Ревность

У Эрена плохое предчувствие, хоть Армин и старается его успокоить, говорит, что ему просто кажется, что он себя накручивает. Всё равно что-то отчаянно копошится в груди, не давая расслабиться и вызывая ничем не обусловленную тревогу, от которой хочется беспокойно нарезать круги, не в силах сделать что-либо ещё, чтобы попытаться обуздать её. Он начинает понимать, что что-то не так, стоит ему увидеть, как Жан проявляет слишком много внимания к Микасе. Совершенно ненужного, заставляющего Эрена злиться на сокурсника и на самого себя от непонимания, что же не так, лишнего внимания. Его по-настоящему начинает подташнивать, когда он видит очевидно влюблённые глаза на лошадиной морде, — Армин отмечает, что говорить так о людях неправильно, но он пропускает замечание мимо ушей, — и смотрит Жан так не на кого-то другого, в таком случае Йегеру было бы плевать, а именно на Микасу, и от этого руки сами собой сжимаются в кулаки, а губы кривятся в гримасе. Кирштейн краснеет, это заметно даже с расстояния, и что-то лепечет перед Аккерман, эмоции которой распознать всё-таки не получается, так как лицо остаётся непроницаемым, как и бо́льшую часть времени, — либо научилась их мастерски скрывать, либо действительно ничего не чувствует. Эрен в данной ситуации почему-то надеется на второй вариант. Долго их разговор не длится, не проходит даже минуты, как не заинтересованная Микаса, что-то ответив, всё же разворачивается и отходит от парня, кутаясь в шарф и ища взглядом знакомые лица. Её глаза тут же загораются, когда она замечает Йегера, прислонившегося к дереву, — на Арлерта, стоящего рядом с ним, девушка взглянула лишь мельком, отмечая его присутствие, — и быстрым шагом направляется к ним. — Эрен, — его имя слетает с её губ привычно. Она произносит его всегда, будто ей просто нужно отметить для себя его присутствие рядом. На самом деле, от этого ей действительно становится спокойнее. — Ты выглядишь злым, что-то случилось? — слегка нахмурившись, она оглядывается в поисках возможной причины, но не находит ничего, поэтому вновь переводит на него вопрошающий взгляд. Йегер задумывается о том, что она ещё не видела его лицо, когда с ней разговаривал Жан, — уверен, что было ещё хуже, тогда отмахнуться от её вопросов точно не получилось бы, и радуется, что этого всё-таки не произошло. Его немного отпускает, стоит Аккерман снова оказаться рядом, в безопасности — от этого слова даже немного теплеет в груди, он мысленно соглашается сам с собой, потому что уверен: если он будет рядом, то Микасе ничего не будет угрожать, ведь он всегда её защитит, как и наставляла когда-то мама. Да, они нужны друг другу, должны беречь друг друга, несмотря ни на что. Так говорила мама, и перечить ей в этом он не смел, и в принципе не хотел, хотя в остальном раньше любил её не слушаться. Лишь в этом он был согласен с ней всегда — Микаса должна быть в безопасности. Поэтому на душе действительно становится немного легче, когда Аккерман оказывается здесь, а не с каким-то подозрительным типом, которого они и одного дня не знают. Но в ответ на её вопрос с губ всё равно слетают ставшие рутинными грубые, совсем не те, которые заслуживает Микаса, не те, которые он действительно хотел бы сказать, слова: — Отстань, я уже не маленький! Хватит обо мне так печься. — он фыркает, отводя взгляд, и сам же ёжится от того, как ужасно это звучит. Эрен отталкивает её подобным образом раз за разом, даже не замечая; на деле же просто не желает признавать, что врёт сам себе, ведь, если быть честным, хочет, до дрожи в руках хочет, чтобы только Микаса заботилась именно о нём, а не о ком-то другом. Да, хочет чтобы её глаза продолжали загораться при взгляде на него, не на Жана! Чтобы она была рада видеть именно его, Эрена, и они всю жизнь продолжали бы жить рука об руку, вместе, как и все эти годы! Он вздрагивает от собственных мыслей и замирает, уповая на то, что никто, кроме него, не заметил заминки. Ему хватает несколько секунд, чтобы понять, что ему стоит побыть наедине и разобраться-таки, наконец, в своей голове. Поэтому, не поднимая головы, бормочет: — Я спать. Всем спокойной ночи. — Но Эрен..! — слышит он вслед, но делает вид, что не замечает. Перед сном Йегер, ворочаясь, думает лишь о Микасе и о том, что постоянно всё только портит, не способный даже сказать то, что хочет и что действительно нужно сказать, и с таким человеком никто никогда не захочет жить вместе. В эту ночь спит он отвратительно.

