Жрица любви с сюрпризом

      Первое апреля. День, который официально разрешает творить всякую сумасшедшую бесовщину, абсолютно не краснея. День заливистого смеха, дурацких приколов и тотального мракобесия, жертвами которого сегодня станут трое ни в чем не повинных друзей Чон Чонгука. И, судя по зловещему блеску в глазах заводных парней напротив, сам Чонгук тоже скоро станет чьей-то жертвой. Задушевная компашка в лице Хосока, Юнги и Чимина, подстрекаемая Чоном и его на ровном месте не сидящей задницей, решила отметить этот «прекрасный» (считай: «невыносимый») день челленджем, ака «испытанием на прочность духа и нервов», который прилетел к ним прямиком из недр иностранных соцсетей и упал аккурат в потные нетерпеливые ладошки. Суть челленджа была проста, как валенок, и гениальна, как план мирового господства масонов: эта злачная четверка товарищей должна была настрочить по три записочки с каждого с заданиями разной степени ебанутости. Варианты предлагались от изящных («намазать руку гуталином и влепить шлепок по ляжке друга, оставив там смачный черный отпечаток») до физиологичных («излить отходы газовой жизнедеятельности рядом с предметом обожания», проще говоря — пукнуть под носом у кореша). Записочки сворачивались в трубочки и вкладывались в печеньки, которые любезно (и с садистской улыбкой) испек собственноручно повернутый на готовке Мин Юнги. Дальше схема была понятна даже дураку: печеньки поглощались с чаёчком наперевес и с удовлетворенным чавканьем, а «начинка» оставалась тому, кому посчастливилось достать этот «волчий билет» в мире приколов. Отмазаться нельзя. Зассал — получи анальное наказание. В буквальном смысле этого слова: проигравшему пришлось бы наматывать ровно десять километров на велике по лесной дорожке в мелкой щебенке и ямах, рискуя целостностью своей жопы, потому что ребята решили, что никакой поцелуйчик в щечку или щелбан не собьют цену контента.       И вот, сидя супротив друг друга, Чимин нервно теребил край футболки, косясь на Хосока, который с прищуром закоренелого маньячелы следил, чтобы ни один любопытный нос раньше времени не притронулся своими ручками к судьбоносным печеньям. Юнги же готовил свой фирменный чай на мандариновых шкурках, а сам Чонгук с деланным спокойствием гипнотизировал взглядом тарелку со сдобой, молясь всем известным Богам, чтобы ему не попался фантик с участием открытого огня и собственного паха. Но лучше бы, сука, попался именно он, как позднее и выяснилось.       Десятью минутами позднее. — Так-с… подкатить к уборщице, семидесятилетней тетушке Инче, с предложением разделить ложе в комнате моего общежития, — зачитал Хосок, брезгливо держа бумажку двумя пальцами, будто она была замарана в чём-то очень нелицеприятном. Он наигранно сморщил нос, поджав губы, — Отлично. Я как раз люблю постарше. У неё, кстати, вставная челюсть или своя? Спрошу при встрече, чтобы уж точно знать, что зубные протезы в стакане на тумбочке не будут лязгать по ночам. — Хос, это не «постарше», — встрял Юнги, даже не поднимая головы от своего ещё свёрнутого фантика, — Это попахивает мезозойской эрой и первобытными людьми. Она, наверное, ещё помнит, как динозавры последний раз гадили на этом континенте. — Завидуй молча, — отмахнулся Хосок, наверняка, уже прикидывая в голове, как же подкатить к неприступной старушке. Помнится, Инче в разговоре с одной из преподавательниц упоминала о том, что хотела бы прикупить Магний Б6 и Валерьяну. Хос как раз в это время проходил мимо них, и краем уха приметил данную инфу. Что ж…вместо цветов и конфет, будет «букетик» из набора витаминов. Юнги тем временем, не выдержал, и развернул свою бумажку, мгновенно вытянувшись лицом в идеальный овал в ту самую секунду, когда глаза пробежали по корявым буквам. — Хмммм… бля-я-ать… — вскрикнул он, почесывая затылок, — Посмотреть порно с Май Литл Пони… в общественном транспорте… Повисла пауза. Чимин поперхнулся воздухом, покраснев до состояния рака. Хосок распростер глаза до масштаба пятикопеечных монет, а Чонгук, до этого молча наблюдавший за происходящим, как сытый удав, издал звук, похожий на помесь всхлипа и зарождающегося истерического смеха. — У меня как раз есть очень хороший психиатр в знакомых… После «милых поняшек» он тебе точно понадобится, — давясь попытками сдержать бесконтрольный позыв к гоготу, идущий из самого центра живота, сказал Чонгук. — А такое вообще есть? — Юнги с видом исследователя, готового шагнуть в бездну, потянулся за смартфоном. Пальцы уже забегали по экрану, ныряя в пучины черно-оранжевого сайта, куда нормальные люди заходят только глубокой ночью с выключенным звуком, — Научный интерес, чисто ради эксперимента, — пробормотал, чувствуя, как где-то в глубине души умирает последний кусочек его достоинства. — Пока ты там рыскаешь в поисках экзотики, пожалуй, зачитаю свою, — Чимин картинно откашлялся, поправил воображаемый галстук и развернул фантик. По мере прочтения его глаза увеличивались в троекратно, вбирая в себя весь ужас мироздания, а челюсть стремилась упасть вниз, аккурат в мандариновый чай Мина. — Одеться… — голос Пака дал дёру в верхней ноте, — …в женское эротическое белье. С кружевами. И в приватной атмосфере… показаться… в нём… человеку справа. Последние слова Чимин выдавил из себя с такой интонацией, будто зачитывал смертный приговор самому себе. На долю промежутка времени в комнату вошло полное безмолвие, которое украшало только заунывное бормотанием Юнги, ушедшего с головой в исследование пони-контента: — Бедные Пинки Пай и Флаттершай… О, Господи… там ещё и Рейнбоу Дэш? Да вы издеваетесь… Пак медленно, с механическим скрипом несуществующих шестеренок позвонков, повернул голову направо. Человеком с той стороны, с которым ему предстояла «приватная демонстрация кружевных достоинств», оказался именно Мин. Тот самый Мин, который в настоящем времени с открытым ртом листал сайт для взрослых с мультяшными пони, с которыми творят «всякое разное». Чимин сидел и с беспомощностью осознавал ровно две вещи. Первое: его ждет дефиле в женских трусиках, которые, дай Бог, прикроют хотя бы яйца. Второе: зрителем этого венецианского бала станет человек, который только что навсегда убил свою психику запросом «My Little Pony porn video». — Юнги-щи, — осипшим хрипением позвал Пак, приставив ко лбу тыльную сторону ладони. — А? — Мин оторвался от экрана, где на превью красовалась розовая грива. — Ты не хочешь… ну… сделать вид, что ты не справа? Юнги моргнул, оценил расстояние между ними, потом посмотрел на Чимина, потом снова на телефон. — Знаешь, после розовых пони с большими глазами, которые делают всякие непотребства во всех возможных позах, твои кружевные трусы и вывалившиеся яйца меня уже не сломают. Так что погнали, красава. Хосок, наблюдавший за этой драмой с видом кота из «Шрека», сложил губы трубочкой и присвистнул: — Атмосфера накаляется быстрее, чем член у Юнги при виде единорогов. Чимин, раздевайся, чего тянуть? — Куда? — Пак уже привстал с места, готовый рвануть в ближайший секс-шоп за эротическим бельём, но Мин ловко цапнул его за запястье, пресекая любые телодвижения, — Мы ещё не глянули на задание Чонгука. Сначала он, а потом бельё. Я хочу видеть полную картину пиздеца, прежде чем ты начнешь тыкаться мне членом в стрингах в лицо. — Поддерживаю, — Хосок откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу, — К тому же, мне надо набраться храбрости перед тетушкой Инче. Может, Чонгук меня вдохновит.       — Так уж и быть, — сам немногословный в этот вечер Чон, словно давно ждавший своего выхода на арену позора, выдержал паузу, достойную Оскара, и торжественно, будто вскрывал конверт с именем победителя «Грэмми», развернул бумажку, — Пока Чим за новеньким комплектом не убежал, зачитаю своё задание… Он прокашлялся и проехался зрачками глаз по злополучной записке. На лице парня, как на холсте, отразились все эмоции, а их были вагон и одна маленькая тележка. Сначала накатило непонимание, заставив очи распахнуться в ширь, потом лёгкое удивление, а следом — нервная, широкая лыба человека, который только что осознал, что ему выпала единственная пуля из револьвера, как в русской рулетке. — О-о-о, ну нихера себе, — воскликнул Чонгук, постукивая пальцем по бумажке, как будто желая стряхнуть с нее буквы и предложения. — Читай давай, не томи! — Чимин от нетерпения пританцовывал на месте, забыв про своё желание сбежать. Чон выпрямился в широченных плечах, расправил свою футболку и с театральным надрывом зачитал: — Надеть парик… мини-юбку… чулки… укороченный топ, чокер… и отправиться в таком виде на трассу. Голосовать. Тишина. Три пары глаз уставились на Чонгука, даже не дыша. Потом, через минуту, Хосок решил добавить какого-то звука в их атмосферу и издал стон, похожий на вопль енота, которому наступили на хвост. — Чего?! — Чего слышал, — Чонгук пожал плечами, как будто такие задания он получает стабильно каждый четверг, — Парик, юбка, чулки, топ, чокер. Трасса. Голосовать. Звание жрицы любви так и просится на язык, — цокнул, — У меня вопрос, кто, блять, из вас придумал это задание? — Ты же знаешь, мы договорились, что не будем раскрывать составителей записок. Так интереснее и безопаснее для всех нас, — Пак осел снова на стул, подперев рукой подбородок, — Мало ли ты вздумаешь мстить? Вон, какая махина выросла, — тыкнул пальцем прямо на Чона, — Шкаф-купе два на два метра. — Предусмотрительно. Только я все равно узнаю, кто из вас мне так подосрал, — Чонгук обвел глазами-щелочками всю компашку друзей, — И мстя моя будет страшна! — оттопырил указательный палец и возвел его к небу. — Ты хочешь сказать, — Юнги, вышедший из своего мира эро-поняшек, медленно отложил телефон с мультяшными животными, понимая, что сейчас начнётся шоу века, — …что тебе нужно надеть столь нескромный прикид и встать у обочины, изображая ночную бабочку? — Ну, вообще-то, ради приличия, стоит отметить, что в задании не сказано «изображая», — Чон задумчиво почесал подбородок, — Просто надеть и голосовать. Остальное водители сами додумают. Чимин истерично хихикнул, прикрывая рот ладошкой. — Господи, представляю лицо какого-нибудь дальнобойщика, который тормозит, думая, что подцепил мадмуазель, а там… — А там я, — Чонгук гордо нахорохорившись, поддался грудью вперед, — С идеальным макияжем, между прочим. Чим, у тебя тональник есть? Мне нужен тональник. И тени. И блеск для губ. Хочу сиять. Юнги схватился за сердце, закинув голову вверх и взмолившись глазами к потолку. — Ты серьёзно собрался это делать? — А ты собрался смотреть порно с пони в автобусе, — парировал Чонгук, — Мы тут все в одной лодке. Просто моя лодка поплывёт по трассе на каблуках. Хосок уже не сдерживался — он ржал в голосину, утирая слёзы. — Чонгук-а, умоляю, дай мне это снять! Я должен запечатлеть момент, когда ты ловишь фуру в чулках. Это искусство! — Снимай, — великодушно разрешил Чон, взмахивая рукой, мол «делай, шо хош», — Но учти: если меня загребут за занятие проституцией, адвоката оплачиваешь ты. — Идёт, — Хосок протянул руку для рукопожатия, скрепляя устный договор. — Стопэ, — Чимин вдруг резко выставил ладонь вперед, прерывая обмен жестами, — А если тебя правда кто-то подберёт? И повезёт куда-нибудь? В лес, например? Повисла тишина. Чонгук ошалело моргнул, сглатывая. — Блять. — Вот тебе и «блять», — Юнги согласно кивнул, взявшись за кружку чая и испив с него маленький глоток напитка, — Трасса — место опасное. Особенно для девушек в мини-юбках. — Во-первых, я не девушка, — Чон загнул палец, перечисляя все доводы, — Во-вторых, я чёрный пояс по тхэквондо. Если какой-то извращенец попробует что-то со мной сотворить — он уедет на своей фуре в сторону заката с моим носком в заднице. — Оптимистично, — хмыкнул Мин, принимая эти железобетонные данные для анализа. — А в-третьих, — Чонгук мечтательно закатил глаза, — …представьте лица водителей, когда «она» заговорит басом и спросит, не найдётся ли у них сигаретки. Чимин схватился за свой живот, еле сдерживая внутри смеховую волну. — Я сейчас описаюсь. Серьёзно. Ребята, я описаюсь прямо тут. — Главное не на кружевное бельё, которое я тебе, так уж и быть, закажу, чтобы ты лишний раз не напрягал свою задницу походами куда-то, — ласково посоветовал Юнги, снова хватаясь за телефон, — Кстати, какой размер? — А? — Чимина как бабка отшептала от ржача после такого провокационного вопроса со стороны друга. — Бельё. Какой размер мне заказывать? — Мин уже открыл сайт с эротишными экземплярами, переключившись с пони на более актуальную тему, — По цветам что больше предпочитаешь: классику или что-то более экстремальное? Не против ядрённо-оранжевого в стиле мандарина? — Я… я не… — Пак покраснел до корней волос, чуть ли не начав хныкать от смущения. — Не стесняйся, красава, — Хосок хлопнул Чимина в состоянии овоща по плечу, как бы подбадривая товарища, — Ты сегодня наша королева кружевных труселей, а Юнги лидер пони-движения. — А я принцесса трассы, — Чонгук пока все бурно участвовали в дискуссии о трусах, взволнованно листал на телефоне фото париков, — Блонд или всё-таки жгучая черновласая красотка? Что мне пойдет больше? — Блонд — это слишком вызывающе да и как-то банально, — авторитетно заявил Юнги, не отрываясь от просмотра вариантов разного рода стрингов с бантиками, — Бери черный. — Идет, — Чон сделал пометку в телефоне, — Чим, дымчатый макияж мне сможешь организовать? Хочу смоки айс, чтобы водители тормозили от одного моего взгляда. — Смогу, куда денусь, — обречённо выдохнул Чимин, поглаживая свои виски, которые болели от переизбытка новых забот, — И помада есть. Красная. И парикмахерская расчёска. И вообще весь мой косметический арсенал теперь в твоём распоряжении. Мы все тут опозоримся сегодня, да? — Не опозоримся, — утешил его Мин, погладив по макушке, — Мы прославимся. Если выживем, конечно.

***

      Глубокий вечер того же дня. Солнце уже час как рухнуло за горизонт, оставив после себя лишь багровую полоску заката, которая медленно таяла за тёмными верхушками леса. Где-то вдалеке шумела трасса, но здесь, на самом длинном и безлюдном отрезке дороги Сеула, было тихо, как в склепе. Вокруг — только поля пшеницы, темные силуэты деревьев и редкие фары машин, мелькающие раз в полчаса. У обочины, на фоне указателя с названием неизвестной деревни, стояли двое. Первый — Пак Чимин. В руке у него болтался пакет с пустыми банками из-под энергетика (нервы требовали сахара и таурина), а в глазах застыло выражение человека, который только что осознал, что его жизнь никогда не будет прежней. Как и требовало задание, он показал все свои прелести другу — Юнги, пощеголяв в красном пеньюаре и черных стрингах с рюшками перед его лицом, после чего любитель мандаринов признался в том, что встало у него на мужика в первый раз в жизни, и что, возможно, он гей. Сам же Юнги, которому пришлось лицезреть восемнадцать плюс контент в салоне общественного автобуса — отправился на три дня в кутузку за нарушения норм правопорядка. Какая-то бабка увидела столь порочный акт попрания над образом милых поняш и сдала Мина дядечкам полицейским, которые, надеясь на премию, за милую душу приняли паренька в тюремные хоромы.       Второй же кто стоял с Чимином…точнее «вторая». Девушка в черном парике ровно до поясницы, с идеальными тёмными дымчатыми тенями на глазах, алыми губами, цвета воронова крыла чокером на лебединой шее и в обтягивающем топе, который едва прикрывал рельефный пресс. Мини-юбка на ней сидела настолько вызывающе коротко, что даже Паку стало стыдно, а чулки с поясом довершали образ, от которого у любого дальнобойщика должны были случиться либо инфаркт, либо оргазм, либо всё сразу. Хосок бы ручонки свои потирал в предвкушении контента, который мог бы получится в данном образе, но, увы, и ах, старушка Инче оказалась строптивой бабкой и на предложение Хоса «разделить ложе» ответила ёмко: отхлестала бедного парня первым попавшимся под руку предметом, а именно половой тряпкой. И никакие витамины в качестве подарка не смогли усмирить бурю негодования у ни в чем не повинной бабульки. Побои оказались весьма неприятными, поэтому Хосок был вынужден вместо наблюдения за принцессой трассы в лице Чона, отсыпаться у себя в общаге, перемазанным лечебными мазями.       