музыка в машине

стив больше не включает музыку в машине. не специально - просто рука тянется к приёмнику и замирает, не долетев, потому что следом всегда приходит мысль: а кому теперь подпевать? кто будет стучать костяшками по приборной панели, закатывая глаза на его «детка, это же классика», чтобы через минуту самому орать во всё горло, заглушая ветер? в видеопрокате пахнет пластиком и пылью. робин что-то говорит - кажется, про возвраты, кажется, про рождество, которое снова на носу, - а стив кивает в нужных местах и думает о том, что так и не вернул эдди ту дурацкую кассету с «led zeppelin». не отдал. не успел. теперь она лежит под пассажирским сиденьем, и каждый раз, когда стив заворачивает за угол чуть резче, коробка едет по полу и стукается о порог. тук. тук. как напоминание. он ловит себя на том, что ищет эдди в толпе. подходит к школе, уже почти привычно скользит взглядом по парковке - туда, где всегда дымила развалюха с оторванным глушителем. место пустует. место пустует уже полгода, но стив всё смотрит. вдруг. вдруг чудеса бывают. вдруг тот, кто погиб в изнанке, просто опоздал на занятия и сейчас вылетит из-за поворота, оглушая всех этой своей какофонией, которую он называл музыкой. иногда ночью ему кажется, что он слышит гитару. стив вскакивает, подбегает к окну - улица пуста, только фонарь мигает, как сумасшедший. и стив стоит в одних боксерах, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрит на этот фонарь так долго, что в глазах начинает рябить. а потом возвращается в постель и лежит, глядя в потолок, и считает секунды до рассвета. в такие ночи он вспоминает то, что не должен был видеть. то, что эдди так тщательно прятал. первый раз это случилось случайно - стив просто вошёл в ванную без стука, потому что думал, что эдди спит, а эдди стоял у раковины и быстро, слишком быстро натягивал рукав. стив тогда сделал вид, что ничего не заметил. потому что что ещё делать, когда видишь на чужом запястье то, чего быть не должно? он спросил потом, через неделю, когда эдди сам сел рядом на диван и долго молчал, глядя в одну точку. — это просто способ, — сказал эдди. голос был ровный, будто он объяснял, как настраивать гитару. — когда внутри так больно, что не продохнуть, а снаружи всё равно надо улыбаться и продавать этим придуркам травку. это... это помогает. знаешь, как выпустить пар? только пар этот внутри скапливается, и если не дать ему выход, он просто разорвёт тебя изнутри. стив тогда долго молчал. а потом спросил: «а сейчас? сейчас тоже помогает?». эдди посмотрел на него - и впервые стив увидел в этих глазах не вызов, не дурацкую браваду, а что-то другое. беззащитное. почти испуганное. эдди пожал плечами и отвернулся: «сейчас реже. ты как-то... ну, мешаешь. громко слишком. всё лезешь со своим счастьем». они тогда посмеялись. вернее, стив смеялся, а эдди криво улыбался и смотрел в стену. а теперь стив думает: надо было не смеяться. надо было взять его за руку, заставить смотреть в глаза и сказать что-то важное. но что? что он мог сказать мальчишке из трейлерного парка, который привык, что мир бьёт и бьёт, и единственный способ выжить - это бить в ответ, пусть даже по самому себе? самое страшное случилось не тогда, в темноте, когда монстры лезли из всех щелей. самое страшное случилось через неделю, когда стив зачем-то зашёл в трейлер мансонов. дверь была не заперта. внутри пахло табаком и потом, на стене висели всё те же вырезки, на полу валялись носки, а на столе стояла наполовину пустая кружка с остывшим кофе. кофе, который эдди так и не допил. стив просидел там до темноты. просто сидел на продавленном диване и держал эту кружку в руках, пока пальцы не заледенели. а перед уходом забрал её. спрятал в рюкзак, как последний психопат, и теперь она стоит у него на тумбочке. он пьёт из неё по утрам. кофе всегда кажется горьким, хотя