***

На следующий день Армин всё-таки аккуратно возвращается к вчерашней ситуации, чувствуя, что Эрен задет ей, несмотря на то, что всем своим видом пытается показать обратное; и словно невзначай обранивает, что, на самом деле, Жан выглядел так, словно Аккерман его отвергла. Уходя вчера, Йегер действительно не обратил на это внимание, зацикленный на своих мыслях, поэтому сейчас такие новости даже приподнимают ему настроение, но он лишь неоднозначно хмыкает, показывая, что услышал. Конечно, хочется рассмеяться во весь голос от радости, что Микасе всё равно на лошадино-голового, от того, что Кирштейн, чёрт его подери, продул в этой «битве», — и даже не важно, что никаких соревнований за Микасу у них не было, ведь это было бы абсурдно, — но он сохраняет лицо почти беспристрастным, чтобы не вызывать лишних вопросов: ответов на них у него всё равно нет. Разбираться со своими эмоциями и чувствами всегда было сложно. Особенно в последнее время, когда из всего арсенала он чувствовал лишь гнев и немного тоску по родителям. Всё-таки это не то, что должен испытывать подросток, да и в принципе любой человек, но судьба распорядилась так. Эти несколько лет он был ослеплён мечтой убить всех титанов, но даже не задумывался, что за этим стоит желание защитить близких, хотя бы тех, кто из них остался, создать для них безопасное место. Он оказался настолько охвачен жаждой мести, что не понимал, что убивать стоит не столько ради убийств, сколько ради того, чтобы жили те, кто ему важен, ведь погибших уже не вернуть. А сейчас своим отношением он делает самым дорогим людям больно. Наверное, даже больнее, чем кто-либо другой. У него ведь действительно не осталось никого, кроме Микасы и Армина. Наверняка они хотят к себе человеского отношения, банальной эмпатии, как и все нормальные люди. Но Йегер вдруг задумывается об этом только сейчас, хотя дружат они не первый год. Конечно, они всё ещё дети, — хоть и повидали в жизни достаточно дерьма, — и многое начинают осознавать только сейчас, понемногу взрослея: например, тонкости взаимоотношений, о которых не задумываешься в детстве, — но Эрену всё равно становится стыдно, что он не показывает своё отношение к важным людям в должной мере. Никогда не показывал — мрачнея, внезапно осознаёт он, вспоминая, как всегда перечил маме; часто влезал в драки, и из-за этого в них приходилось вмешиваться Микасе, чтобы помочь ему, ведь сидеть в стороне она не могла и не желала. Кажется, он и правда успел знатно поистрепать нервы близким. Отстой. Парень понимает, что не хочет, чтобы из воспоминаний о нём у друзей остались только те, где он был бы отчуждённым, вечно где-то в стороне от них, словно они не ему нужны. Постоянно вспыльчивым, состоящим из одной лишь ненависти, почти не обращающим на них внимания, зацикленный только на мечте, которая успела потерять цель. Это совершенно не то, чего бы он хотел для своих друзей. Они заслуживают к себе лучшего отношения. Поэтому, с этим действительно стоит разобраться, пока они не передумали быть рядом с ним. Тем временем Жан, не получивший от Аккерман того отклика, на который он надеялся, всё равно не теряет оптимизма и решает, что нужно пытаться дальше. Это ещё не конец.

