Red Bull did not win the championship

В английском алфавите двадцать шесть букв. В словаре английского языка больше полумиллиона слов. В голове у Джорджа Расселла в тот вечер их было, наверное, не меньше сотни — злых, колючих, ядовитых, как выхлопные газы. Он знал, что этот день обязательно настанет. Он знал это ровно с того момента, год назад, когда в приступе праведного гнева и обиды после Катара — этот дурацкий спринт, этот контакт, ледяной взгляд сквозь забрало шлема… В общем, абсолютно всё было дурацким — написал в бумажке саркастичное и злое: «Ред Булл не выиграют чемпионат». Он мог написать что угодно. Мог предсказать, что Феррари снова всё испортит своими стратегиями. Мог пошутить про то, что Даниэль Риккардо вернётся в Ред Булл. Мог просто отделаться дежурной фразой про «интересный сезон» — так, как делали почти все. Но из шестисот тысяч слов в языке, из бесконечного множества комбинаций он выбрал именно эти пять. «Ред Булл не выиграют чемпионат». Пять слов. Двадцать шесть букв. Одно решение, принятое за секунду, в приступе обиды, просто чтобы выпустить пар. Пилоты Формулы-1 вообще суеверный народ: кто-то не бреется перед гонкой, кто-то надевает носки в определённой последовательности, а кто-то пишет пророчества, в которые сам не верит. Джордж тогда не придал этому значения. Ну подумаешь, бумажка. Ну подумаешь, злость. Через неделю забудется. Пророчество же, как выяснилось через одиннадцать месяцев, оказалось не просто железобетонным, а прямо-таки алмазным. Австрийская команда столкнулись с множеством проблем, а Ферстаппен, сражавшийся как лев до конца, все же уступил титул на финальном заезде в Абу-Даби.  Расселла тогда попросили «дать смелое предсказание» для традиционного ролика. Ну он и дал. А потом всё как-то... рассосалось. Вернее, не рассосалось, а взорвалось, переплавилось и превратилось во что-то другое. Взрыв — это ведь тоже форма рождения.  В том смысле, что иногда, чтобы построить что-то новое, нужно сначала снести всё до основания. Они и снесли друг друга до основания — результатами гонок, колкостями в прессе, этими взглядами через весь паддок, которые прожигали дыры не хуже, чем тормозные диски. А потом, среди обломков самолюбий и злости, что-то проросло. Сначала сорняком, потом цветком. Или, в их случае, чем-то средним между кактусом и орхидеей. А Джордж… Джордж как-то очень тихо и постепенно перестал злиться. Это случилось не в один день. Злость — она как перегрев мотора: сначала стрелка дрожит на красной черте, а потом, если сбросить темп, постепенно уползает вниз.  Он вообще не заметил, когда именно это произошло. Может быть, когда Макс впервые ответил на его колкость не агрессией, а смехом. Может быть, когда они случайно столкнулись в баре при отеле в семь утра… И вот тут начиналось самое интересное. Потому что когда ты проводишь с врагом больше времени, он перестаёт быть врагом, а становится просто человеком. Который тоже не высыпается после дальних перелётов. Который тоже бесится, когда пресса перевирает его слова. Который тоже, как выяснилось, считает, что «Игра престолов» кончилась дерьмово. А когда ты узнаёшь человека — по-настоящему, не по телевизору и не по жёлтым заголовкам, — в нём всё сложнее видеть монстра. И все сложнее становится не замечать, как красиво падает свет на его лицо, когда он склоняется над столом. Как напрягаются мышцы предплечий, когда он крутит руль на симуляторе. Как хрипловато звучит его смех, когда ему действительно весело, а не когда он отвечает на дурацкие вопросы журналистов. Джордж начал коллекционировать эти детали, сам того не осознавая. Они оседали в памяти тёплым песком, и с каждым