Thirty-One Days With Trouble

      Двадцать девятый день озарил Джеймса желанием. Не идеей, как обычно это случалось, потому что так было рациональнее и логичнее в его мире. В его образе жизни. А именно желанием. Сентиментальным — он отплевался от этого слова, как от табака, попавшего на язык, — стратегическим. Пара нужных звонков, от силы час переписки — и ожидание конца рабочего дня. Который, к удивлению, протекал спокойно и без доёбов со стороны подчинённых. Как будто все в офисе чувствовали тревогу, кучкующуюся вокруг сына Босса. Тот безвылазно сидел в кабинете Джеймса на излюбленном подоконнике и никуда не выходил без него. Следовал рядом, как пёс на поводке. Чжао даже ухмыльнулся такому мысленному сравнению, потому что сам он считался Цербером. Остопиздевший страж подземного царства, не позволяющий душам покинуть подземный мир. Конечно, ведь после встреч с ним уносили только ногами вперёд.              По пути домой Джеймс свернул с обычного маршрута и припарковался возле здания из чёрного кирпича. Панк даже глазом не повёл. Не проявил и малейшей заинтересованности. Только с едва уловимой досадой выдохнул на просьбу не идти следом. Пускай думает, что хочет, — Чжао в этот момент было немного похер. Это делалось для его же блага. Да и вернулся он быстро — с внутренней опаской, что ебантяй двинется на его поиски. Мхм, разбежался. Тебя там оприходуют, как первоклассную деву, не суйся.              — Куда мы заезжали? Там даже вывески и маркеров не было.              — А ты глазастый.              — С кем поведёшься.              Вечер — на контрасте с предыдущим днём — спокойный, за ужином на кухонном острове. С музыкой начала 90-х. Глухая электроника с приятным вокалом — не бьющая по мозгам, но создающая лёгкий вайб. Depeche Mode с его ни разу не откровенными текстами. Пластиковый кейс опустился на мраморную столешницу прямо напротив панка.              — Не знаю, как ты пронесёшь его в самолёт, но меня это уже не ебёт.              — Что это?              Подарок? Напоминание? Спонтанное желание, выдернувшее из дерьмового настроения с утра пораньше? Всё и разом — пять в дневник. Но Джеймс не стал уточнять, наблюдая за реакцией. За щелчком замка последовало мимолётное удивление. Следом за ним — искромётная, почти детская радость. А позже — неизбежная грусть. Полёт в пропасть тоски и отчаянья.              — Это мне?              — Нет, блядь, мне. Решил похвастаться. Конечно, тебе.              Пластиковый матовый корпус. Чёрный, как сама ночь. Новый. Не знающий руки человека. Не имеющий отпечатка хозяина. Без модификаций, стандартный. Но оттого — элегантный. В неебических тонких пальцах он казался ещё опаснее. Как будто сама Смерть достала своё оружие. Мартин держал его на ладонях и смотрел как на что-то ценное. Дорогое.              — Я думал заказать, как у меня. Но ты заебался бы с предохранителем и магазином. Поэтому, для первого пистолета посчитал классический глок лучшим вариантом.              Мартин не слушал. Это было видно невооружённым взглядом. Кончики пальцев скользнули по затвору сбоку. Очертили целик и мушку. Безотрывно двинулись дальше по пластику, как по шкуре зверя, — к раме рукояти. По ребристым накладкам. Сомкнулись вокруг, словно примеряясь. Джеймс наблюдал за опасным знакомством и внутренне ощущал удовлетворение от того, что решился на такой шаг. Не решил выёбываться на свою неоправданную привязанность и подготовил такой сюрприз. Личный.              — Полный магазин только один. Дальше как-нибудь сам справишься. Но, думаю, батя свяжет тебя с поставщ…              Глок аккуратным движением лёг обратно в кейс. А медленно поднявшаяся шпала двинулась к своему надзирателю. Возвышающимся небоскрёбом останавливаясь рядом. Подхватывая под коленями — подавляя любое сопротивление. Усаживая на пустой край кухонного острова и рывком притягивая к себе, чтобы впечатать в себя корпусом. Не давая больше возможности пиздеть о строении подаренного пистолета и о том, как без лишних вопросов перевезти его через половину мира. Накрывая губы глубоким поцелуем, не терпящим лишних слов. Заткнуть нахуй — впиваясь так желанно и голодно, что глоток воздуха сорвётся сдавленным стоном. Продолжая мягкими губами влажную полосу поцелуев по излюбленной шее. Ладонями держа за бока и поясницу, чтобы не дать — не отстраниться, ибо Чжао никуда не дёргался, — упасть назад. Целуя обречённо. С теми чувствами и признаниями, которые удавалось выразить только прикосновениями. Отче, как потом жить без этих поцелуев…              — Я же не умею стрелять нормально.              — Будет повод поднатаскаться.              — Был бы моим учителем?              — У меня был бы выбор?              — Нет.              — Я даже не сомневался.              Тридцатый день был безэмоционально послан нахуй с самого утра и до самого вечера. До самого момента, когда входная дверь с тяжёлым щелчком отрезала от внешнего мира. Оставляя весь шум и суету за не пробивным железом и цементом.              Это не было на той страсти и несдержанности, что преследовали последнюю неделю. Не было порывом после игры слов и сарказма. Не было агрессией или непринятием. Это было добровольно. Тихо — до момента, пока контроль тела не начал давать сбой. Нежно — изучая и запоминая каждый участок оголённого тела. Медленно — не желая торопить время, а желая прожить его. Оттянуть момент разлуки, если бы это было возможно. Прижиматься так, чтобы воздуху места не хватило. Кожей — о кожу. Чувствуя рельеф мышц — своими. Не будь их — сплелись бы не телами, а рёбрами. Бездушно и желанно. Обнимая длинными руками. Цепляясь пальцами не в попытке устранить — а удержаться. Деля один кислород на двоих — изо рта в рот. Как искусственное дыхание после остановки сердца. Губами лаская чувствительные места. Дорываясь до каждого миллиметра, который будет сниться одинокими ночами. Зубами оставляя метки, как напоминание о себе, — была бы возможность, то навсегда. Сначала подавляя голос — потом несдержанно срывая его. Захлёбываясь именем и просьбами. Пожалуйста. Прошу. Не останавливайся. Поддаваясь на каждое движение бёдер, как можно сильнее и ближе. С отчаяньем в глазах. С прорывающейся надеждой встретиться вновь. Когда-нибудь. Если один из них не сорвётся в перестрелке, из-за нестабильной агрессии. Если другой — будет придерживаться графика и нормы поведения, а не выдаст себя с потрохами. Не уезжай.              — А если бы я остался?..              — Не надо обсуждать мечты.              — Почему?..              — В них легко поверить.              Злость — на всё вокруг и на друг друга. Как топливо для продолжения. Чтобы сорваться в момент штиля и прижать сильнее. К себе. К постели. Никуда я, блядь, не денусь от тебя. От горечи признания дышать в самую шею и оставлять алеющие следы на плечах и лопатках. Держать так крепко, чтобы как будто контролируя чужое дыхание. Чужое существование. Скользить ладонями вдоль позвоночника вверх. А вниз — просунув руки под корпус, по груди. Ощущая ответное прижатие. Не сопротивление. Принятие.              — Прилетишь как-нибудь ещё?              — Неужели будешь ждать меня?              — Сбегу нахуй из страны к этому моменту.              Объятие — лицом в ключицы. Цепляясь зубами за плетёную цепочку на шее, как будто так можно было оставить подле себя. Нарочно касаясь губами распаренной кожи. Чувствительной до любого прикосновения. Лбом утыкаясь под кадыком. Ладонями прижимаясь поверх сердца. Наконец позволяя себе признаться во всём том пиздеце, от которого отверчивался на протяжении месяца. Сознаваясь в привязанности. В тяге. В доверии. С удручённым выдохом сильнее вжимаясь в тело напротив. Обхватывающее объятиями так крепко — словно могло спасти от всего. Возможно. В какой-то мере. Только не от себя самого. Останься.              Тридцать первый день. Конечная остановка месяца, который Джеймс рассчитывал проклинать. Воспринимал это как плату за какой-то неведомый ему просчёт и ошибку. Издевательством со стороны Босса, который был в состоянии угара над своей правой рукой. Примерно так всё и получилось — только с другим контекстом. Всё начиналось на злости и отвращении, непринятии, удручённости. Теперь же он сидел на собственной постели и наблюдал за тем, как спальня шаг за шагом возвращается к прежнему порядку. Исполосованная рисунками одежда складывалась в чемодан аккуратно и медленно — стопка за стопкой. Вычурные украшения — с прикроватной тумбочки в рюкзак. Парфюм в толстом стекле, баночки с гелями для волос и непонятно нахуя какая-то мизерная косметика — следом за кольцами и браслетами.              — Самолёт сегодня ночью, но мне надо к отцу ещё съездить.              — Поехать с тобой?              — Не надо. Можешь поработать. Мало ли, какой-нибудь уёбок метит на твоё место.              Короткая усмешка с опасным оскалом — как напоминание, что такого никогда бы не случилось. Слишком опасно было лезть туда, где могут оторвать голову вместе с хребтом. Невесомый поцелуй в макушку растрёпанных волос — вместо слов «до встречи, скоро буду». Дверной щелчок — как подготовка к окончательному прощанию. Джеймс коротко выдохнул и обернулся к пространству. Что на протяжении месяца служило пристанищем для человека, которого он ещё до знакомства начал искренне ненавидеть. К которому потом начал присматриваться и понимать. Которого он поверхностно вводил в курс дела их системы, покуда разговоры не свелись к чему-то более отстранённому и повседневному. К знакомству и делению личных привычек и предпочтений. К нарастающему чувству собственничества и страху сделать что-то не так.              Ладони накрыли лицо и надавили на глаза. Сука, что за пиздец. Что за ёбаный пиздец. Это было отвратительно. Не больно. Хуже. Боль в месте раны от выстрела можно было объяснить. И даже принять, побесившись некоторое время на собственную тупость. Бессонницу можно было списать на стресс и вечные мозговые процессы. Раздражение можно было заткнуть или подпитывать, чтобы характер стал ещё невыносимее. Но тоску заглушить не получалось никак. Отгородиться от всего людского — хороший вариант. Даже действенный. Метод, который Джеймс разработал для себя лично. Но, блядь, он не был уверен в том, что в этот раз это могло помочь. Сколько не проветривай и не перестирывай бельё — в воздухе ещё надолго останется дымный и свежий запах чужого парфюма и лака для волос. Сколько не участвуй в болезненных спаррингах, крича на противников, чтобы те выбили дурь из ебанутой головы, — вечерами всё равно будет накрывать воспоминаниями о прикосновениях. Сколько не выжигай лёгкие палящим никотином — они не заменят ебейшие губы, от поцелуев которых плавились мозги.              — Какая же ты мразь!..              Ненавистная декоративная ваза была первым, что попалось под руку. Хруст и звон керамики о стену — и мелкая белая крошка осыпалась на пол. Джеймс ненавидел. Тихо. Сдержанно. До поры до времени. Найти бы какого-нибудь уёбка, чтобы голыми кулаками выбить из него всё дерьмо. Сбить костяшки о чужие хрящи. До самой крови. До пелены в глазах. Уёбство на грани с проклятием. Так же само, как и пытаться собрать все осколки руками, потому что так можно напороться на острые края и почувствовать себя живым. Только нахуя? Это не тот самый Джеймс, который за секунду мог обернуться из титановой пластины в смертоносную машину. С абсолютно ровной спиной и бесстрашным лицом перерезающий глотки заебавшим гондонам. В пизду. Нахуй. Пошло оно всё нахуй чётким шагом. Может, Босс знал, что так и будет? Что его сынишка разбудит в Чжао какую-никакую человечность, которую тот потом начнёт давить ещё изощрённее? Да, скорее всего, это был его план. Сука, а ведь действительный. Блядь.              — Я думал, ты уже не вернёшься. Отец никак попрощаться не мог?              — Типа того.              Коротко и сухо. Без тона, который обычно проскакивает у ребёнка по отношению к родителю, с которым долго не увидится. Джеймс хмыкнул. Система, конечно. Воспитание на холоде и расстоянии. Никаких привязанностей и слабостей. Потому что ими можно воспользоваться. Ими можно подавить и исключить. Обрезать. Это было тем, что Чжао первым выучил, ступив в этот бизнес. В этот мир, полный крови и опасности. В мир, где не щадили ни женщин, ни детей. Логично, что Босс не держал сына подле себя и ссылал его каждый раз обратно к жене за хуеву тучу километров от себя. Там было безопаснее. Наверное. Уж точно там хотя бы до него не могли дотянуться руки их гнилой системы. Тех, кто следил издалека, но действовал точно и в тени.              