Чонгук поправил парик, зачесывая всю длину прямых волос назад, одернул топ, который норовился показать всему честному свету его мужские сосочки, и широко улыбнулся — той самой улыбкой, от которой обычно таяли сердца студентов и студенток в универе, но сейчас от которой у Чимина похолодело в заднице. Мимо пронеслась одинокая фура с черными стеклами-глазами, стреляя фарами дальнего следования. Чон выпрямился во весь свой стан, поддался вперед грудной клеткой и, когда фура почти скрылась за поворотом, выдал настолько пронзительное: — Привет, я Чон Чонён! Не подбросишь до города такую красавицу, как я? — что в ближайшем лесу испуганно захлопали крыльями проснувшиеся птицы. Фуравод даже не притормозил. Наоборот — будто газанул, услышав в меру звонкое предложение, и растворился в темноте, подальше от неизвестных девушек у трассы. Чонгук проводил транспортное средство разочарованным взглядом, который, в прочем, быстро сменился закатыванием глаз до белых белков в эмоции, мол «ну, и многое потерял, паскуда». Резко повернувшись к Чимину, голос черновласой нимфетки просел на октаву, полторы, а то и две, становясь басовитым: — Или мне с ноги зарядить тебе по ебалу? — Чего?! — Чимин подпрыгнул на месте, выпучив глаза в шары и выронив пакет из рук, — За что?! — А хер его знает, — Чонгук пожал плечами, отчего топ снова задрался вверх, обнажая идеальные кубики пресса, — В задании не уточняли интонацию общения с дальнобойщиками. Решил, что надо быть вариативным. С одной стороны ласковая ночная бабочка, с другой агрессивная. Рыночная ниша, понимаешь? — Я нихера не понимаю, — честно признался Чимин, становясь на корточки и поднимая побитые баночки, — Я вообще перестал понимать этот мир часа три назад, когда у Юнги на меня встал член, и ты первый раз надел чулки, спросив, не великовата ли у тебя задница для такой юбки. — И что скажешь? — Чонгук кокетливо повернулся, вильнув бедрами и демонстрируя вышеупомянутую часть тела, — Задница нормас? — Дэмн… — выдохнул Чимин, завороженно пялясь на чресла друга, а в его голосе появились нотки, которых он сам испугался, поэтому он три раза по всем канонам перекрестился от греха подальше, — Чонгук, братан… из тебя такая красотка получилась… Я чувствую… Он по-актерски прижал обе ладони к груди, прямо к сердцу, и закатил глаза, изображая внутреннюю борьбу. — Я чувствую, что становлюсь бисексуалом. Голубею по стопам Юнги. Чонгук на минутку оцепенел, обдумывая вновь поступившую информацию, после чего расплылся в удовлетворенной улыбке. — То есть, — голос снова взлетел до нежного фальцета, — …ты хочешь сказать, что я настолько хорош, что готов ради меня пересмотреть свою ориентацию? — Я хочу сказать, — Пак встал на ноги и подошёл поближе, нацепив на мину всю серьезность мира, а затем поправил сползающую бретельку топа на плече Чона, — …что если какая-нибудь фура тебя не подберёт, я, наверное, сам вызову такси и отвезу тебя домой. Потому что оставлять такое сокровище на трассе — преступление против человечества. — Охренеть, — Чонгук моргнул накладными ресницами, резко похлопывая веками, — Я добился успеха. Я соблазнил своего друга. — Ты меня не соблазнил, свят, свят, свят, — отступил Пак на два шага назад, тараторя как мантру эти слова, — Ты меня напугал. Это разные вещи. — Одинаковые, — отмахнулся Чон, сделав плавный жест рукой в сторону и цокнув языком, — Главное — реакция. Кстати, как помада? Не размазалась? Чимин всмотрелся в чётко очерченные губы, а затем осуждающе поджал свои уста к носу, уязвленно закатив глаза. — Между прочим, помаду наносил не абы кто, а я собственной персоной, поэтому ты вообще не должен задавать таких вопросов. Ты должен ловить тачки. — А их нет, — Чонгук притопнул ножкой в чулке, картинно разводя руками в стороны, — Полчаса стоим — ноль внимания. — Может, потому что ты орёшь «заряжу по ебалу»? — предположил Пак, сузив губы в трубочку, а затем достав из пакета новую баночку энергетика со вкусом, как любит говорить Хосок, «фейхуи». — Это стратегия! — возразил Чон, почесав свой пах, из-за чего юбка на нем поползла вверх, и он впопыхах ее стянул вниз, — Сначала милота, потом доминирование. Чтобы водитель знал: если что — я не только сексуальная «девушка», но и опасная. — Ты идиот, — констатировал Чимин, но с таким оттенком теплоты в голосе, что это звучало как комплимент. — Я принцесса трассы, — заметил Чонгук, поправляя чулок, — А потом уже всё остальное.       Вдалеке снова показалась очередная немногочисленная фура цвета спелой клубники. Чон мгновенно собрался, распрямившись в струнку, выпятил грудь (что при его физической форме было сделать несложно, и в этом топе данная часть тела выглядела особенно внушительно), поправил юбку, которая за время ожидания успела задраться до критической отметки «чуть выше, чем совесть», и приготовился к новому вокальному подвигу. — Так… какая-то красная фура ползёт к нам, вот удача! — парень в девичьем одеянии аж подпрыгнул на месте, отчего черные пряди парика живописно взметнулись в воздух, — Чимин, ну-ка, прячься давай за тем деревом. Только не забудь врубить камеру и запечатлеть номер транспортного средства на всякий. — Обязательно, — Пак показал большой палец вверх, но в глазах его читалась искренняя тревога за задницу другана, — Если тебя спиздят — я вовек себе этого не прощу, братан. — Меня не спиздят, — самоуверенно хмыкнул Чонгук, поправляя лямку топа, которая предательски сползала уже в двадцатый раз за вечер, — Я сам кого хочешь спизжу. В смысле — напугаю. В смысле… блять, иди уже прячься. На этом Пак, легонько кивнув, на носочках, стараясь не хрустеть ветками, короткой пробежкой миновал небольшую цветочную рощицу (которая в темноте оказалась просто кучей бурьяна) и спрятался за большим валуном, достав телефон наизготовку. Объектив был наведён точно на место событий, в 4К HD разрешении ожидая будущего пиздеца. Пальцы слегка дрожали — то ли от холода, то ли от шести энергетиков подряд, то ли от предвкушения эпичного провала. А Чон тем временем, оставшись в гордом одиночестве на обочине, тихим: «кхм» откашлял свой баритон, готовя голос к максимально трепетному, прямо-таки медовому фальцету. Он прокрутил в голове все увиденные за жизнь дорамы, где героини просили подвезти их до города, и мысленно взывал ко всем знакомым Богам, чтобы голос не сорвался на хриплый бас в самый ответственный момент.       Огромное транспортное средство — красная фура с внушительной мордой, сверкающей хромированной решёткой радиатора, — приблизилось вплотную к тому месту, где стояла вся такая роковая красотка с сюрпризом в трусах «Чонён». Колёса были выше пояса «девушки» ровно в два раза, а двигатель рычал так, что, казалось, вибрировала сама твердь земная в небольших сейсмических толчках, и фары слепили глаза, рисуя на асфальте длинные световые коридоры. Чонгук, точнее Чонён, храбро приняла решение слегонца так выйти за обочину — благо машин на встречке не виделось — и начать отчаянно махать рукой, при этом виляя бёдрами в такт собственному воображению. Юбка, естественно, задралась снова к самым райским кущам, обнажая кромку красных стрингов, которые «девушка» напялила на себя эксперимента ради. Рука уже привыкла все отдергивать вниз, поэтому механически резвым движением, прикрыла то, что должно быть скрыто от глаз посторонних. — Ну же, остановитесь, мистер! — пропела «девушка» чарующим говором, в котором угадывалось всё: и надежда, и отчаяние, и лёгкая паника, и где-то на заднем плане басовитая хрипотца, которую Чонгук безуспешно пытался задавить писком. Если к водителям вдруг нагрянет сомнение по поводу половой принадлежности Чонён, то она скажет, что переболела недавно ангиной. Фура сбавила ход. Мотор заворчал, переходя на низкие обороты, и махина, с долгим тормозным сопротивлением, остановилась метрах в пяти от Чона, поднимая клубы придорожной пыли, которая осела на чулках и заставила «девушку» закашляться. Чимин за камнем вжался в землю, буквально принимая в рот поросший бурьян, попутно снимая происходящее на телефон с настолько истерично довольным таблом, что становилось страшно за целостность его лица, ведь оно могло в любой момент треснуть от смеха. В это время из кабины фуры донёсся приглушенный щелчок опускающегося стекла. Потом — железный лязг зажигалки, за которым по пятам последовал зажёгшийся огонёк сигареты, на мгновение высветивший усталое, но всё ещё привлекательное моложавое лицо, на которое тайной маской падала темень ночи.       — Ты что тут делаешь в такое позднее время? — пророкотал бархатный баритон, от которого у Чонгука-Чонён по спине пробежали не просто мурашки, а целые табуны игольчатых ёжиков, усиленных чулками и осознанием собственной уязвимости в мини-юбке, — Понимаешь, с такой хрупкой девушкой, как ты, могут плохо обойтись в столь неблагоприятном месте. «Хрупкая девушка», — мысленно хмыкнул Чонгук, вспоминая, как утром таскал штангу в спортзале, которая была равна весу трех колес этой фуры. Но вслух, естественно, ничего такого не сказал. Вместо этого он максимально женственно похлопал накладными ресницами, отчего те едва не отклеились, и пискнул: — Я… я свой автобус проспала просто… — Чон на ходу сочинял свой фанфик, пытаясь придать голосу нужную интонацию. Получалось, как у чемодана без ручек: вроде и солидно, а вроде и попахивает жопой, причём немытой, — Вот и искала, кто меня сможет подвезти… — Хм… — человек в кабине задумчиво затянулся, извергая с уст белесый дым, а огонёк снова выцепил из темной дымки часть силуэта водителя. Глаза, Чонгук успел заметить, были цепкие, внимательные, анализирующие каждое телодвижение. И смотрели они… смотрели они почему-то чуть ниже лица. На топ. На пресс. На всё, что топ и юбка не скрывали. — Деньги какие-нибудь есть? — спросил мужчина после паузы, делая очередной напас, — Вряд ли в наше время тебя подвезут бесплатно. Бензин, понимаешь, нынче дорогой. Чонгук вдумался на долю промежутка секунды как же ответить на поставленный вопрос. Денег у него, разумеется, не было — он же не собирался реально никуда ехать, только изобразить ночную бабочку для челленджа. Но признаваться в этом было нельзя, поэтому по наитию он сказал то, что первым пришло в черепную коробку. — Нет… — стыдливо проговорил, старательно отводя взгляд, как делают героини дорам, когда им неловко, — Я надеялась, что как-нибудь другим способом смогу расплатиться… Сука, а более двусмысленный вариант ответа вообще существовал ли, чем этот? Слова так и осели в воздухе душным потоком букв, заставляя Чимина в дальнем закутке схватиться за лицо в жесте фейспалма. «Другим способом». «Расплатиться». Чон в фантазиях дал себе пощёчину да такую, что пальцы на щеке будут оставаться красным отпечатком позора, как минимум пару недель. Пак за камнем жмурился, ловя все оттенки «испанского стыда» и беззвучно шептал в камеру: «Он это не серьёзно, он это не серьёзно, господи, пожалуйста, скажи, что он это не серьёзно…»       Водитель фуры, казалось, врос всем естеством в сидение, замолчав неодушевленным камнем, ибо такую прямолинейность он, наверняка, видывал в своей жизни впервые. Мужчина медленно, крайне медленно, как под пущей морской, опустил сигарету, стряхнул пепел на дорогу, который осел на той серым прахом, и снова уставился на «хрупкую девушку». — Другим… способом? — переспросил он так, как будто его не на шутку шокировал данный языковой выверт со стороны нимфетки. — Я имела ввиду работу! — выпалила Чонён, переходя на свой обычный бас от испуга, но быстро спохватилась и снова взвизгнула: — То есть… ну… работа… я ну…могла бы… могла бы… помочь с чем-нибудь…ну… вашу приборную панель потереть или коробку передач там… «Девушка» неловко замахала руками, пытаясь изобразить процесс протирки возвратно-поступательными движениями вверх-вниз, отчего топ окончательно сдал позиции и задрался до неприличия, обнажив пресс во всей красе. — Блять, так трут отнюдь не приборную панель, а кое-что более живое и упругое! — фыркнул в своём логове Пак, приблизив фокус камеры к ручкам друга. Водитель моргнул. Посмотрел на умелые ладошки. Потом на лицо. Потом на пресс. — Ладно, садись давай, — коротко бросил мужчина, выпустив из рук сигаретку, и в кабине сразу же щёлкнул замок открывающейся пассажирской дверцы. — Спасибо большое! — Чонгук отвесил такой глубокий благодарственный поклон, что юбка, и без того не отличавшаяся скромностью, задралась до уровня поясницы, явив миру кружевную резинку чулок и полосу голой кожи выше неё, которую украшала ниточка тех самых красных стрингов. Чимин в своей обители из камня и травки-муравки беззвучно согнулся пополам, зажимая рот обеими ладонями, чтобы не расхохотаться в голос. Камера в его руках ходила ходуном, снимая то задравшуюся юбку, то лицо водителя, которое пока ещё было скрыто тенью. На этом историческом моменте «Чонён» — она же Чонгук, она же, мать его, жрица любви с сюрпризом в черном парике — гордо выпрямилась и направилась к пассажирской двери.       Подойдя вплотную, она ухватилась за ручку и…слегонца так впала в анабиоз. Дверь фуры — штука очень увесистая и тяжелая. Очень тяжёлая, как небесный свод на плечах Атланта. Металлическая. А Чон сейчас играл роль «хрупкой девушки», которая автобус проспала и денег на проезд не имеет. — Чёрт, — прошептал он одними губами, покосившись в сторону камня, за которым, как он знал, сейчас умирал от смеха Чимин. Натужным, прямо-таки театральным движением, изображая неимоверные усилия, чуть ли не выжимая из себя потовые росинки, Чонгук потянул дверь на себя. Мышцы его идеальных рук вздулись, но, к счастью для образа, водитель этого не видел — он копался в бардачке. Дверь поддалась, и «девушка», крякнув про себя что-то нечленораздельное, полезла внутрь.       Забраться в кабину фуры в мини-юбке и чулках — это отдельный вид искусства, которым Чон, как выяснилось, не владел совершенно. Сначала возвысился к подбородку топ, потом чулок зацепился за порог, потом парик съехал набок, и всё это сопровождалось звуками, которые ну никак не вязались с образом нежной девушки. Но, благо завершилось всё успехом, член не выпал с кружевных трусов, а сосок не покинул пределы верха. Чонгук деловито плюхнулся на пассажирское сиденье, тяжело выдохнул, переведя дух и распрямил парик, элегантным движением руки заправив выбившуюся волосинку за ухо. Потом повернул симпатичную головушку аккурат к водителю, чтобы поблагодарить уже изнутри, и… И не смог сказать ни слова. Рядом с ним сидел не задроченный жизнью мужик с сигаретой, который кроме баранки и дороги света белого не видит, днями и ночами елозя сальными руками по путеводному механизму транспортного средства в лице руля. Рядом с ним сидело нечто совершенно иное. Мужчина — теперь Чонгук видел его чётко в свете приборной панели — был даже моложе, чем тот предполагал изначально, хвастаясь идеальной медовой кожей лика, на подбородке которого мелкими колосками пробивалась сегодняшняя щетина. Карие глаза, такие тёмные, что казались почти чёрными, смотрели на него с лёгким подозрительным прищуром. Густые волосы, обагрённые спреем-солью в мокром эффекте, небрежно падали на лоб — специально или случайно, но выглядело это так, будто сошло с обложки журнала. Отдельное внимание приковали пухлые губы, которые у некоторых вызвали бы мысли о пластике, но здесь, на этом лице, смотрелись абсолютно органично. И эта белая футболка. Обычная белая футболка, которая сидела на мужчине так, что можно было по линиям и бугоркам, пробивающимся через нее учить анатомию. Короткие рукава не скрывали предплечий, на которых проступали вены — те самые, на которые в эти ваших всяких интернетах дрочат томными ночами, желая, чтобы данная часть тела чуток их придушила. — Замёрзла? — спросил обеспокоенно мужчина не прокуренным баритоном, а бархатным, глубоким, с лёгкой хрипотцой, выводя Чонгука из ступора, — Можешь куртку взять, сзади лежит. Чон моргнул. Потом ещё раз. Потом в третий, проверяя, не галлюцинация ли это. За камнем Чимин, наблюдавший за этой сценой через объектив камеры, перестал смеяться. Он в шоковом состоянии, прикрывал раскрывшийся роток рукою, глядя на экран телефона, где чётко было видно лицо водителя. — Это… это чё за… — прошептал он, не веря своим глазам, — Это чё за красавчик?! Чонгук, ты там это… ты там держись, братан… или не держись, я хрен знает…       В кабину тем временем заползло неловкое молчание. Чон, обладатель чёрного пояса по тхэквондо, человек, который мог одним ударом отправить противника в нокаут, вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным. И дело было далеко не в юбке. Дело было в том, что это воплощение рекламы нижнего белья для мужчин смотрело на него так, что хотелось спросить: «А вы, собственно, кто и почему так сексуально выглядите? Вы поднимаете мне эрекцию, а я, между прочим, в юбке. Не усложняйте «девушке» жизнь стояком.» — Спасибо, — наконец породил из себя Чонгук максимально писклявым голосом, на который только был способен, — Я… мне не холодно. — Ну смотри, — водитель лучезарно улыбнулся во все тридцать два зуба, и от этой улыбки у Чона что-то ёкнуло в груди. Нехорошо так ёкнуло. Опасно, — Далеко тебе? — В… в Сеул, — ответил тот, судорожно соображая, какого чёрта он вообще влез в эту кабину, если, блять, у него выпало задание просто «поголосовать» в женском прикиде на трассе. — Мне туда же, — кивнул сам себе водитель, заводя мотор. Фура тяжело вздрогнула и медленно разогнавшись с тяжелым пуском, полетела по дороге, — Повезло тебе, «хрупкая девушка». Кстати, меня Ким Тэхён зовут. А тебя? — перевел мимолетно взор с дороги на Чонгука-Чонён. Чон открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Чон… — начал было он басом, потом поперхнулся, погладив себя по середине грудной клетки ладонью, и выдал нежным лепетом: — Чон Чонён. Меня Чонён зовут. — Красивое имя, — поджал в дружелюбной манере свои глаза Ким, — Редкое.       В это время Чимин медленно сполз по валуну вниз, не переставая снимать хоть на минуту, удалявшуюся в ночи фуру. — Писец, — прошептал он в камеру для будущей журналисткой хроники, — Это писец, ребята. Чонгук сейчас в фуре с мужиком-моделью, едут они хуй бы знал куда. А мне что делать? Такси, что ли, попробовать словить да за ними последовать? Интересно ведь, как дальше все будет идти. На этой ноте Пак побежал к ближайшей виденной придорожной кафешке, которая маячила недалеко своими огнями, дабы подцепить там какого-нибудь таксиста.

