И?

      из-за уродского стеклища в слоев так пять не видно рож невеж: старец-ученый не блещет ни умением в полемику, ни приятным складом лица. страдает от алопеции и весь покрыт морщинами – плешивое старье на последнем издыхании, которому до хрипов и болей в пояснице осталось три, два, один; его вечно неугомонная подручная – собачка на побегушках, пускающая от каждого одобрения слюни себе на подбородок, если так будет удобнее воспринять ее малоумное лицо, – именно что изувеченная излишне напускной красотой. чрезмерно размашистые и по-настоящему нелепо сотворенные стрелки грязной угольной сурьмой подчеркивают вечно бестолковый взгляд двух округленных глазенок, как будто в эту голову за последний век ни одной нормальной мысли так не пришло. она не по годам наивна, а вместе с тем и пуста, и глупа. никудышная помощница, удел которой – носить, приносить, подавать, записывать и улыбаться во все свои тридцать здоровых зубов, а еще в два гнилых – хихикать гадко, скрипуче. уж лучше бы ее вообще не нанимали, какой бы фигуристой ни была. мужикам ведь не все равно. раз-другой за волосы да кубарем на прогнутую кровать.       они – наглухо конченные моралисты, затирающие налево и направо о великих заповедях запертой в храме Сурастаны, но их сами не исполняющие, а она – ебанутая. на этом можно остановиться.       за тем громоздким стеклищем не видно еще и солнца. когда там последний раз встало, никудышно посветило блеклым и эгоистично ушло за горизонт? когда ливень очередную коморку залил? богу дела не должно быть до человеческого: ползают, побираются, скулят – удел слабого и смертного, и он презирал. презирал и себя, ведь религии никогда не создаст. молитв нараспев у него не будет, а кричащих дороговизной храмов – тем более, но будут бесхозные последователи, и уж они под сердцем понесут безымянное чванство своего идола. вместо поклонений сойдет всё то, когда будут смотреть снизу-вверх, а главным чинопочитанием окажется склонение головы над телом чистым. сегодня вырежут диафрагму – божество не будет, не хочет и не должен говорить. завтра – засунут палец в открытую рану и провернут на все сто восемьдесят, пока истертые в труху эмоции не вылезут слезливым ручьем, образовывая загрудинную пустошь. послезавтра – высекут шрам по затылочной печати, лишь бы перекрыть порочный фиолетовый.       доктор, вы окажетесь главным подозреваемым, если вдруг это все – секта с перспективой на законодательную не нормативность. главным спонсором и зачинщиком идеи, что хлипкого вида юнец способен вершить порядок.       у кого-то из ученой коллеги омерзительный голос. проехавшийся мел по старой доске или визги сорванным голосом, потому что родился импотентом – эта падаль роется в комодах коллег, водит женушек в черные таверны, а потом всем за глаза рассказывает, каким же славным вырос. ай! ну молодец! только базарные девки кривятся и ржут тебе, плюются в ноги.       ему мерзко вообще все. помехами рябит, бьется на фрагменты звук, пока не начнет отдавать звонкими волнами в виски: а-о-н-т-о-ч-н-о-с-м-о-ж-е-т? "а" уходит в "о", букву "т" сознание видоизменяет на "с". иногда слова вообще проглатывает – ненасытная бездна, пожирающая сначала не ближние к ней ноги, а голову; смысл половины приходится додумывать самому по мере того, как поганая заторможенность сменяется редким мгновением ясного и дает скудному составу еще активных долей проработать копошение среди группы лиц. лучше червивая вечность была здесь – помогала держаться так же вечно на уровне лучше, чем унылое, но зато поистине честное: "я овощ".       копошение за спиной. на него смотрят, его трогают люди. люди, покрытые нефтяной смолой. жжется. сочится. разлагается. некроз там, где пальцы давили на механизмы и забирались вовнутрь. он открывает глаза и с презрением таращится на то, как недостойные пачкают совершенное, шипя им в искаженные, обугленные священным пламенем лица и неся нелепицу из сумбурных и пестрых стихов – сами ложатся на язык. а лучше – снимите слоями кожу, срежьте скальпелем. что угодно, только бы отпечатки пальцев фантомным воспоминанием последних минут жизни не ложились ощутимее тех, что были в действительности. он не хочет быть грязным. не хочет, чтобы его расценивали не как божество, а как вещь, поддающуюся изменениям по любой прихоти сброда сумасшедших мамкиных достигаторов и не имеющую хотя бы капли того, что есть у каждого носителя сердца за ребрами. уважение. право на личные границы.       