новым воспоминанием фигура Макса обрастала объёмом, глубиной, становилась не плоской картинкой соперника, а живым, сложным и невероятно притягательным человеком. Британец долго не мог понять, когда именно это случилось. Когда он перестал прожигать взглядом дыру в затылке Макса на брифингах? Когда вместо «опять этот голландский баран» в голове всплыло «он сегодня хорошо защищался»? Расселл словно впервые заметил, что в Ферстаппене вообще было полно противоречий. Жёсткость и нежность. Упрямство осла и какая-то детская, почти наивная прямота. Холодный расчёт и горячее сердце. И чем дольше Джордж вглядывался, тем больше влюблялся в этот контраст. Хотя у них и были разногласия в течение сезона — ещё бы, они же гонщики, а не святые — всё же помириться они смогли. И даже больше — улучшили свои отношения. И теперь Макс Ферстаппен, четырехкратный чемпион мира и тот ещё чёрт, сидел на его кухне в Монако. В домашней обстановке Макс выглядел иначе. Без гоночного комбинезона, в простой футболке, с чуть растрёпанными светлыми волосами он казался моложе и… расслабленнее. Но даже когда Макс просто ел, в каждом его движении чувствовалась порода: точность, экономия жестов, скрытая мощь. Это завораживало. — Ого, ты серьёзно ешь пад тай вилкой? — наконец не выдержал Макс, смотря на Джорджа с таким удивлением, будто тот только что показал, как заправлять болид 95-м бензином. — А что не так? — не отрываясь от ноутбука парировал Джордж, мастерски наматывая лапшу на зубцы. — Вилка это ж эволюция палочек. Больше контроля, выше эффективность и куда меньше шансов уронить говядину в тайский соус, а тайский соус на мою белую футболку. — Пф, фига ты загнул, — хмыкнул Макс. — Так бы и сказал, что не умеешь. Зато сразу видно — воспитанник британской изнеженной школы. Тебе бы суши ножом и вилкой есть. — Ха-ха-ха. — Нет, тебе реально повезло, что с тобой в команде не катается какой-нибудь занудный азиат. Он либо бы с тебя всё время угорал, либо бы… — А вот Алекс мне никаких замечаний не делал, в отличие от тебя!  — Албон в целом много чего не делал, в отличие от меня, — в глазах Ферстаппена плескалась усмешка. — Тебя послушать, так он вообще прижизненно в лик святых должен быть причислен. За одно только терпение. — Спокойствие — великая добродетель, — философски заметил Расселл, но уголок его рта дёрнулся. Он нервно кликнул мышкой. Раз, другой. Третьего клика Макс ему не дал. — Ты что-то подозрительно ёрзаешь, добродетель ты мой, — заявил Макс, отодвигая свою порцию и ловя взгляд Джорджа. — Я? Да не. Просто... вспомнил, что сегодня выходит то самое видео с распаковкой предсказаний. Помнишь такое? — британец сделал глоток воды, стараясь выглядеть беззаботно. — О, да-а. Год назад все писали какую-то дичь. Ландо, наверное, предрёк, что папа Лоуренс купит «Макдональдс» и сделает бесплатные наггетсы для всех пилотов. — А Шарль, — подхватил Джордж, оживляясь, — наверняка предсказал победу «Феррари» в чемпионате. Как всегда. Как он это делает каждый год, бедолага. Они переглянулись и рассмеялись. Ещё недавно такой смех был невозможен в принципе. А теперь — пожалуйста. Легко, естественно, как будто так и надо. И именно поэтому мысль о своём собственном «предсказании» сжимала желудок в ледяной комок, плотнее, чем любые перегрузки в поворотах. Потому что этот смех, это тепло, это колено Макса под столом — всё это было хрупким. А его дурацкая бумажка могла разбить всё в одно касание. Джордж вдруг подумал о том, сколько всего может измениться за год. Тогда, в момент записи, он был уверен, что ненавидит Макса Ферстаппена той чистой, почти образцовой ненавистью, которую испытываешь к