***

Это снова повторяется вечером. Йегер и Арлерт сидят под тем же деревом, что и в прошлый раз, — Эрену оно напоминает о детстве в Сигансине, когда он любил сидеть под самым высоким деревом на холме и иногда дремать там, ещё не омрачённый жестокостью мира. После ужина у кадетов есть немного времени перед отбоем, которое они могут провести так, как хотят, поэтому друзья негласно согласились здесь собираться, восстанавливая, или хотя бы пытаясь восстановить, душевное равновесие и просто отдыхая в компании друг друга, иногда что-нибудь обсуждая. Йегер сегодня на редкость задумчив, и Армин интересуется, что случилось, но друг лишь слабо качает головой из стороны в сторону и произносит негромко «Всё в порядке», также оставаясь в глубине своих мыслей. Арлерт невольно удивляется, ведь раньше на такой вопрос наверняка получил бы в ответ ворчание или же закатывание глаз. Что же с ним? Грустит, нет сил или просто повзрослел? Каждый думающий о своём, они даже не замечают Кирштейна, переминающегося с ноги на ногу у выхода из столовой и что-то старательно прячущего в руках от чужих любопытных глаз. Скоро должна подойти Аккерман: справившись с ужином быстрее неё, парни сказали, что будут ждать у дерева, на что та лишь кивнула, соглашаясь, — сидеть без дела в таком шуме не доставляет удовольствия, особенно когда есть альтернатива. Они сидят хоть и расслабленно, но молча: без Микасы компания чувствуется какой-то неполной, словно не хватает важной детали, и с этим согласны оба, — она всегда находится рядом, и ещё не было таких случаев, чтобы они были порознь слишком долго. Дружба троицы за эти годы стала слишком крепкой, поэтому им было нечего скрывать друг от друга; да и как-то не правильно начинать обсуждать что-либо, если присутствуют не все ожидаемые участники диалога. Проходит всего несколько минут, и Микаса выходит, — Армин замечает её появление первым и дёргает Эрена за рукав. Тот уже успевает обрадоваться, что не пришлось ждать слишком долго, но, конечно же, разве может быть всё так просто? Парень замирает, наблюдая, как Жан окликает Аккерман и спешно подходит к ней, кажется, волнуясь ещё больше, чем в тот раз. Наконец, он протягивает ей цветы: насколько можно разобрать отсюда, ромашки и ещё жёлтые одуванчики, — то, что нашёл в округе. Йегер чувствует, как начинают подрагивать пальцы. Что этот... Что он себе позволяет?! Разве Микаса в прошлый раз не дала ему ясно понять, что он ей не интересен?! Что он вообще о себе думает? Он весь обращается в слух, боясь пропустить хоть слово. Девушка смотрит на подарок с недоумением. Поднимает взгляд на Кирштейна и просто спрашивает: — Зачем? Жан теряется, не понимая суть вопроса, ведь всё и так должно быть понятно, но через пару мгновений всё же отвечает; интонация его не содержит уверенности, отчего получается немного вопросительно: — Ну, чтобы поднять тебе настроение... И именно после этих слов происходит то, отчего сердце Эрена готово по-настоящему остановиться: Микаса, на секунду о чём-то задумавшись, всё же принимает цветы и бросает сухое «Спасибо» без каких-либо эмоций на лице, но даже так Жан готов прыгать до потолка от счастья. Ведь то, что она приняла цветы, что-то да значит, да? «Это что-то значит, да?..» — навязчиво пульсирует в голове у Йегера, и выглядит он так, будто в эту секунду потерял всё, чем дорожил. Встряхнув головой, он уже готов вскочить на ноги, чтобы доступно поведать лошадиной морде всё, что он о нём думает, и сжимает кулаки, желая начать «разговор» поскорее, чтобы не видеть эту счастливую рожу хоть секундой дольше, — но стоит ему услышать Армина, он, едва успев приподняться, поражённо плюхается на землю, неверяще таращась на него, думая, что ему, наверное, послышалось: — Что?! — кричит Эрен так, что некоторые из сокурсников оборачиваются на него, но, впрочем, быстро теряют интерес, так как столь импульсивное поведение было для него не редкостью. — Я говорю, — терпеливо повторяет Армин, слегка отодвинувшись от взбалмошного друга, — что ты очень сильно ревнуешь. Это видно за километр. — Кого ревную? — сглатывает парень, хмурясь и пытаясь понять, шутит ли его друг или нет. — Микасу, конечно же, — он удивлённо приподнимает брови, — кого же ещё? Эрен, тебе лучше успокоиться. Если влезешь в драку с Жаном, тебя накажут. — С чего ты вообще... — не успевает он договорить, полностью сбитый с толку и действительно желающий узнать, что с ним не так, как к ним всё-таки подходит Аккерман. С цветами в руках. Эмоции снова берут верх: растерянность быстро подавляется, злость гложет его изнутри, когда он видит их. Хочется растоптать их, сжечь; хотя, наверное, лучше сделать это не с цветами, а с Жаном, чтобы тот точно больше не посмел лезть к Микасе... Его мысли прерываются, когда девушка протягивает эти цветы ему, еле заметно покраснев. — Это тебе, Эрен. Он смотрит ей в глаза и не может вымолвить ни слова. Кажется, он вообще перестаёт понимать, что здесь, чёрт возьми, происходит, поэтому лишь открывает и закрывает рот, не зная, какие эмоции и слова здесь будут уместны. Наконец, выдохнув, он невольно копирует саму Микасу в разговоре с Жаном и тихо спрашивает: — В смысле?.. Девушка же краснеет сильнее, понимая, что со стороны это, наверное, выглядит слишком абсурдно, но она не привыкла сдаваться на полпути, поэтому говорит истинный мотив своего поступка: — Жан сказал, что они должны поднять настроение. Я хотела поднять его тебе. Поэтому, держи. Йегер думает, что он точно находится сейчас в каком-то странном сне. Или в несмешной постановке. Это всё ведь слишком сюрреалистично для их жизни, верно? Пока парень мыслями находится где-то далеко отсюда, его рука сама собой тянется к скромному букету, всё же неуверенно принимая его. Эрен не отводит взгляд от Аккерман, а та лишь немного улыбается, поправляя шарф, и садится между друзьями, начиная разговор, в котором он на этот раз почти что не принимает участия, отвечая односложно, иногда невпопад, слишком поражённый до конца дня. Цветы Йегер прячет под подушку.

