажешь, что это чистое совпадение? — Я бы назвал это судьбой. Тэхен подходит ближе, с трепетом смотря на его неприкрытые очками глаза, и особо нежно спрашивает: — Как ты понял, что это я? — Узнал по шагам. Они слишком тихие. — Чонгук отворачивается от него и начинает мять рукава. На душе как-то неспокойно. Сколько он успел услышать? Давно он вообще здесь стоит? — Ты… — Застал только последний отрывок, — сразу понимает, о чем собирался спросить Чонгук. — Что ты тоже хочешь быть счастливым и мечтаешь утопиться в любви. Нет, с его уст это звучит ужасно. Чонгук передумал, больше он не хочет сладкой жизни. — Хосок сказал мне, что ты тут, — все-таки признается Тэхен и, заметив, как Чонгук двигает челюстью, добавляет: — Не сердись на него. Он просто хочет помочь. — С чем же? — недовольно, убийственно. — Чтобы ты определился с выбором. — Ну-ка просвети. Тэхен пару секунд молчит, сомневается в задуманном, но бунтарский дух придает ему смелости, чтобы четко и ровно отбить: — Навсегда отказаться от меня или попробовать влюбиться. М. Ясно. Супер. Вообще охуенно. — Я его придушу. — Чонгук… — Раздавлю. — Послушай… — Скормлю собакам. — Господи, да посмотри уже на меня! Чонгук лениво разворачивается к нему, и Тэхен принимает это за знак: пора действовать. Он сокращает между ними расстояние, останавливаясь меньше, чем в метре от его вздернутого подбородка, и бесстыдно просит: — Поцелуй меня. — Совсем сбрендил? — поражено хмыкает. — Это хороший способ проверить свои чувства. Не в них ли ты запутался, раз пришел сюда поговорить о любви? Чонгук ставит руку на отсечение, что этот подонок слышал все, о чем он тут шептался последние несколько минут. — Ну же, — подходит к Чонгуку ближе. — Всего один поцелуй. Не понравится, я раз и навсегда от тебя отстану. Больше никаких визитов по пятницам и совместных проектов. А если понравится, — встает вплотную, — то буду ждать, пока ты созреешь, чтобы позвать меня на свидание. — Хуевые у тебя идеи, Тэхен, — хмурится Чонгук, не понимая, из-за чего так сильно бьется сердце. — Разве ты не хочешь попробовать? — выдыхает прямо в губы. — Проверь, Чонгук. Так ли это, что для тебя я действительно лишь коллега по работе? — Нарываешься. — Хочешь ударить? — улыбается, обдает жаром его щеку. — Хочу. А сам хватает его за шею и находит чужие губы своими, потому что манипуляция некудышного стратега снова сработала. Тело пробирает до костей — те трясутся, словно от холода, хотя календарь показывает, что совсем скоро наступит лето. Ноги становятся совсем слабыми, левая рука бросает трость. Та падает на землю с глухим звуком, который теперь навсегда останется у Чонгука в памяти. День, когда он поцеловал Ким Тэхена. Чонгук вцепляется в его шею с такой силой, что тот мычит ему в губы — страдает, корчится, но не отстраняется; лишь крепче вжимается, позволяя себе ухватиться за его серое худи. В этот раз Тэхен не перенимает на себя инициативу, как делал это в любых других ситуациях, он позволяет делать с собой все, что угодно. А Чонгук потерял свойственную для себя робость еще когда почувствовал привкус чего-то сладкого на губах, поэтому «все, что угодно» для него — это как красный флаг для быка. Он мял его, терзал, зализывал свои неаккуратные укусы. Чувствовал, как дыхание сбивается, но продолжал нападать, как сумасшедший. Видимо, он заразился от Тэхена бешенством: клетки спинного мозга дали разряд тока по всему телу, призывая рычать, как зверь. Израненный зверь. И не зверь, а звереныш. Слабый, уставший и нуждающийся в ласке. Поцелуй меня. Поцелуй меня. Поцелуй меня. Да целует! Жарко выдыхает в рот и снова наседает; хватает губами кислород в перерыве и тут же проникает языком внутрь, потому что хочется. Не может понять, откуда у него такая жажда в крови, но она тянет к Тэхену с такой силой, что они спотыкаются о трость, когда напор Чонгука двигает их куда-то в сторону. Тэхен отвечает ему с той же яростью, которая исходит от Чонгука. Он все еще пытается спасти их от падения на неровной тропинке, поэтому крепко держит ткань худи на его ребрах; пытается совладать с собой и не ворваться к нему в рот с тяжелым стоном. Не разрешает себе, боится спугнуть, потому что Чонгук по масти далеко не охотник. Он больше похож на дикого лиса, который поджимает хвост и несется со всех лап, чтобы не попасть под пулю. Дрожь теперь делится на двоих, а желание становится взаимным. Оно сталкивает две брошенные души, смешивает их оттенки, запахи, чувства. Чонгук болезненно морщится, когда понимает, что не хочет останавливаться; покрывается тонким льдом, несмотря на то, что весь горит. Легкие лишаются функции газообмена, становится чудовищно душно и холодно одновременно. Разорвав контакт, Чонгук теряет баланс и отшатывается из-за головокружения. Не находит ничего лучше, чем включить свою язвочку под небом для тупого: — Ты же сказал, у тебя на мед аллергия. А губы в его аромате. Снова соврал? — Та фраза идеально вписывалась в атмосферу, — тяжело выдыхает Тэхен, не отрывая взгляда от покрасневших губ напротив. — Не обижайся, но я не смог удержаться. Чонгук почти закатывает глаза. — Идиот. — Возможно, — мягко усмехается. — Но только рядом с тобой. Чонгук проводит ногой по земле в поисках трости, а когда находит и возвращает ее в бледную ладонь, разворачивается в сторону лестницы. — Ну и куда ты пошел? — спешит за ним Тэхен. — Домой. Не видно? — А как же… — Что? Поцелуй? — злостно усмехается. — Отвратительно. Думал, ты умеешь лучше. — Какого… Чонгук резко останавливается и говорит всего лишь один раз: — Тебе будет сложно. Ты пожалеешь. Будешь думать, что твоя жизнь превратилась в Ад. Я его устрою, уж не сомневайся. А раз ты так рвешься, то придется терпеть. — Вобрав новую порцию воздуха, продолжает: — Я ненавижу людные места, поэтому тебе тоже придется сидеть дома. Я не люблю, когда у меня отбирают трость, поэтому, если попытаешься сделать это снова, я уже на полном серьезе выбью ей из тебя всю дурь. Если решишь устроить какой-нибудь пранк или начнешь выскакивать из-за стен, чтобы напугать меня, я тебя тоже убью. Все понял? — Да, но… — Теперь оставь меня одного, умоляю. Мне, как ты сказал, еще надо созреть. Тэхен хлопает глазами, следя за тем, как Чонгук уходит, а потом широко улыбается и на весь загробный мир кричит: — Завтра заскочу!

Тэхену понадобилось 3576 дней, чтобы полюбить всем сердцем.

Чонгук потратил всего лишь 88 дней, чтобы ответить взаимностью.