когда его откровенно лапают, прикрывая все это в очередной раз пресловутой пальпацией, лезет несформированный ком к глотке. там сплошь вода да лекарственные препараты, из которых вместо лужи под ногами рождается жалкое зрелище. бог выплевывает и выхаркивает несформированные зачатки собственных внутренностей и рвет острыми лопатками фарфор кожи, когда он сгибается пополам. под натяжением встает все пять связующих труб – кислотный фиалковый без движения, пока тело не придет в норму.       бравада ученых – засунуть столько препаратов разом! поистине дебилизм из-за несбыточных амбиций кучки, которая даже салфетки не предложит, чтобы утереть уголки рта от желудочной кислоты. мрази. но, о! это же путь к великому. и он жертвует и собой, и солнечным светом, и целостностью, и неприкасаемостью.       всем.       поголовно всем, блять, что у него было, чтобы кинуть монетку в воздух и рискнуть.       а если не получится? тогда он обколется пропофолом и сляжет на первом лестничном пролет после попыток подняться из подвальных закутков занудного гения. расплывется сознание цветными фигурами, а по голове как кирпичом – бац, и твоим единственным спасением окажется внезапно объявившаяся воля к несносной жизни. если сильно захочется, то выкарабкаешься, а если нет, то подумаешь, мол, смерть пришла. ну, наконец-то. а наконец-то не настанет. замучает вечно плывущим маревом во всех органах чувств.       открываешь глаза – темно. или светло. но никогда не точно: не складываются силуэты, не видно цветов. вот так и думай, что ослеп.       пытаешься прислушаться – непонятный лепет годовалого первенца, которого научили одному-единственному и банальному "мама". что на это ответить? промямлить так же.       пробуешь на вкус – прогорклая слюна. удивительно, что пока еще не в цвет всеми любимых знамен сёгуната.       если вдыхаешь – засыпаешь тут же намертво. страшно, и от этого страха всякий кислород станет высоко концентрированным. пьянство в лучших азах медицины. касаясь воздуха, ложась на марлевые лоскуты, утопая в медицинской стерильности – свинцовый гроб с перьевыми подушками. слишком удобно. только пальцы все равно нащупают свое, будь то галька, песок или горсть грязи. как раз погребальной.        а встать? толком не встанешь. лежа закружит в энергичном вальсе, засунет в центрифугу. ты – не космонавт; хирургический стол провалится под землю, вызывая пустоту в и без того полой брюшной области, а рука в воздухе превратится в культю. лево-право, лево-право. покачиваешь, будучи не оправившимся после тяжелой аварии. тогда и думаешь. спишь. резко дергаешься – рука чешется изнутри вместе с вымышленным тараканом где-то в ней. отмыться от назойливости слишком любопытных умов никак не получится.       может, никогда он богом и не был. может, с ним вообще не считаются. любое касание порождает вьющуюся ленточным червем брезгливость, как будто его облили кучей помойных отходов. вылезть из кожи вон – чудесно! как там от телесного избавляются, приобретая трансцендентность души? они продолжают ржать по-лошадиному и неугомонно, но в мальчишке не было ничего смешного: сокращались мышцы, когда до конечностей еще даже не дотянулись. а как только, так сразу ползут, давят, проверяют, где легче будет разрезать. потом – смещается что-то мягкое в сторону, и изнеможенность делает руки бесполезными; покрытые масляными пятнами плечи опускаются, зная, что никакая вода не спасет. только очередная ударная доза кислоты, чтобы вместе с костями и к чертовой матери.       его тело разворачивают. обычно так делают с конфетной оберткой на застолье.       как сильно человеку до куклы? сколько прав надо нарушить?       создательница, скажи же. не оставляй без ответа.       ты говорила, что божество не гниет.       но они роются внутри, находя только то, что сами положили.       значит, внутри меня всегда было пусто.