раньше стив пил с тремя ложками сахара. в тот день он ещё зачем-то заглянул в тумбочку у кровати. не знал, что ищет. просто открыл ящик и замер. там, среди старых носков и смятых пачек из-под сигарет, лежали они. аккуратно сложенные, будто кто-то специально их прятал и берёг. не лезвия - лезвия эдди, наверное, выбрасывал сразу. а кусочки бумаги, несколько лент, которыми перевязывают запястья, чтобы не испачкать всё вокруг, и старый, потрескавшийся пластырь. всё это пахло эдди - табаком и почему-то ванилью, хотя стив никогда не понимал, откуда у того в трейлере ваниль. он тогда долго сидел на полу, держа в руках этот ящик. и не плакал. просто сидел и смотрел на эти вещи, как смотрят на фотографии умерших. потому что это и были фотографии. снимки боли, которую эдди носил в себе каждый день, каждую минуту, каждую секунду, пока стив рядом пил своё пиво и жаловался на дурацкую работу. — почему ты не сказал? — спросил он потом у пустого трейлера. — почему ты, блять, молчал? но трейлер продолжал молчать. только холодильник гудел где-то на кухне, и соседская собака лаяла за стеной, и мир продолжал жить, потому что миру плевать на мальчишек, которые режут себя, потому что иначе не получается, и которые любят других мальчишек. робин говорит, ему нужен психолог. дети говорят, ему нужно отвлечься. все говорят, ему нужно принять и отпустить. а стив думает: как ты принимаешь то, что человек, которого ты любил, каждую ночь боролся с демонами, которых ты даже не видел? как ты прощаешь себя за то, что не замечал, не спрашивал, не лез с этим дурацким счастьем достаточно громко? он теперь иначе смотрит на свои руки. на свои чистые, целые запястья без единого шрама. и думает: почему мне повезло? почему я родился в доме с бассейном, а эдди - в трейлере с дядей, который работал в три смены? почему я ныл, что родители не звонят, а он молча резал себя в ванной, потому что внутри было так больно, что иначе нельзя? время теперь течёт иначе. оно не лечит - оно просто тянется, липкое и густое, как смола, и стив вязнет в каждом дне, в каждом утре, в каждом вечере, когда ему не с кем поспорить о том, что «deep purple» лучше «black sabbath». он застревает в моменте, когда всё ещё можно было повернуть иначе, если бы он был внимательнее, если бы он спросил ещё раз, если бы он просто обнял крепче и сказал: «ты не один. слышишь? ты не один». но он не сказал. и эдди больше нет. и теперь каждую ночь стив просыпается от собственного крика, потому что ему снится, как он сидит в той самой ванной и держит эдди за руку, а рука вся в крови, и эдди смотрит на него и улыбается своей кривой улыбкой и говорит: «поздно, чувак. ты опоздал». а мир продолжает крутиться. в видеопрокате берут фильмы. в школе звенит звонок. робин смеётся. дети взрослеют. и только стив стоит посреди всего этого - с чужой кружкой в руках, с чужой кассетой под сиденьем, с чужой болью, которую он так и не смог разделить. он больше не включает музыку в машине. просто едет молча. и слушает, как внутри него что-то не переставая кричит. а на его левом запястье теперь тонкая полоска - он порезался, когда чинил забор у себя во дворе, гвоздём, случайно. всего царапина. но эдди бы, наверное, посмеялся. сказал бы: «стив харрингтон, король школы, с боевым шрамом от забора. круто, чувак». и стив иногда трогает эту царапину пальцем и думает: вот она, вся разница между нами. у меня - случайная царапина, которая заживёт через неделю. а у него была целая жизнь, которую он не мог выносить без боли. и он трогает этот шрам снова и снова, будто пытается понять. будто пытается дотянуться до эдди через эту маленькую ранку. будто надеется, что если будет нажимать достаточно сильно, то почувствует то, что чувствовал эдди каждый день. но не чувствует. ничего не чувствует, кроме тупой боли в груди и этого проклятого тиканья часов на стене.