***

      Шла десятая минута следования на фуре по трассе Сеула. Звуки тянущегося транспортного средства — мерный рокот мотора, шелест шин по асфальту, редкие потрескивания радиостанции — убаюкивали «хрупкую девушку» Чонён, которая по странному обстоятельству начала засыпать с неизвестным ей человеком за рулём. Беды с башкой или простая наивность, тут мало кто сможет понять. Голова Чонгука клонилась всё ниже и ниже, опадая вбок на стекло. Парик съехал с основания черепа, обнажая родные чёрные завитки волосиков и подкладку бутафорской причёски, но Тэхён, к счастью, был занят вождением своего железного коня. Ресницы трепетали, а губы приоткрылись, выпуская из себя мягкое сопение. И где-то на пятой минуте абсолютной тишины из уголка рта привычно выползла тоненькая ниточка слюны, которая медленно, но верно стекла на топ, оставляя на темной ткани влажное пятно. Чонгук находился в полном отрубе. Спал он крепко, как младенец в люльке. Ему снилось что-то явно приятное, потому что на лице блуждала лёгкая улыбка, совершенно не вязавшаяся с образом несчастной девушки, проспавшей автобус. Ким, не скрывая реакции, косился на пассажирку, явно находясь в блаженном непонимание того, как она может спать так спокойной рядом с ним, с тем, кого она поверхностно узнала минут десять назад. — Ты местная вообще? — Тэхён вывел из дрёмы «девушку», громким вопросом, переключая наскучившую радиостанцию на другую, — Как оказалась в этих дебрях? Чонгук дёрнулся так, будто его со всего маху огрели чугунным казаном прямо по маковке. — А… что… где… — замотал головой, отчего волосы парика живописно разлетелись во все стороны, закрывая лицо. Несколько секунд ушло на то, чтобы понять, где он и что происходит. — Блять, — вырвалось у Чона басовитым порывом, но он тут же закашлялся, прикрывая рот ладошкой, — Тьфу ты… то есть… ой, простите, я просто… устала очень… Он лихорадочно вытер подбородок тыльной стороной ладони, и попытался принять максимально женственную позу, так сказать, всем своим нутром постичь феминность и выдать нечто поистине элегантное. Но получилось так себе, потому что от неловкости Чонгук закинул ногу на ногу, шаркнув чулками, и чуть не упал, потеряв равновесие, вбок, в проем между дверью и сидением, но вовремя наладил контакт с гравитацией и балансом, и смог все же никуда не провалиться. — А? Что вы спросили? — чирикнул он, делая круглые глаза. — Я спросил, — педантично повторил Ким с интонацией, в которой явно читались всполохи грядущего смеха, — …как ты оказалась тут, у черта на Куличиках? Отсюда до ближайшего населённого пункта километров тридцать, и автобусы, если честно, здесь вообще не ходят. Чонгук моргнул. Потом ещё раз. — В смысле не ходят? — вырвалось раньше, чем «хрупкая девушка» успела подумать. — В прямом, — Тэхён пожал плечами, мол «оно и не удивительно. Тут, если и живут, то только медведи. А медведям автобусы не нужны», — Тут только попутки. И фуры. Я вообще удивился, когда тебя увидел. Ты как сюда попала? Чон лихорадочно пытался сообразить новую версию событий, нервно усмехаясь, ведь нынешняя легенда дала течь. — Ну… я… — замялся, — …к бабушке ездила! Гостила! — выпалил, вдохновлённый внезапной идеей, — А потом ночью собиралась обратно, но, к несчастью, автобус проспала… — добавил в голос максимально жалобные нотки и, насупил сдобренные гелем брови. Тэхён слушал с непроницаемым лицом, в котором читалось ровным счётом ничего, только по костяшкам пальцев, чуть сильнее сжавшим руль, становилось ясно, что он что-то крайне сильно обдумывает. — А почему у бабушки-то не осталась? — спросил с прищуром, переключая передачу, — Ночь на дворе. Молодая девушка одна на трассе. Ну проспала автобус, которого тут отродясь не видели, — переночевала бы у бабушки, утром уехала. А ты на попутках решила рисковать? Чонгук открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ну… — хмыкнул он, краснея до цвета собственных стрингов и чувствуя, как земля уходит из-под ног, — бабушка… она… того… — Чего «того»? — Ким приподнял бровь к линии роста волос, — Умерла? — Нет! — крикнул Чонгук, но позже прикрыл рот ладонью и продолжил уже тише, — Жива! Здорова! Просто… у неё… мужчина! — Что? — Тэхён явно не ожидал такого поворота, скептически косясь на «хрупкую девушку». — Мужчина! — повторил Чон, входя в раж, — Любовник! Она думала, что я сплю, а они там… ну… в общем, я услышала звуки и мне стало неловко! Очень неловко! Я не могла там оставаться, понимаете? Я девушка приличная! Он выпалил это на одном дыхании и только потом осознал, что только что обвинил свою вымышленную бабушку в бурной личной жизни. Вырисовывалась какая-то мыльная любовная опера в стиле «Санта-Барбары», которую, с огромным удовольствием, показывали бы по государственным каналам. В кабину вновь влетело гробовое молчание. Тэхён медленно, очень медленно, отвел свой взгляд от плывущего шоссе и повернул голову к Чонгуку, прожигая того подозревающей маской неверия. — Значит, — начал он таким тоном, будто взвешивал каждое слово, —…ты сбежала от бабушки посреди ночи. Потому что она… развлекалась с любовником. И пошла на трассу. В таком виде. Ловить попутку. — Да, — кивнул Чон, чувствуя, что легенда приобретает черты полного безумия, но, вроде как, поверить было можно, правда, если находится под солями и доброй дозой алкашки. — И тут тебе повезло, что остановился именно я, добрый самаритянин. — Очень повезло, — искренне закивал Чон, соглашаясь и сводя ладони в жесте молитвы, — Спасибо вам огромное. — Не за что, — Ким снова уставился на дорогу, — А скажи-ка мне, Чонен… — М? — Ты когда-нибудь слышала поговорку «Кто привык пердеть, тому век не стерпеть»? Чонгук осоловело гулял глазками по профилю водителя, а сердце в это время упрямо пропускало удар за ударом. — В смысле? — осторожно спросил он, потирая вспотевший лоб ладонью. — В прямом, — Тэхён вздохнул и свободной рукой потянулся к бардачку, — Я, знаешь ли, не первый день за рулём. И историй наслушался всяких. Но чтобы девушка сбегала от бабушки из-за любовника — это впервые. Чона как дубиной под дых жахнули. Этот мужик — он ко всему, что красивый, так ещё и умный до жути. И добрый. И внимательный. И сейчас он сидел и смотрел на Чонгука с таким выражением, будто действительно переживал за судьбу заблудшей «девушки», которая скитается по трассе непонятно по какой причине. — Ну, как бы… это… — Чон пытался выкрутиться, но мозг отказывался работать под этим пронзительным взглядом тёмных глаз. — Можешь мне не врать, я осуждать зазря не буду, — мягко перебил Ким с некой воодушевляющей теплотой, смотря на своего попутчика, — Девушка ты, на мой взгляд, необычная, и из-за абы какой блажи на трассу бы не вышла. По глазам вижу — ты особенная. «Особенная, — мысленно проржался Чонгук, чувствуя, как к горлу подступает истерический смех, — …с подарочком и двумя яичками в стрингах. Да, Тэхён, я просто уникум. Чудо природы в мини-юбке». — Я… — начал он, но Ким его перебил, уставившись на дорогу с задумчивым выражением. — Я не знаю, какие обстоятельства заставили тебя пойти работать… ну, в общем, выйти ночной бабочкой на трассу, — он произнёс это максимально деликатно, будто боялся обидеть, — …но я хочу сказать, что это того не стоит. Очень много факторов риска тут. И клиенты попадаются разные. И маньяки. И полиция. И вообще… Вздохнул, выводя из лёгких весь объем воздуха, и покосился на Чона с искренней тревогой во взгляде и болью сопереживания. — Ты красивая. Правда. Даже слишком. Таких, как ты, быстро берут к себе в качестве партнеров… но не всегда те, у кого добрые намерения.       Чонгук сидел, чувствуя себя последним подонком. Этот человек, этот незнакомец, который подобрал его на трассе, сейчас всерьёз нервничал, что «хрупкая девушка Чонён» втянулась в опасный бизнес. Он пытался её уберечь. Он смотрел на неё с такой заботой, что у парня защемило где-то в районе солнечного сплетения и появился сопливый ком в носоглотке. — Я… я не… — Чон зажал булки, чувствуя, что врать дальше просто невозможно, — Спасибо за заботу, правда. Но ты… вы… — В общем, открой бардачок — там лежит немного денег. Возьми, на первое время должно хватить. Я тебя прошу, найди работу нормальную и прекрати заниматься такими вещами, — протараторил Тэхён, беспрестанно продолжая бурить очами дорожные серпантины. А у Чона перехватило дыхание и сдавило грудную клетку. Ну, пиздец. Просто пиздец. Он же просто участвовал в дурацком челлендже, хотел поржать с друзьями, сделать контент для воспоминаний в старости, а тут… он встречает этого доброго мужчину, который денег не пожалел для незнакомой «ночной бабочки», пытается ей помочь, советы дельные даёт… И Чонгук яро ощущает, что живот его сдавливает, а сердце жалобно сокращается. Не от жалости к себе. От осознания, какой же он мудак. И от того, насколько этот человек — этот красивый, заботливый незнакомец — сейчас выглядит уязвимым в своей заботе. — Послушайте, пожалуйста… — Чон сглотнул, чувствуя, как голос срывается уже по-настоящему, без всякого притворства, — Я не тот, кем я являюсь… То есть, я хочу сказать… я не… Он запутался в словах. Как объяснить этому человеку, что он просто придурок в парике, а не несчастная девушка, которой нужны деньги на нормальную жизнь? Как сказать, что его доброта сейчас уходит в пустоту, потому что объект её — просто шутник с яйцами?       