сопернику, перешедшему черту. Ему казалось, что между ними теперь пропасть, которую не заполнить ничем, кроме игнорирования и дистанции. Но время странная штука. Оно не заполняет пропасти, скорее, оно просто меняет ландшафт. И вот теперь этот человек сидит напротив, и Джорджу почему-то кажется, что если он сейчас узнает про то дурацкое предсказание, то что-то важное сломается. Что-то, что они строили весь сезон, кирпичик за кирпичиком, мем за мемом, взгляд за взглядом. Он снова посмотрел на Макса. Тот как раз облизнул губы, и этот простой, будничный жест вдруг отозвался где-то в груди теплой волной. Джордж поймал себя на мысли, что готов смотреть на него бесконечно — на то, как двигаются его руки, как он щурится, когда улыбается, как падает свет на выгоревшие на солнце волосы. Он украдкой потянулся к телефону, проверяя, не случился ли вдруг глобальный сбой на YouTube и не удалили ли они нафиг весь свой контент. Нет, интернет работал предательски стабильно. Макс посмотрел на него с притворно-невинным любопытством. Этот взгляд Джордж знал хорошо. Обычно после него следовало что-то, за что потом хотелось стукнуть Макса подушкой. Или поцеловать. В зависимости от контекста. — А что же ты напредсказывал, о мудрый оракул Расселл? — Макс пододвинулся ближе. Его плечо почти касалось плеча Джорджа. — Говорил, что Фернандо выиграет чемпионат в сорок четыре года? Или что Льюис, после перехода в Феррари, начнёт медитировать прям в кокпите? — Нет, — Джордж кашлянул. В горле пересохло так, будто он только что финишировал в Сингапуре без системы питья. — Я… я не такой фанат Алонсо, как некоторые. И медитации Льюиса это не предсказание, а неизбежность, просто мы не знали даты. Он старался звучать легко, но голос предательски дрогнул на слове «неизбежность». — Джордж? — голос Макса вывел его из оцепенения. Голландец смотрел на него с легким подозрением. — Ты как-то странно побледнел. Я же говорил, что вилкой есть нельзя! А то настигнет проклятье древних тайцев!  Джордж не ответил. Его взгляд был прикован к ноутбуку, как мотылёк к лампе, несущей гибель. — Эй, — Макс щелкнул пальцами перед его лицом. — Ты ведь там не нагадал, что я перейду в Хаас, верно? Или что Пиастри займёт моё место? Говори. Я взрослый, как-нибудь вынесу это бремя. Джордж моргнул. На секунду ему показалось, что он видит Макса дважды: одного — тогда, год назад, с ледяными глазами убийцы, и второго — сейчас. Этот второй смотрел с любопытством, почти с нежностью, и в синеве его радужки плескалось что-то тёплое. То, чего Джордж раньше просто не умел разглядеть. Или не хотел. — Нет-нет, — Джордж заставил себя хмыкнуть. — Просто… общие слова. Банальности. Типо «будет жарко в Абу-Даби». Ирония, да? Ха-ха. Врать Максу было сложно. У того был какой-то радар на фальшь — наверное, на трассе нарабатывается, когда нужно предугадать манёвр соперника за полсекунды до того, как тот сам о нём подумает. Сейчас этот радар, судя по прищуру, работал на полную мощность. В этот момент на экране ноутбука, как не кстати, высветилось уведомление о новом видео на канале F1: «Раскрываем предсказания пилотов на 2025 год!» — О! Вспомнил дерьмо, вот и оно, — с фатальной беззаботностью человека, которому нечего бояться, воскликнул Макс и повернул ноутбук к себе. — Интересно, какой бред пацаны тут понаписали… Наше, в скобочках, любимое коллективное творчество.  