Прикосновение ладони к впалой щеке, чтобы обернуть к себе. Отвлечь от монитора рабочего ноутбука. Заставить отложить его в сторону. Чтобы взглянуть в тёмные глаза напротив. Не желая, но прочитать то, что так и осталось неозвученным напрямую. Ибо нахуй слова, которые потом будут эхом доноситься в самые неподходящие моменты. Не дай Бог — во время перестрелки или заседания. Поцелуй — не жадный. Не томный. Не с голодом, который прорывался диким бездушным животным. Поцелуй — нежный и мягкий. Как благодарность за понимание. За то, что не оттолкнул, когда прорвало ебучую дамбу чувств и желания. Как что-то настоящее и глубокое. Искреннее. Что-то, что надо сохранить за тысячью замков и паролей. Объятие — тёплое и тяжёлое. С дыханием у самой шеи, прикосновения к которой когда-то заставляли оскалиться. Теперь же — позволяя. Разрешая только ему. Одному. Потому что других Джеймс не подпустит к себе и на расстояние вытянутой руки. С попыткой отпечатать в памяти ту уверенность, с которой этот пацан жался к нему. Дыхание — почти неслышное. Что у одного. Что у другого. Чтобы не сорваться, дабы не сбить его окончательно. Нельзя. Это хуёвая идея, как бы не хотелось.              — Спасибо, что не пристрелил меня в первый же день.              — Ты быстро учишься. Так что тут твоя заслуга.              Провожать до аэропорта было хуёвой идеей. Настолько, что они оба это поняли ещё в коридоре квартиры. Джеймс не мог смотреть прямо на этого панка. Не мог смотреть на то, как тот натягивает ботинки и кожаную куртку. Как поправляет пряди волос и вытаскивает цепочку с кулоном из-под футболки. Обмануть себя тем, что это — не прощание? Что через пару часов пацан снова вернётся? Попытаться можно, но нахуя? Чтобы строить фантазии и надеяться на лучшее? Блядь, это не семейная драма со счастливым концом. Тут всё гораздо хуже и жёстче.              — Будешь отвечать на мои звонки и сообщения?              — Ты сам видел, как у меня с этим туго.              — Я должен буду знать, что ты жив.              — Зачем?              — Чтобы не сорваться и не прилететь неожиданно обратно.              — Чёрт, ну в таком случае придётся.              Последние прикосновения — самые опасные. Они с контекстом не уходить и остаться. Положить хуй на договор, на правила, на общество. Машинально начать думать о том, как вырулить из проблем, которые могут возникнуть. Нет. Нельзя. Оттого дыхание становится неравномерное. Глубокое и частое. С объятием — тесным и отчаянным. С руками на спине, сжимающими тело под тканью майки. С пальцами, скользящими по коже, что одаривали поцелуями. Лоб ко лбу — слабый толчок в висок. Поцелуи — не в губы. Не-льзя. В скулу. В линию нижней челюсти. Хватит. На этом — хватит. Холод. Уже ощутимый холод, когда расстояние стало больше. Когда последний глубокий вдох не сбросил обороты сердцебиения. Когда глаза выразили те самые слова, которые наконец прорвались.              — Не пропадай, Джеймс.              — Я постараюсь.              Ложь. Предательство. Месяц вранья себе и друг другу. Дверной щелчок, как оборвавшаяся над головой гильотина. Вот бы действительно рассекла между собой шейные позвонки. Разрубила бы нахуй физическое от мыслительного. Это должно было быть на ненависти до самого конца. На непринятии и отвращении. На усталости от лишнего человека в своём личном пространстве. И не списать же на подобие любовного романа в отпуске заграницей. Временные чувства, прорвавшиеся где-то на курорте от скуки и одиночества. Потому что не так себя ведут, когда хотят оставить и остаться. Не так смотрят, когда боятся потерять. Постель не хранила чужое тепло. Едва сохраняла запах тела и парфюма. Джеймс рухнул на смятую подушку и сжал её пальцами. В голове — не шторм. Предсмертный штиль, который засосёт воронкой корабль на самое дно тёмных вод. На душе — не меньше, чем вакуум, подавляющий то, что ослабляет. В глазах — мороз северных вершин и тьма подземной тюрьмы. Это испытание вывело его на новый уровень. И не дай Бог кому-то теперь посмотреть в его сторону. Он не будет разбираться, кто есть кто.              