Зззззззззззззззззззз. Заливистый отзвук телефона на приборной панели надругался над начавшейся речью с уст молодой пассажирки. Ким быстро схватил трубку, всмотревшись пристально в дисплей. Краем глаза Чонгук ненароком выхватил с гаджета имя: «Миён». Тэхён тяжело вздохнул, как будто данное собрание буковок выбивало из него все силы. Губы сжались, подбородок напрягся, на переносице пролегла глубокая складка. Он, проморгавшись, обреченно смахнул кнопку ответа в сторону. — Да, слушаю. Из динамика донеслось невнятное бормотание — походу, взволнованный женский голос. Слов было не разобрать, но интонация с нотами отчаяния читалась безошибочно. Тэхён слушал. Молчал. Потом закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. — Я не могу тебе больше врать, правда, — закусил нижнюю губу, не давая эмоциям всплыть наружу, — Я пытался жить, как все нормальные, но не вышло. Снова бормотание в трубке. Теперь громче, настойчивее. — Нет у нас никаких шансов, — сказал, как отрезал Ким, пытаясь выдавить из себя стальной стержень железобетонного решения, — Я тебе всё сказал ранее. Пожалуйста, попытайся забыть меня и найди нормального мужчину. Он сбросил трубку, даже не дожидаясь ответа, и швырнул телефон обратно на панель. Тот безжизненным комком пластика стукнулся о неё и затих. Чонгук сидел, боясь даже вздохнуть, и только накидывал одним глазом мимолетные косы взгляды. Он только что стал невольным свидетелем чего-то очень личного. Чего-то, что явно не предназначалось для посторонних ушей. Он наблюдал, как вздымаются зеленые вены на ладонях и на предплечьях Кима, когда тот сдавливает баранку в своих руках. Как желваки ходят на скулах, играя мышцами под кожей. Как мысли устремлены в никуда, сквозь дорогу, сквозь ночь, сквозь всю эту ситуацию. Спустя некоторое время тишины и неловких попыток со стороны Чона почесать свою задницу, внутрь которой стринги залезли как к себе домой, и дикого желания сохранить лицо перед Тэхёном, давая тому безмолвие для обдумывания произошедшей ситуации, муторный покой сменился просто наполненной безмятежностью, которую нарушала доносящаяся с радио песня какой-то группы под названием «SWIM». — Это была моя жена. Бывшая жена, — развязал диалог ни с того ни сего Ким, слегка повернув профиль к «хрупкой девушке», которая ерзала на одном месте, стоически борясь с кромкой ткани от трусов. Чон, который уже успел расслабиться и даже почти забыть про ситуацию, в которой пребывает, дёрнулся, как будто на него лев с открытой пастью налетел. — …Да? — вырвалось у него раньше, чем мозг успел включить фильтры, — А почему бывшая-то? И, чуть погодя, до него дошло. Нахуя он лезет с такими вопросами в душу к малознакомому человеку? Он ляпнул, не подумав. Опять. Чонгук мысленно дал себе затрещину и прикусил губу да так сильно, что, наверное, стёр всю помаду, которую так старательно наносил Чимин всего пару часов назад. — Ой, — выпалил, чувствуя, как щёки заливаются краской (и слава богу, что в темноте не видно), — Я, наверное, не могу о таком спрашивать, простите. Чон затараторил, пытаясь заткнуть собственную бестактность потоком слов, но Тэхён только усмехнулся. Устало, но тепло. — Согласись, — сказал мужчина, поворачивая голову ровно настолько, чтобы Чонгук видел его полуулыбку, освещённую огоньками приборной панели, — …если бы я не хотел об этом рассказывать, я бы не уточнил, кто именно мне звонил. И можешь уже обращаться ко мне на «ты», а то я чувствую себя стариком. А мне, на минуточку, только тридцать два. «Хрупкая девушка» осоловело заморгала, хлопая ресничками. Логика. Железная, неоспоримая логика, от которой у него самого иногда мозг закипал, а в голове хлопали обезьянки с тарелками. Но сейчас эта логика значила только одно: Тэхён действительно хочет поговорить. С ним. С Чонгуком, ака Чонён. С парнем, играющим роль девушки, которая, как думает водитель, работает в сфере самой древней профессии в мире. — Ну… — Чон для приличия помялся чутка, но любопытство, за которое обычно отрывают нос на базаре, уже разъедало его изнутри, как кислота, — Тогда… если хотите…точнее, если хочешь… я могу послушать. Я очень хороший слушатель, знаешь ли. — Ну-с, — Тэхён хмыкнул, вдавливая педаль газа чуть сильнее прежнего, — Сейчас узнаем это, — улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука внутри что-то нервно билось в конвульсиях, хоть он и гнал от себя эту мысль. Откашлявшись, а затем изъяв из боковой панели полтора литровую бутылку воды, Ким откупорил ее одной рукой, ловко провернув большим и указательным пальцами крышку, на что «хрупкая девушка» безбожно залипла, плененная видом аккуратно подстриженных розовых ноготков и длинных фаланг, и испил несколько глотков воды, заиграв выпирающим Адамовым яблоком. — Мы поженились пять лет назад, — совершенно буднично ведал свой сказ Тэхён, — Миён… она была моей девушкой ещё с универа. Красивая, умная, заботливая. Из хорошей семьи. Все говорили: «Идеальная пара». Родители с обеих сторон были счастливы. Свадьба, как в фильме — гости, цветы, лимузин, всё такое. Чонгук слушал, задержав дыхание и чуть заскользив задницей чуть ниже, чтобы все-таки изъять ткань трусов из полупопий. Момент был такой себе для данной цели, но ебанная полоска стрингов мешала жить, нервируя. — А потом… — мимика Тэхёна сразу поменялась: он запнулся, поджав губы и нахмурив молодой лоб, — …потом я понял, что всё это время играл. Понимаешь? Идеальный супруг, правильный мужик, который ходит на работу, приносит зарплату, чинит кран на кухне и делает вид, что ему хорошо. Пауза. — Только мне не было хорошо. Никогда не было. Чонгук замер на месте. Трусы подождут, хуй с ними. Тут творится драма похуже, чем какие-то ниточки в заднем проходе. — А… почему ты женился тогда? — спросил он, наверняка, зная ответ, который ранил до глубины души. — А ты знаешь, каково это — быть «не таким» в стране, где все должны быть одинаковыми? — Ким усмехнулся, но усмешка вышла горькой и такой выстраданной, — Родители, общество, работа… Везде тебе твердят: «Женись, заводи детей, будь как все». И ты пытаешься. Честно пытаешься. Думаешь: «Может, пройдёт? Может, я просто не там искал? Может, с ней получится?» Мужчина замолчал. Надолго. Настолько, что Чонгук уже решил, что разговор окончен. Но Тэхён заговорил снова: — Не получилось. Я люблю её. Правда. Но не так. Не как жену. Как друга, как сестру, как родного человека. А просыпаться с ней в одной постели… это было предательство. Её предательство. Моё предательство. Нас обоих. У Чона внутри всё клокотало от странной смеси жалости, восхищения и ещё чего-то, чему он боялся дать название. Хотелось, до одури хотелось взять в охапку Кима, этого совсем постороннего, но уже как будто бы и родного дальнобойщика, и обнять, вдавливая того в свое горячее тело. — И ты ушёл? — риторический вопрос, который задала «хрупкая девушка», на который уже был косвенно дан ответ, но который надобно было произнести, чтобы продолжить эту печальную беседу. — Я сказал ей правду, — кивнул Тэхён, мча по горной местности, чуть сбавляя скорость, — Год назад. Собрал все яйца в кулак и сказал: «Я не тот, кем ты меня считаешь. Я не смогу быть тебе мужем. Не настоящим». — И что она? — Плакала. Орала. Потом снова плакала. Потом пыталась меня переубедить — думала, что это кризис среднего возраста, что можно походить к психологу, что всё наладится, — Тэхён покачал головой, тяжело выдыхая, — Я не хотел её обнадёживать. Сказал, что это не лечится. Потому что это не болезнь. Чонгук моргнул. До него медленно, но верно доходила вся степень тяжести, которая висела на Киме тяжким бременем вот уже как много времени. — Ты… — начав издалека, начал он, — …ты поэтому один? Потому что… — Потому что я не могу быть с женщиной, — закончил за него водитель, как будто уже смирившись с этим парадоксом, — А с мужчинами…с мужчинами мне тоже страшно начинать. Я боюсь…правда боюсь. Мало ли…кто-то попытается слить меня, предать, обмануть. И посмотрел на Чонгука, который слегонца так прослезился, смывая залежи туши с накрашенных ресничек. Прямо. В глаза. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого у того бабочки залетали в животе. — И знаешь, что самое смешное? — тихо спросил Ким, поднимая одну бровь кверху, а губы выгибая в грустной, но тем не менее искренней улыбке, — Что я уже начал думать, будто так и буду один. Дорога, фура, редкие стоянки, никаких привязанностей. А потом на трассе появляешься ты. Вся такая стильная. И начинаешь нести чушь про бабушку с любовником. Чон открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я… — выдавил, чувствуя, что что-то определённо сдвигается в его сердце под гнётом такого светлого взора со стороны этого прекрасного со всех сторон мужчины. — Ты первый человек за последний год, — перебил Тэхён, собирая пухлые губы в трубочку, — …с которым я говорю по-настоящему. Которому я рассказал всё это. И знаешь, что? — Что? — Чонгук поднял две брови к линии волос парика, схватившись двумя вспотевшими ладонями за свои бёдра. — Мне не страшно. Совсем. И ощущаю я себя с тобой не как с другими девушками. С тобой комфортно. Тишина. Только мотор гудит, только шины шуршат по асфальту, только где-то далеко в ночном небе пролетает самолёт, мигая огоньками. Чон сидит, вцепившись руками уже в сиденье, не в силах деть свои эмоции куда-либо в другое место, и понимает, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». «До» — это челлендж, дурацкие печеньки, Чимин за камнем, Юнги с его пони-порно, Хосок и тетушка Инче. «До» — это когда всё было просто, понятно и по-дурацки весело. «После» — это здесь. В этой кабине. С человеком, который только что признался ему в том, в чём не