Джордж почувствовал, как его душа медленно, но верно отделяется от тела, выползает через ступню, надевает тапочки, спускается по лестнице, ловит такси и уезжает в аэропорт, надеясь успеть на ближайший рейс до Гренландии. Или хотя бы до Фарерских островов. Тело же осталось сидеть на кухне, обречённо глядя в одну точку. — Я бы предпочел посмотреть двухчасовой документальный фильм о росте травы на моем газоне, если честно, — пробормотал Джордж, чувствуя себя подсудимым, который ждёт, когда зачитают приговор. — Да-а, понимаю, тоже не люблю эту херню медийную. Но сейчас возможность поугарать пока пересиливает! Так что, поехали? — Макс, не дожидаясь ответа, нажал плей. — Погнали, — прошептал Джордж, делая вид, что увлечен крошкой на столе. Судьба крошки волновала его сейчас куда больше, чем судьба собственной шкуры. Видео началось бодрым треком. Показали Ландо, который предсказывал, что он наконец-то выиграет чемпионат (сбылось, чертяка), Шарля, традиционно мямлившего что-то про надежду и титул (ну, следующий год точно их!) , Сайнса, который предвещал подиум для «Вильямса», Оскара с безопасно-нейтральным, но не сбывшимся пророчеством  «Все пилоты заработают очки»… А потом на экране появился Джордж годичной давности. «Моё предсказание на 2025 год?» — жизнерадостно, даже слишком, сказал тогдашний он. Макс на диване слегка подался вперёд. Его колено коснулось колена Джорджа. Тот даже не вздрогнул — он окаменел. Превратился в собственную статую на постаменте из страха. Камера более крупным планом показала лицо Джорджа. Он что-то написал на бумаге, а потом поднял взгляд прямо в объектив, и с тоном обиженного ребёнка проговорил чётко и ясно. «Ред Булл не выиграют чемпионат». В комнате повисла тишина. На экране мелькнул уже другой гонщик, но Джордж уже ничего не видел. Он медленно, как в слоумо, повернул голову к Максу. Тот сидел с абсолютно непроницаемым лицом уставившись в экран. Он неторопливо, даже слишком неторопливо, повернулся к Джорджу. И вот тут Джордж понял две вещи одновременно. Первая: он сейчас, вероятно, разрушит всё, что они строили весь этот год. Вторая: он не хочет его терять. Совсем. Ни за что. Ни ради каких титулов. — Та-ак, — сказал Ферстаппен. Его голос был странно ровным. — То есть, твоё «будет жарко» это ядерный апокалипсис…? Огонь, прямо скажем. — Макс, я… — Расселл почувствовал, как у него начинает гореть все лицо. — Это было… год назад. Мы тогда… ты же помнишь, после Катара… — Я помню, — перебил Макс. Он не выглядел злым, скорее… пораженным. — Бля, да ты, получается, буквально накаркал. — Я не «накаркал»! — возмутился Джордж, чувствуя, как паника сменяется праведной (или неправедной?) обидой. — Я просто… констатировал возможность! Это называется аналитический склад ума! Все говорили, что ваше доминирование вечно, а я… — Пожелал мне удачи по-своему? — в глазах голландца заплясали чертики. — Нет! То есть да! Может быть… — британец запутался. — Слушай, это было глупо, я знаю. И, если честно, я все молитвы богу Формулы-1 читал, чтобы это предсказание не сбылось, когда мы… когда мы начали… — Продолжай. — …когда у нас наладились отношения. Я каждую гонку боялся, что твой мотор чихнёт, и виноват буду я со своей дурацкой бумажкой. Я смотрел телеметрию и надеялся, что у вас всё стабильно, хотя, по идее, должен был бы радоваться вашим проблемам… Ты понимаешь, как это странно? Желать удачи тому, кому по всем спортивным законам должен желать поражения? — и чуть погодя он добавил: — И вообще нет! Я же предсказал провал команды, а не конкретно тебя, — отчаялся Джордж, понимая, насколько слаба эта аргументация. Для Макса Ферстаппена, который тащил Ред Булл на себе, его личный титул и успех команды были частями одного целого, как поршни и мотор. Абсолютно глупое оправдание, тут лучше сразу сдаться. — Да, я придурок, прости. Ферстаппен посмотрел на него, и его лицо, которое ещё секунду назад держало нейтралитет швейцарского