***

Он не знает, что и думать. Почему взаимоотношения и чувства такие сложные? Почему нигде не учат, как разбираться с ними? Хотя, может не учат потому, что в них не разбирается никто, а не только он? За последние дни Эрен думает слишком много, наверное, больше, чем думал когда-либо. Правда ли он ревнует Микасу? Что она хотела сказать этим букетом? Нет, конечно, она объяснила, что просто хотела поднять ему настроение, но ведь цветы не дарят просто так. Кирштейн, Йегер в этом уверен, подарил их ей, чтобы показать свой интерес. Понимала ли это Аккерман? Он не знал. Но в её уме он никогда не сомневался, так что, скорее всего, она действительно всё осознавала: и намёк Жана, и свои собственные действия. Тогда... Получается, она тоже хотела этими цветами показать Эрену свою заинтересованность?.. Но ведь парням не дарят цветы! Хотя, когда её волновали такие мелочи? Она настолько преданна ему с тех самых пор, когда он спас её от разбойников, что без раздумий бросается ему на помощь каждый раз, вызволяя из любых передряг. И ни разу и слова не сказала о том, что это парни должны защищать девушек, а не наоборот; — хотя, в их реалиях действительно неважно, кто кого защищает, ведь пол на это не влияет, влияет только упорство и сила, а эти качества не редки для женщин, и Микаса этому отличный пример. Для неё не существовует разницы: она просто хочет, чтобы Эрен был в безопасности. Он желает для неё того же. А что там с ревностью? Насколько Йегер знает, люди ревнуют тех, кто им нравится, а ревновать — это злиться на тех людей, которые проявляют внимание к человеку, в которого ты влюблён. Нравится ли ему Микаса? Он краснеет от мысли об этом, и, жмурясь, почти моментально сдаётся перед самим собой: очевидно, она ему нравится, тут и отпираться нечего. Эрен никогда об этом не задумывался, но сейчас эта мысль совершенно естественно располагается в его мозге, словно она была там всегда, а он упорно её не замечал. Так что всё сходится: влюблённость есть; Жан, пытающийся заинтересовать Микасу есть; злость на Жана есть, — он и правда её ревнует... Кто бы мог подумать... Размышляя обо всём этом, он лишь сильнее убеждается в своей влюблённости: если несколько лет назад всё можно было бы списать на то, что у него не было подруг, кроме неё, и только поэтому ему понравилась именно она, то сейчас же... Теперь Эрен учится среди десятка других девушек, но продолжает смотреть лишь на Аккерман, действительно не замечая остальных, словно их и не существует. Их связывает слишком многое, чтобы вот так просто позабыть о ней и влюбиться в кого-то ещё. Неожиданно в сознание червяком ползёт мысль: они всё ещё живут в мире с титанами, здесь нет места любви, он должен отринуть все чувства и сосредоточиться лишь на защите Микасы и Армина и, по возможности, ещё на убийстве всех титанов; — но он пресекает её почти сразу же, противопоставляя этому рассуждению другое: что, если Микаса всё-таки тоже влюблена в него? Насколько честно по отношению к ней будет скрывать свои чувства? Мучать и себя, и её... Он уверен, что не сможет жить спокойно, если в один момент Аккерман всё же выберет другого; даже больше: он постарается сделать всё, чтобы не допустить этого. И что же получается, ни себе ни людям? Опять от него будут одни только беды. Нет, нельзя этого допустить; особенно если при таком раскладе Аккерман может быть несчастной. Да и вообще, Микаса не какая-нибудь вещь, а живой человек, поэтому пускай она и выбирает. Вдруг он ей даже не нравится, а уже надумал себе невесть что? Остаётся самое сложное — узнать напрямую о её чувствах или же просто признаться как есть, а дальше всё будет понятно. Только вот как это осуществить?..