Первый день в привычном когда-то режиме. Джеймс ненавидел подсчёты времени — это всегда означало, что что-то должно начаться или закончиться. Сидеть на жопе ровно и помечать в календаре прошедшие сутки. Уёбство на уровне средневековья. Он не испытывал фанатичного ажиотажа от сокращения времени. Привык решать всё сразу, на корню. Неделя до прибытия груза? Нихуя — доставим раньше. Нужно проследить за возможной крысой? Вот мышеловка повкуснее — подтолкнём и посмотрим. Вот это было о Джеймсе. О том, кто старался управлять этим самым временем. Не из разряда сохранения часов ради чего-то другого. Не, нахуй надо. Если можно сделать быстрее, то почему бы этим не воспользоваться? Только месяц, проведённый в обществе не выходящего из головы панка, ускорить было невозможным. Как и растянуть дольше. И какой из вариантов был лучше — Чжао не уже не понимал. Потому что в первом случае, возможно, не зародилась бы эта сраная привязанность. Во втором — он бы не смотрел затаившимся волком в лобовое автомобиля, сжимая руль так, что костяшки белели.              Приёмная Босса встретила секретаршей, которая панически с кем-то болтала по телефону. И, судя по тому, как повышался её голос, дело было серьёзным. Похуй. Джеймс всё равно узнает, в чём дело. Если она не сможет решить проблему своим шармом — уже подключат цепного пса. Когда кто-то не хочет по-хорошему, приходится действовать по-плохому. Законы джунглей, блядь. Законы человечества, где выживают только, блядь, сильнейшие, нахуй. Это отвращало. Как и ажурные ебучие двери в кабинет Босса. С позолоченными ручками. Ну, конечно.              — А ты, однако, рано. Я надеялся, что будешь отсыпаться сегодня.              Дверь закрылась с механическим щелчком, и только тогда Чжао позволил себе обернуться. Взглянуть в глаза судьи, что подкинул ему нихуёвый приговор на тридцать один день. Отметил эту лёгкую улыбку в лице напротив. Безучастную к тому, что покрывалось слоем инея глубоко внутри.              — Слышал, тебя зацепили на последней вылазке. Всё в порядке?              — Более чем.              Чем меньше слов — тем меньше эмоций. Он здесь не был за тем, чтобы изливать душу человеку, который был бы только рад этому. Не из-за выявления слабых мест. Вообще нет. А из-за того, что большой папа при обоюдном согласии мог бы Чжао усыновить. И похуй, что возраст уже не для этого.              — Договор выполнен. Месяц прошёл.              — Ах, ты об этом… Да, справился ты очень даже хорошо. Я даже не думал, что мой сын настолько образумится.              — Я здесь не за тем, чтобы слушать похвалу. Договор выполнен. Я напишу отпуск на следующую неделю.              — Кстати, об отпуске…              Щелчок за спиной с напоминанием, что секретарша обожает Джеймса и всегда приносит ему кофе. Даже когда он не просит. Но не в этот раз. Отсутствие стука шпилек о турецкий ковёр. Отсутствие щебетания женского голоса. И эта ехидная улыбка на лице Босса, выжидающе смотрящего прямо на Чжао.              — Боюсь, придётся с ним немного повременить.              — Какого хуя?..              — Извини, Джеймс. Я понимаю, это был договор, но мне нужна ещё одна услуга. Потом, честное слово, хоть два месяца отпуска!..              Дыхание за спиной на расстоянии заставило напрячься. Что ещё за приколы, нахуй? Какое на этот раз поручение выдумал этот взрослый шутник? Джеймс склонил голову в бок — не чтобы смотреть прямо, а только отметить силуэт краем глаз. Мало ли какой уёбок из офиса решил заявиться к ним с псевдоважным отчётом, чтобы похвалиться в глазах работодателя.              — Привет.              — Что, блядь?..              Сердце не знало, что делать — сорваться или остановиться. Наверное, сорваться, потому что остановилось, как раз-таки, дыхание. Джеймс одним лишь взглядом проследил за знакомой фигурой, что своей привычной ленивой походкой обошла его кресло и остановилась по левую руку от создателя проблем их законопослушной столицы.              — Вы издеваетесь?..              — Не совсем, — улыбка мужчины с каждой минутой становилась всё шире и шире. Его явно забавляла реакция правой руки на иной конец их договора. — Тут такое дело… Мы с Мартином пришли к единогласному решению, которое устраивает обоих.              — «Обоих»?              