банка, вдруг сморщилось. И через секунду он громко, заливисто, до слёз заржал, запрокинув голову. — Боже, Джордж, — выдавил он сквозь смех, хватаясь за живот. — Твое лицо! Ты выглядишь так, будто тебя только что оштрафовали на пять позиций за слишком красивый обгон! — Я себя чувствую так, будто меня дисквалифицировали из чемпионата жизни, — мрачно пробормотал Джордж. — Это всё потому что у тебя лицо ангела, а мысли мелкого бесенка. — Я, вообще-то, не виноват, что Макларен сделали хорошую машину! — Ага, конечно! — Макс перестал так заливисто смеяться, но улыбка все так же сияла. Он наклонился, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Значит, ты все-таки переживал, что твое проклятие сработает? — Да не проклятие, — пробормотал Джордж. — Просто… неловко немножко. Я вообще не понимаю, нахера я тогда это сказал? Это звучало так по-детски злобно! — Потому что ты был зол на меня, милый. Очень зол, — Макс снисходительно, как нашкодившего котёнка, потрепал его по волосам. — Но вообще да, ты реально придурок, — повторил он, но уже более теплым тоном. — Если бы не этот идиотский сезон с его «сюрпризами», я бы, может, никогда не начал с тобой… Не стал бы искать, с кем бы обсудить, как сосредоточиться на гонке, когда все идет не по плану. Не позвал бы тебя на ту дурацкую пробежку в Монако. Джордж замер. — Правда? — Нет, конечно, — Макс откинулся на спинку стула, снова делая вид, что все это шутка. Но его рука нашла руку Джорджа под столом и переплела пальцы. — Я просто хотел посмотреть, как ты потеешь в тридцатиградусную жару. Пф… Но Джордж уже не слушал. Он смотрел на их переплетённые пальцы и думал о том, как странно устроен мир. Год назад он ненавидел этого человека так сильно, что готов был пойти в Ад за свои мысли о нём. А сейчас ненависть трансформировалась во что-то настолько иное, что даже слово «любовь» казалось слишком пресным и плоским. Может быть, всё дело в скорости. В гонках ты привыкаешь к тому, что решения нужно принимать за доли секунды, а последствия могут длиться годами. Но с Максом вышло наоборот: последствия их ссор настигали мгновенно, в то время как решения, в попытках созреть, всегда запаздывали. Когда все поменялось? Наверное, в тот самый момент, когда Макс впервые улыбнулся ему не как сопернику, а как... кому? Другу? Чему-то большему? На экране видео уже потихоньку заканчивалось, показывали нарезку смешных моментов со съёмок. — Я себя всё равно супер неловко чувствую, — Джордж вздохнул. — Будто это всё из-за меня. Будто я сглазил. — Ты… ты реально думаешь, что это ты виноват? — Макс снова фыркнул. — Джордж Расселл, своей саркастичной бумажкой, наслал порчу на меня и мою команду? Может, тебе ещё приписать способность управлять погодой? — Не смейся! Это выглядит ужасно со стороны. Как будто я… как будто я тебе желал зла! — Так ты мне и желал. Тогда. Мы оба желали друг другу всего самого «светлого», — легко парировал Макс. — Но теперь-то нет? Джордж посмотрел на него. На этот знакомый, теперь уже не холодный, а тёплый и смеющийся взгляд. «У него глаза цвета Северного моря, — подумал Джордж отстранённо. — Того самого, которое зимой замерзает так, что по нему можно идти пешком, а летом купаться. Интересно, какое время года сейчас в его глазах?» — Нет. Теперь точно нет. — Ну вот. Считай, что ты просто перенаправил энергию в другое русло, — заметил философски Ферстаппен. — Но если бы ты такое выкинул при мне год назад, я бы… не знаю. Устроил бы холивар? А сейчас мне просто очень угарно с этого. Ну и немного… трогательно, что ты так переживаешь. — Трогательно? — Расселл нахмурился. — Я публично предрёк твой провал! — Ага, ну не скажи. Скорее, ты