***

Теперь видом задумчивого Йегера озадачен не только Арлерт, но и Аккерман. Кажется, что-то очень прочно засело в его мыслях, но на расспросы Эрен на удивление спокойно отвечал, что всё в порядке, им не о чем беспокоиться, и ему всего лишь нужно обдумать кое-что, чем он обязательно поделится позже. Армин и Микаса лишь недоумённо переглядывались, не понимая, когда их вечно хорохорившийся друг стал таким... обходительным? Что-то в нём действительно поменялось за это незначительное время, и оставалось лишь гадать, что привело к таким изменениям в характере. От внимательных глаз друзей не укрылось, как в такие моменты он поначалу собирался ответить в привычной манере, но потом словно одёргивал себя и, тихо выдохнув, отвечал спустя пару мгновений вполне вежливо, не грубя и не возмущаясь насчёт излишней заботы в его адрес. И с каждым разом эта заминка становилась всё короче, пока за несколько дней почти не сошла на нет. И что ещё интересно: насколько они замечают, эти изменения затрагивают только их, Аккерман и Арлерта, с другими же Йегер не боится вести себя как раньше: вспыльчиво, импульсивно, — особенно с Жаном. Теперь он, кажется, держит Кирштейна на карандаше, готовый при любой выпавшей возможности высказать ему пару ласковых. Обстановка между ними накаляется с каждым днём, разве что молнии не искрят, когда они находятся рядом. Микаса спрашивает Армина, что же они не поделили, но в ответ друг лишь с усмешкой пожимает плечами, мол, сам не знает, — но она чувствует, что он всё прекрасно понимает, просто не договаривает. Ещё одна странность, которую подмечает на этот раз только Микаса: Эрен куда чаще, чем раньше, бросает на неё краткие взгляды и отворачивается почти сразу же, как они сталкиваются, задерживая лишь на пару секунд. Даже от такого внимания она оказывается настолько счастлива, что чувствует, будто одним ударом может положить на лопатки саму Энни Леонхарт, которую стали побаиваться все их однокурсники после первой же тренировки по рукопашному бою, и с которой сама Микаса была схожа по силе. Если Йегер продолжит и дальше так смотреть на неё, а после попросит, к примеру, уничтожить всех титанов ради него, Аккерман сделает это без проблем.