Глаза — как две чёрные дыры, готовые поглотить всё окружающее, со всеми фундаментами и потрохами. Созерцание человека — которого он еле-еле отпустил вчера вечером, о котором он думал всю ночь, из-за которого утром пролил заваренный кофе на ноутбук, — выбило ту собранность и уверенность, с которыми Джеймс вошел в этот кабинет. Он всего лишь собирался обсудить отпуск. Отчитаться за последний месяц работы. И отправиться дальше по делам — а может и на разборки, чтобы выбить ебучую агрессию из тела и головы. Теперь же он медленно переводил взгляд с Босса, вальяжно поднявшегося со своего кресла — сука, ну яблоко от яблони, невооружённым глазом видно, — на панка — улыбающегося коротко, но… с каким-то ебучим азартом в глазах. Как будто спизданул провоцирующую хуйню и ждал теперь ответной реакции, как в начале их знакомства.              — Я уже давно предлагал Мартину влиться в бизнес, но он постоянно был против. Сам понимаешь, молодёжь, дерьмо в голове, — мужчина прошёл к открытому бару, подхватил два бокала и графин. — Он только прилетал, наблюдал что да как. Отказывался и отправлялся обратно к матери, — янтарная жидкость мягким плеском заполнила стеклянные квадраты.              — Не удивительно. Наша система — место опасное. Значит, у него мозги на месте, — отчеканил Джеймс, стараясь больше не смотреть на двухметрового подростка, что мягко присел на край широко стола. Сука, как будто продолжал изводить сознание своими действиями. Конечно, знал, куда давить.              — Это лучше, чем торчать с женщиной, которая оберегает его, как хрустальную вазу, — усмехнулся Босс, и в этом тоне прозвучало всё то, что он планировал с самого начала. Не объяснив ничего своему подчинённому, дабы не разрушить свой план. Блядина. — А ты показал ему наш мир изнутри. Более того, я в курсе, как ты вывел его из перестрелки.              — Я был обязан, — ровно ответил Джеймс и вслед за начальником обхватил свободный бокал пальцами. Зря, потому что отразившееся на свете золото дрогнуло. И недомерок это понял, отметив сдержанность Чжао лёгкой улыбкой.              — Именно поэтому, когда Мартин пришёл ко мне и сказал, что он согласен остаться, я сразу понял, что твоё влияние на него лучше, чем моё собственное, — добродушно и низко рассмеялся мужчина, делая большой глоток. Словно неозвученный тост и точка на своём решении. — Поэтому, мне нужно, чтобы ты и дальше приглядывал за ним…              — «Дальше»?              Глаза наконец поднялись наверх. Бессловесное столкновение. Но всё равно — контакт. Лёгкий наклон головы в бок — вопросительный. Сжатая челюсть в ответ — напряжение и непонимание. Жесты, которыми они научились общаться. Между собой. Без лишних глаз и ушей. Свой бокал отправился обратно на стол. Нет, нахуй этот алкоголь. Станет только хуже.              — Да! Ты же согласен, не так ли? Обучишь его, поднатаскаешь, расскажешь, покажешь, — мужчина говорил это так просто, как будто давал задание сходить за покупками. Конечно, ведь обычно таким занималась секретарша. — Полдела ты уже сделал. Мартин, как минимум, остался. Отличный показатель. Теперь нужно всего лишь его внедрение в систему.              — А что потом? — вопрос резкий, почти не дослушивая до конца. Нахуй детали, Джеймс и так всё понял, без этого разжёвывания. Слова — вдохновившемуся работодателю. Взгляд — пацану, что также беспрерывно смотрел на него в ответ.              — Потом… До этого ещё далеко, потому что меня так просто не убрать, — опасно усмехнулся мужчина и двинулся к выходу из кабинета. — Я подыщу ему квартиру. Со мной он жить точно не захочет. Ещё пару дней перетерпишь его? Если ты заебался за этот месяц, то так и скажи. Сниму ему временные апартаменты.              — Перетерплю…               — Спасибо, Джеймс! Выручаешь в который раз! — на выходе из кабинета перед тем, как скрыться за дверью. — Потом обсудим твой отпуск!..              Тишина не давила. Потому что за окном шумел город, а за дверью — кипел офис. Джеймс наблюдал взглядом за спустившимся со стола пацаном. Следил за тем, как он медленным шагом подошёл к нему, — уверенно, не сводя глаз.              — И ты даже ничего не скажешь? — слова сорвались сами. Раньше их взвешивания на правосудных весах.              — Опоздал на самолёт, — улыбка ненапряженная, как будто речь шла о такси, а не о перелёте на другой континент.              — Ты сейчас серьёзно? — Чжао медленно поднялся с кресла и поравнялся с этой бестией. — И как давно ты знал?              — Отец перед самой посадкой дал окончательный ответ. Конченный уёбок. Тянул до последнего, как будто сам проверял меня.              — Блядь, не дай Бог, вы оба решили поугарать надо мной… Сука, я порешаю вас…              Устало уткнуться лбом в плечо напротив и тяжело выдохнуть. Потому что стянувшееся в груди напряжение глухим грохотом обвалилось куда-то в самый трюм. Это не могло быть правдой. Не должно было быть. Он должен был получить свой законный отпуск. Выйти из кабинета. Дать подзатыльник замечтавшемуся на рабочем месте подчинённому. Выпить отвратительный горький кофе. Закончить смену. Вернуться в пустую квартиру. И снова не спать, вспоминая о том, как длинные пальцы касались его.              Но вспоминать не пришлось. И даже не представлять. Потому что они сами легли на линию челюсти и заставили поднять на себя голову. Взглянуть в глаза — тёмные, знакомые. Родные.              — Я остаюсь, — короткий поцелуй в лоб, как доказательство и обещание.              Благословение, блядь, всевышних, нахуй, да что это такое, почему?! Как это могло произойти?!              — Ты мог рассказать мне, — глаза прикрылись, а тело инстинктивно прильнуло ближе. Пальцы сжались на кожаном воротнике напротив.              — Ты сам говорил не обсуждать мечты, — ощутимая улыбка на виске, кончиком носа в зачёсанные назад волосы.              — Ты правда быстро учишься, — уже собственная короткая усмешка прорвалась наружу, отмечая закономерность слов.              — У меня хороший учитель, — ладонью под челюсть, чтобы наконец отстраниться от этой нежности и посмотреть уже более открыто.              — Мартин?..              Джеймс замер, отмечая, как глаза напротив в секунду окрасились тем самым, что проскакивало в моменты опасности и желания. В моменты, когда не было места для подъёбов и издёвок. Свои руки легли поверх широкой груди, чуть надавливая и сжимая атлас рубашки.              — Ммм?              Дебильная привычка не отвечать словами — а тоном. Голосом. Проявлением заинтересованности. Согласием слушать.              — Поехали домой. Сегодня уже не до работы.              — Поехали.              Но до того, как двинуться к выходу из кабинета — ещё одно убеждение в реальности происходящего. Мягкость ебейших губ. Настойчивость прикосновений. Не погасшее вожделение в каждом прикосновении. Уверенность в том, что прошедший месяц был подготовкой к чему-то больше. Общему. Между ними.              — Надо будет сказать отцу не искать мне квартиру, — шёпотом проговорил Мартин, большим пальцем очерчивая скулу на впалой щеке.              — Уверен? — Джеймс наконец позволил себе расслабленную улыбку. Словно принимая подарок от самой Фортуны.              — Даже если он купит её, я всё равно не съеду от тебя, — уверенный тон и короткий смешок. — Он ещё пожалеет, что решил приставить именно тебя, в качестве воспитателя.              — А сам ты не жалеешь?.. — на мгновение в глазах проскользнул страх услышать не тот ответ. Но в этом нужно было убедиться.              — Нет. Ни одного дня не жалел.              Кофеварка звонко оповестила о приготовленном чёрном месиве, и секретарша радостно выудила из неё фарфоровую чашку. Она уже готова была обойти свой высокий стол, как дверь кабинета медленно открылась. Цепной пёс вышел уверенно, даже не оборачиваясь, — собранный и строгий, — провозглашённый в некоторых кругах общества ассасин. Убийца, действующий из тени и на таран. За ним сразу же следом шёл сын Босса мафии, столичной теневой системы, — притягивающий взгляды, легкомысленный внешне, но таящий в себе больше тайн, чем всемирный океан. Они двинулись из приёмной — слишком близко идя друг к другу, — и секретарше на секунду показалось, что пальцы их рук переплетались. И взгляды их были другими — не такими, как когда по отдельности входили в кабинет сегодня утром.              Странно.       Хотя, постойте…              Накрашенные помадой цвета бургунди губы растянулись в смущённой, но счастливой улыбке. Кажется, дни в офисе станут ещё интереснее.              А забытый кофе так и остался стоять рядом с вытянутым фикусом.