просто верил, что у меня будет плохой сезон, — парировал он. — А знаешь, почему у меня он и правда получился не совсем идеальным? — Почему? — Потому что я слишком много думал о том, как помириться с британской принцессой, которая ест пад тай вилкой, — тихо сказал Макс, и его взгляд стал совсем мягким. Лето, сейчас в его глазах точно знойное лето. — И, как оказалось, оно того стоило. Даже без чемпионства. Джордж почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Заживляющее. Он вдруг понял, что всё это время они шли к этому моменту не вопреки, а благодаря. Каждая ссора, каждый косой взгляд, каждая дурацкая выходка — всё было кирпичиками в мосту, который они строили друг к другу, сами того не замечая. Джордж перестал дышать. Губы Макса были так близко. На экране ноутбука кто-то делал абсурдное предсказание про то, что Альпин выиграет три гонки подряд. Это было совершенно неважно. Абсолютно. — Так что, — прошептал Макс, — твоё предсказание… оно отчасти сбылось. Но по абсолютно другим причинам. — Значит, я не сглазил? — О, ещё как сглазил, — улыбнулся Макс. — Выводы предварительные, конечно, но весьма многообещающие. Пророк ты, конечно, так себе, но вот в чем-то другом… — он сделал паузу, и его голос потерял насмешливый оттенок, став тише. — …в чем-то другом ты, возможно, все-таки угадал. Что-то хорошее. И вот тут до Джорджа дошло окончательно. Всё, что он считал проклятием, на самом деле было благословением — тот дурацкий спринт в Катаре, тот контакт, ледяной взгляд сквозь забрало шлема… В общем, абсолютно все дурацкое — это было только начало. Но не конца, как он боялся, а старта. Наверное, сами по себе предсказания не сбываются, но сбываются выборы. Тогда, в порыве гнева, он сделал выбор — верить, что справедливость — какой он её видел — важнее победы. И весь следующий год, сам того не сознавая, он делал другой выбор — шаг за шагом, взгляд за взглядом, разговор за разговором — выбирать этого сложного, упрямого и невероятного человека.  — Значит, — начал Расселл, стараясь, чтобы голос не дрожал, а получалось остроумно, — по твоей профессиональной оценке, мой рейтинг как ясновидящего… — Ниже плинтуса, ниже уровня моря, ниже дна Марианской впадины, — мгновенно парировал Ферстаппен, но его рука все еще сжимала пальцы Расселла, а взгляд говорил обратное. — Но моё же предсказание все-таки сбылось, разве нет? — тихо спросил Джордж, улыбаясь. — Ну, как тебе сказать, — Макс наклонился, и его дыхание стало теплым ветерком на лице Джорджа. — Ред Булл действительно не выиграл чемпионат мира в классе Формула-1, но чемпионом мира, в итоге, все-таки оказался пилот из Ред Булла. Просто чемпионат был другой. Совсем другой… Он сократил расстояние сам. Поцелуй был легким, почти невесомым, скорее обещанием, чем действием. Пробой искры между свечами зажигания. Когда Макс отстранился, Джордж моргнул, чувствуя, как горят щеки. И теперь, глядя на него вблизи — так близко, что видно каждую веснушку на переносице — откуда они взялись у голландца, который всё детство провёл в Бельгии, в дождливом краю? — Джордж понимал окончательно: красота Макса не в правильности черт. Она в этой его невероятной цельности. В том, как он умеет быть абсолютно настоящим в каждом жесте, в каждом вздохе. В том, как хмурит брови, когда думает о чём-то серьёзном, и как расслабляется лицо, когда он рядом с теми, кому доверяет. В том, как он нетерпелив и вспыльчив, но при этом способен на бесконечное терпение, если дело касается важного. В том расслабленном прощение, в пофигизме, в абсолютной уверенности в себе и своих силах. В том, как он, четырёхкратный чемпион, может просидеть