признавался, наверное, никому. Который смотрит на него — на него, Чонгука, в этом дурацком парике и чулках — и говорит, что ему комфортно. Он чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Как предательски мокнут ладони. Как в груди разрастается нечто тёплое, огромное, пугающее. Чон должен что-то сказать. Должен разрядить обстановку, пошутить, перевести всё в шутку, как он всегда делает. Это его защитный механизм, его броня. Но слова застревают где-то между лёгкими и гортанью. Потому что Тэхён смотрит на него. Не отрываясь. Ждёт. Только чего ждёт? Его ебанутая башка не знает, что сделать и что сказать. Он, Чонгук, не психолог и не Ванга, чтобы узнать, что Киму сейчас хочется получить от него. Он просто «хрупкая девушка Чонён» с трассы, которая пришлась по душе дальнобойщику. И он «ей», само собой, запал в самое сердечко. Что же делать…что же делать…       — Знаешь… — извергнул он из себя тонким голоском, от которого у него самого уже уши в трубочку сворачиваются. Рука Чонгука, повинуясь своей собственной прихоти, перенеслась по воздуху в сторону и примостилась на бедро Кима. Десантировавшись на желанную цель, ладонь начала совершать поглаживающие движения вперёд-назад, слегка сжимая утомленные от статического времяпрепровождения фуровода мышцы, и чувствуя через джинсовую ткань брюк жар, исходящий от тела. — Ты мне тоже нравишься, — приторно слащаво породила на свет Чонён и закинула ногу на ногу, желая продемонстрировать поджарые ножки в чулках во всей красе. Тэхён с перепугу даже потерял дар всякой речи, пытаясь в пейзаже движущейся дороги найти ответ на вопрос, а что же за чудесатое событие сейчас происходит. — Э? — с таким звуком охуевания его мелко передёрнуло, но, тем не менее, Ким чужой шаловливой ручонки со своего колена не убрал. И не оттолкнул. Только лишь как оленёнок, поджавший ушки, торопливо перебегал зрачками с Чона на дорогу и обратно, — Что… что ты делаешь? — Вот… — рука «хрупкой девушки» беспардонно направилась чуть выше туда, куда обычно не принято пускать малознакомых людей. Пальцы поигрались с ширинкой на брюках, прямолинейно объявляя о своих планах на дальнейшее наступление сквозь неё, — Если мы друг другу нравимся… может, попробуем тогда сделать друг другу приятно? Ладонь Чона легла аккурат на пах, нежно сжимая тот плотным хватом и массируя теплоту мужественности там находящуюся. В кабине, казалось, даже воздух подвис в шоке от такой неслыханной давече дерзости. Тэхён в который раз оцепенел, копируя знаменитые камни из Стоунхенджа, только глазки его продолжали веселую карусель, лавирующую меж «Чонён», её рукой, топом и кокетливо выставленных ножек в чулках. И очей, в которых бурлила смесь адреналина, страха и охреневшей решимости. Секунда. Две. Три. — Так нельзя… мы же знакомы совсем кропаль времени, — залепетал Ким, гулко сглатывая скопившуюся слюну и краснея, как переваренный рачок. — Но мы же нравимся друг другу, не так ли? — повторив весомый довод, хмыкнул Чон, закусив кончик языка самым что ни на есть провокационным образом, — Заодно решишь: так же тебе будет хорошо со мной физически, как и духовно? Убьём двух зайцев одним выстрелом. — Но… но… — Тэхён явно пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы от света, и при всём при этом он не отрывался от вождения своего стального жеребца, внимательно инспектируя за дорогой. — Не думай слишком сильно сейчас, тебе и так нелегко приходилось все эти годы, — Чонгук поддел холодную змейку на джинсах Кима и одним ловким движением расстегнул её, не забыв выпутать из оков ткани пуговицу чуть выше, — Просто расслабься. И прежде чем Тэхён успел хоть что-то возразить, Чон, нагнувшись в три погибели и изворотившись на сидении, пронырнул к его паху, проскользнув под руками, которые лихорадочно вцепились в баранку. — Я же… я же фуру веду! — сорвавшись на верхних нотах, вскрикнул Ким, — Мы разобьёмся! Но Чона было уже не остановить. Он — человек, который всегда идёт до конца. Который в детстве не боялся залезть на самое высокое дерево, который на тренировках выкладывался до седьмого пота, который сейчас, в этом дурацком парике и чулках, решил, что лучший способ сблизиться с понравившимся человеком — это вот так, радикально и самозабвенно. Фаланги пальчиков уже схватились за кромку боксеров, стремясь их припустить, дабы открыть доступ к лакомому кусочку плоти, как вдруг фура ощутимо вильнула в бок, кренясь влево. — Твою мать! — Тэхён резко дёрнул руль вправо, выравнивая машину, которая уже начала уходить на встречку, — Чонён, блять, остановись! — впервые за их знакомство водитель выругался да еще со всей душой. Но Чон упертым барашком продолжал свои действия, игнорируя любые препятствия. Горячим дыханием он обдал половой орган через трусы, вытягивая шею поближе к нему, как вдруг… Фура подпрыгнула на лежачем полицейском. Чонгук, не ожидавший подвоха от дорожного полотна, клюнул носом вперёд и впечатался лицом прямо в пах Киму, окончательно размазывая помаду по лицу. — Ауч! — приглушенно вырвалось у него, ведь голос потонул в плоти. — Боже, — простонал Тэхён, пытаясь одной рукой удержать руль, а второй отодрать от себя «хрупкую девушку», которая сейчас казалась «буйной бунтаркой», — Ты чего творишь?! У нас тут камера через километр, меня потом остановят, а у тебя голова у меня в штанах! Как я это объясню?! — Скажешь, что я потеряла контактную линзу, — буркнул Чон, не поднимая головы, ведь надобно бы закончить начатое. — Потеряла линзу в моих трусах?! — Ким уже не знал, смеяться ему или плакать, — Ты вообще слышишь себя?! — А ты слышишь себя? — Чонгук наконец поднял голову, олицетворяя собой картину верха распущенности: с ресниц текла тушь, помада была размазана по подбородку, а парик съехал чуть вбок, — Ты говорил, что тебе со мной комфортно! Что я не как другие! А теперь бегаешь от меня, как девственник на первой свиданке! — Да у нас даже с тобой и свидания не было! — Ким не смог всё-таки сдержать смешка, рукой хлопнув себя по лбу. — Сейчас будет, — Чон оскалился самой своей хищной улыбкой, на которую только был способен, — У моего рта и твоего члена. На этой весёлой ноте Чонгук, не давая своему партнеру времени опомниться, ловко стянул боксеры Кима вниз, заправив резинку под розовые яички так, что те оказались полностью открыты. Свободной рукой он помог вытащить уже вполне оживший орган из кокона спутанных штанов и боксеров, явив того тьме ночи. — Ебанный в рот, — с психом выдал Тэхён, когда воздух из кондиционера коснулся возбуждённой кожи, — Чонён, матушку твою, я реально фуру веду! — А я тебе помогаю не уснуть за рулём, — Чонгук глубоко вдохнул запах мускуса, исходивший от потихоньку встававшего члена, — Будешь потом благодарить. — Но! — сопротивлялся Ким, с новой силой сжимая баранку в руках, что даже пластик руля хрустел, — Мы же в аварию попадём! — Не попадём, — Чон лизнул самым кончиком языка алеющую головку пениса, пробуя оный на вкус, как самый изысканный вид сыра, — Ты же опытный водитель. Расслабься и получай удовольствие. — Да как расслабиться, если мне сосут?! — А ты не смотри. Поняв, что Чонён своего не упустит, Ким закусил губу до крови. Фура снова дала крен в сторону, когда «хрупкая девушка» взяла в тиски своего мокрого пекла, то бишь рта, живую змею Тэхёна, заглотив ствол ровно наполовину, после чего водитель выгнулся на сиденье, но недостаточно, чтобы тот потерял контроль над управлением, и они попали в катастрофу. — Боже… — взмолился Ким, возводя глаза к потолку кабины, а затем снова их концентрируя на дороге, — Ты… ты невозможная… — Ммм? — промычал Чонгук, который намертво вцепился одной рукой в водительское сидение, а другой в колено Тэхён, дабы к чертовой матушке не улететь лбом вперед от виляний фуры аккурат в тяжелую дверцу. Вибрация от простого «ммм» разнеслась по основанию члена Кима, отправляя того еще ближе к небесным светилам. — Бляха-муха… — руки на баранке водителя стали мелко дрожать, а с лица начал стекать холодный пот. Данная реакция забавила, признаться честно, Чона, поэтому тот, ухмыльнувшись с хуем во рту, выпустил ствол пениса, переместившись и свое внимание уделяя идеальной головке с маленькой нежной дырочкой на ней. Словно демонстрируя все чудеса техники, на которые он был способен, Чонгук так, как будто он испивает сок из трубочки, начал посасывать свои щеки, создавая вокруг члена вакуум. — Что это такое?! — затараторил Тэхён, выехав на встречку прямо перед носом приближающегося мотоциклиста, который, наверное, вспомнил всех Богов и двадцать раз перекрестился перед тем, как госпожа с косой миновала его, и фуровод заехал обратно на свою полосу, — Я…я как будто большая упаковка сока, из которой ты пытаешься получить все до последней…хххх…капли. — Боюсь, этот «сок» вовсе «ненатуральный», — оторвавшись от своего пошлого дела, выдал Чонгук вполне мужским басом, который, к счастью, не заметил Ким да и шутку вряд ли сейчас он оценил бы. — Я говорил… ах… я говорил, что хочу… чёрт… хочу подождать… — А я не хочу, — Чон выдал это с самой своей наглющей улыбкой и нагнулся чуть ниже, запуская в рот нежные яички водителя, водя по каждому их сантиметру кончиком языками и слегка играясь с ними зубами: оттягивая кожицу, целуя и облизывая. — Нам…нам надо срочно…кхм…остановиться! — Тэхён даже приподнялся вверх своей задницей от такого кощунственного истязания, которое над ним проводят, и сбавив скорость, начал осоловело бегать глазами по трассе, ища спасительную обочину, периодически выезжая к краю полосы и разбрасывая щебёнку.