***

Они уже почти расправляются с обедом, как вдруг к их столу подходит Жан. Ладони Эрена сразу же сжимаются в кулаки, а взгляд не отрывается от чужого лица, внимательно наблюдая. Опять ему что-то нужно... Ну конечно, от Микасы: он подходит именно к ней. Чёрт, точно! Аккерман же приняла от него цветы, и теперь этот выскочка наверняка думает, что он ей тоже небезразличен! Он ведь не видел, как после эти самые цветы девушка передарила Эрену; в тот вечер он, наверное, и думать больше ни о чём не мог, как о том, что Микаса приняла его подарок, — неважно, что сам Йегер от него в этом плане не отличался, также посвятив несколько дней после этого случая только мыслям о ней. Именно поэтому Эрен и забыл об этом инциденте с Кирштейном, ведь был зациклен на том, чтобы понять, что Аккерман к нему чувствует, и уже не воспринимал этот букетик как подарок Жана Микасе, скорее как знак внимания от неё самому Йегеру. Что же он придумал на этот раз?.. Он не подходил к ней несколько дней, но было видно, как просто сверкал от счастья, глядя на неё, и, видимо, вновь что-то придумал. На этот раз в руках ничего нет, значит, без подарка, тогда что же... — Микаса, — немного взволнованно начинает Жан, вместе с тем выглядя достаточно уверенно, как минимум, по сравнению с тем вечером. — Не хотела бы ты сходить со мной на свидание? Можем в эту субботу, например, погулять вокру... Это уже переходит все границы. Эрен тут же вскакивает из-за стола, чуть не перекинув скамью с сидящим на ней Армином; кажется, не проходит и секунды, как его кулак уже врезается в чужую скулу. Всё происходит как в замедленной съемке: глаза застилает ярость, в костяшках отдаёт болью, Жан теряет равновесие и падает навзничь в проходе между столами. Йегер кожей чувствует на себе десятки взглядов, но упрямо смотрит в пол, тяжело дыша. Несколько мгновений вокруг оглушающая тишина, лишь в висках Эрена отдаёт пульс, стуча набатом; наконец, Кирштейн всё-таки подаёт голос: тихо жалобно стонет, еле прикасаясь к своей щеке, и пытается поймать расфокусированным взглядом своего сокурсника. Только после этого все будто оживают; пространство наполняется шепотками, бормотанием, некоторые переговариваются в полный голос; кто-то из парней подбегает к Жану, поднимая его с пола и усаживая на свободное место, пытаясь привести его в чувство, и Йегер чувствует, что его, наконец, отпускает. Он обессиленно опускается на скамью рядом с Микасой, — благо, за столом они сидят втроём, чисто своей компанией, — и осторожно поднимает на неё взгляд. Девушка выглядит удивлённой, даже немного поражённой его действиями, будто не ожидала, что он способен на такое. Пару секунд она смотрит на приходящего в себя Жана, вполголоса матерящего Эрена и клянущегося надрать ему задницу, но после окончательно переводит взгляд на друга. — Эрен... — негромко произносит она, покачивая головой, и обхватывает его правую ладонь. Костяшки уже немного покраснели, и она медленно проводит по ним большим пальцем, словно пытаясь снять боль. Парень замирает от этого простого движения, чувствуя, как сердце, только начавшее успокаиваться, вновь разгоняет ритм до запредельного. Голос Аккерман, кажется, звучит неодобрительно, но, вроде, одновременно с этим, довольно? Йегеру сложно понять, и поэтому он отбрасывает мысли об этом, сосредотачиваясь лишь на её прохладных пальцах. — Зачем ты это сделал? — внезапно продолжает она, вновь встречаясь с ним глазами. Он сглатывает, ощущая, как жар подступает к его лицу, и, не сумев это стойко перенести, смущённо отводит взгляд куда-то вбок. — Я... Я хочу, чтобы ты была со мной, а не с ним, Микаса! — он поджимает губы и мысленно хлопает себя по плечу: наконец-то признался, не струсил. Возможно, если бы не Жан, то тянул бы дольше, и кто знает, насколько. Поблагодарить его, что-ли, при случае... — А он лезет постоянно, вот и... В ответ рука Аккерман немного вздрагивает, но через секунду сжимает его ладонь сильнее, так, что он в который раз поражается её силе. Эрен всё же осмеливается вновь взглянуть на неё и, кажется, тает окончательно: на её покрасневшем от смущения лице красуется широкая счастливая улыбка, а глаза выглядят настолько влюблёнными, что трепещущее сердце Йегера готово вырваться из груди и распластаться на её ладонях: хочешь — забирай, оно и так твоё. — Я всегда буду с тобой, Эрен. Только с тобой. И тянется к его лицу, оставляя мимолётный поцелуй на щеке, — прикосновение жжёт, словно огнём, но в таком огне он бы согласился сгореть до тла. Армин, сидящий напротив, бормочет «Ну неужели» и улыбается, смотря на них, наконец-то счастливых.