полчаса, объясняя какому-то мальчишке тонкости прохождения шиканы — серьёзно, без снисхождения, как равному. И как же это, чёрт возьми, подкупало. — Так, а что ты там напредсказывал на сезон-2026? — спросил Макс, и его лицо наконец расплылось в счастливой улыбке. — Потому что если ты снова написал какую-нибудь херню про Ред Булл… Джордж рассмеялся. Вот уж нашёл время для разговоров! — Я написал, что Мерседес наконец-то даст мне машину, на которой можно будет бороться за победы, — «Бороться за победы с тобой», добавил он мысленно. — Даже не трогал твою команду. — Слабоватенько, — флегматично заметил Макс, обвивая свою руку вокруг талии Джорджа. — Недостаточно эмоционально, так что вряд ли сработает. В следующий раз, если захочешь на меня повлиять, придётся как-то лучше стараться. Причём лично, чтобы уж наверняка. — Это угроза? — улыбнулся Джордж, касаясь лбом его виска. — Нет, — прошептал Макс. — Это уже совсем другое предсказание. — Надеюсь, в твоих прогнозах больше точности, чем в моих. — Тогда я предсказываю, что через пять секунд ты перестанешь болтать! — загадочным тоном оракула предрек Ферстаппен. — Это уже не предсказание, — сказал Расселл, — А какой-то план. — Самый лучший вид предсказаний, — согласился Макс, целуя его в висок. — Тот, в реализацию которого ты готов вложить всего себя. Без вариантов. Джордж думал о том, что в их мире всё измеряется телеметрией. Что они все хотят управлять реальностью. Просчитывать риски, прогнозировать траектории, предсказывать результаты… Тысячи датчиков следят за каждым винтиком болида, за каждым ударом сердца пилота. Но самое ценное всегда случается вне какой-либо изощренной стратегии — оно приходит тихо, без предупреждения, садится напротив на кухне и спрашивает, почему ты ешь пад тай вилкой. Некоторые вещи должны существовать просто так — вопреки всем прогнозам, предсказаниям и проклятиям. — Эй, — голос опять Макса выдернул его из мыслей. Какой же он дурак, раз сам, добровольно, убил своё предсказание ещё в зародыше, задавая этот вопрос. — О чём задумался, пророк? — Я думаю о том, что лучшие траектории никогда не лежат там, где мы их ищем, — улыбнулся Джордж. — Это ты к чему? — Это я к тому, что из всех возможных раскладов на этот сезон, этот финиш действительно самый лучший. — Кому как, — хмыкнул он. — В следующем году я снова буду быстрее. — Посмотрим, новый регламент, все дела, — возразил Джордж, чувствуя, как внутри разгорается не спортивная злость, а что-то более горячее. — Ты ведь знаешь, в чем истинный кайф? — В чём же? — В том, что теперь это будет просто игра, пусть и самая страстная. Потому что за пределами паддока, за пределами трассы, за пределами всех этих камер есть наша собственная реальность, которую не покажут по телевизору. Макс чуть наклонил голову, разглядывая его так, будто видел впервые. — Джордж Расселл, — сказал он с деланой торжественностью. — Ты только что уничтожил весь жанр спортивной драмы одним абзацем. — Я просто очень хорошо научился формулировать мысли, пока боялся, что ты увидишь то видео, — парировал Джордж. — Кстати о видео, — Макс покосился на потухший экран. — Мне переслать его Ландо? Чтобы он знал, кому обязан титулом? — Только попробуй, — беззлобно пригрозил Джордж, но в следующую секунду расслабился, потому что Макс снова притянул его к себе. Если некоторые предсказания и сбываются, то, все-таки, сбываются только к лучшему. Даже самые нелепые, абсолютно дурацкие и сказанные сгоряча. Смысл же не в том, чтобы угадать будущее, а в том, чтобы создать его. Вместе. Без вариантов. В алфавите по-прежнему двадцать шесть букв, но теперь он знал, какие слова хочет из них складывать.