***

      А в это время на трассе, километрах в пяти позади, Чимин сидел на пассажирском сиденье старенького такси и с ужасом наблюдал за тем, как красная фура, которую он преследовал последние полчаса, выделывает немыслимые пируэты, за которые господин гаишник по головке отнюдь не погладит. — Да что за дерьмо у них там происходит внутри? — задался он насущным вопросом, вцепляясь в сиденье, потому что таксист вёл себя не лучше, чем эта фура. Водила — мужик лет пятидесяти, с красными глазами и устойчивым запахом перегара, который заполнял салон так, что можно было спичку зажигать, — довольно хмыкнул и полез в бардачок. — Да они там ебутся, я тебе говорю, братан! — авторитетно заявил он, извлекая на свет божий початую бутылку рома, — Я двадцать лет таксую, насмотрелся на такие кульбиты. Это не авария, это любовь! Он сделал щедрый глоток прямо из горла и гостеприимно протянул бутылку Паку. — Будешь? За знакомство! Чимин посмотрел на бутылку. Затем кинул беглый взор на фуру, которая только что скрылась с трассы, уходя в поля с арбузами. И снова перебежал зрачками на шофёра подшофе, который явно собирался вести машину дальше, несмотря на состояние овоща. — Боже, — простонал, забирая бутылку и нахорохорившись, сделал глоток, булькнув содержимым, — Я в аду. Я просто в аду. — Не, ну ты чё? — таксист обиженно надул губы, поджимая глаза к волосам, — Я нормальный водила! Стеклый всегда как трезвышко! Просто расслабиться немного надо, нервная работа. — Трезвый? — Чимин ткнул пальцем в бутылку, обозначая, что шофёр-то нагло ложь городит, — А это тогда что? — Это? — таксист удивился так искренне, будто видел бутылку впервые, — А, это я для пассажиров держу. Чтобы не боялись. Чимин закрыл глаза, гулко выдохнул, смиряясь со своей судьбиной, и сделал ещё глоток. Потом ещё. — Куда поедем? — спросил шофёр, довольно щурясь и слегка кивая, — За той фурой? Догоним, не переживай. Я тут все дороги знаю. — Догоним, — эхом отозвался Пак, чувствуя, как ром разливается по венам успокаивающим теплом, — Только ты это… давай поаккуратнее. Я обязан спасти задницу Чонгука от беды. — Не ссы, братан, — таксист лихо крутанул руль, разворачивая машину в сторону съезда с трассы, — Я — ас! И они рванули в арбузные поля, туда, где в темноте уже замерла красная фура, внутри которой происходило то, что потом войдёт в историю этого Первого апреля как самое эпичное завершение челленджа.

***

      В это время громадное транспортное средство как раз нашло место своего обиталища на ближайшие минут тридцать. Фура замерла посреди поля, спрятавшись от чужих глаз в высоких зарослях дикой травы, что шелестела на ветру за окнами, и арбузных плантаций. Двигатель заглох, погасли фары, и только тусклый свет приборной панели освещал салон, рисуя на лицах причудливые тени. Чмоки, всхлипы и чваканья раздавались по всему пространству кабины, заглушая даже стрекот ночных сверчков, которые от смущения, наверное, и выглядывать из кустов не смели. Два человека в порыве страсти вцепились в языки друг друга, вылизывая до изнеможения рты своего партнёра напротив. Звуки были такими сочными, такими неприличными, что любой случайный прохожий (будь он тут, посреди поля и арбузов) покраснел бы до корней волос. Чонгук по-свойски пребывал на коленях Тэхёна, оседлав его бёдра, и чувствовал, как кабина вращается вокруг своей оси — хотя на самом деле это просто голова шла кругом от недостатка воздуха. Руки Кима блуждали по его спине, задирая топ до неслыханной высоты. Такой участи постигли и ягодицы Чона, которые водитель слегка сжимал в своих венозных руках, стремясь прижать горячее тело ближе к себе. Лицо «хрупкой девушки» уже по-настоящему было вымазано в продуктах декоративного ухода — помада расплылась от уха до уха, тени растеклись по векам и переносице, а тональный крем стёрся там, где Тэхён касался его щёк губами. Сейчас он и правда выглядел как ночная бабочка после тяжёлой смены. Самая сексуальная ночная бабочка в истории человечества. — С тобой так приятно целоваться, — возбужденно прошептал Ким в перерыве между поцелуями, ловя жизненно важный кислород, — Давно я такого не ощущал… Он запустил пальцы в волосы Чонгука на затылке, зарываясь в них, сжимая в кулак, чтобы притянуть ближе, углубить новый поцелуй, утонуть в нём окончательно и бесповоротно. Но… Волосы-то по несчастью — спали. Прямо с головы «хрупкой девушки». Парик, который и так держался на честном слове последние полчаса, не выдержал такого агрессивного посягательства на синтетические локоны, и слетел с черепа Чона, как звезда с новогодней ёлки. Черные волоски поселились в ладонях водителя, обнажая растрёпанные, взмокшие от пота тёмные, волнистые космы Чонгука чуть ниже подбородка — его настоящие, торчащие в разные стороны после всех приключений судьбы. Тэхён так и застыл статуей с париком в руках, перебегая обалдевшими глазами с лица «хрупкой девушки» на искусственную причёску. — Э… — выдавил из себя Чонгук, чувствуя, как пиздец стучится в двери, — Я всё объясню. — Я не пойму… — Ким отбросил бутафорские волосы куда-то за спину и протянул руку вперед, трогая чонгуковские волнистые кудряшки. Не стеснялся он перебирать пряди, пропуская лоснящуюся структуру сквозь пальцы, — А зачем ты прятала под этим париком свои родные волосики? Настал черед Чона превратиться в безмолвный дуб. — Что? — Они такие мягкие, — Тэхён улыбнулся той самой тёплой улыбкой, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось с ног на голову, — Ты такая красивая с ними. Зачем тебе этот синтетический ужас? Чон не смог проконтролировать свою челюсть, которая грезила мечтами о том, чтобы оказаться на полу кабины. Ким оказывается пока не понял, что «хрупкая девушка-то» с сюрпризом. Значит, он ебать как охренительно вжился в роль. — О… да? — переспросил Чонгук, осознавая, как внутри разгорается странный пожар из стыда, неловкости и какого-то дикого, нездорового веселья, — То есть… тебе нравится? — Очень, — Ким кивнул, продолжая гладить его по голове, — Ты вообще удивительная. Сначала на трассе, в этом наряде, я подумал — боже, что эта девушка с собой делает. Потом ты врать начала так мило, про бабушку… я сразу понял, что ты необычная. А теперь… Он вздохнул, заглядывая Чону прямо в глаза да так, что у того где-то внизу живота разбушевались вихри бабочек. — Теперь я понимаю, что не ошибся. Чонгук открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Ситуация была настолько нетипичной и абсурдной, что доводила до какой-то иступленной туманности сознания и непонимания, что же делать далее. Поэтому язык по наводке, наверняка, еще не ушедшего возбуждения от минета и страстных поцелуев выдал это: — У тебя тут есть место поудобнее? — спросил Чонгук, тыкая пальцем в щеку своего партнера, — Ну, где можно заняться всяким разным? У вас, у дальнобойщиков, есть же спальные места? Там нам будет всяко лучше. Тэхён моргнул, переваривая информацию. Такой скачок от милого романтичного момента до откровенного приглашения в постель давал свои плоды. — Да, — амплитудно закивал и махнул куда-то за сиденья, — Там, сзади. Откидная полка. Я там сплю, когда нахожусь в затяжных в рейсах. — Тогда идём туда, — Чонгук уже поднимался с колен Тэхёна, поправляя топ, который чудом не оголил его мужские вставшие сосочки, — Там будет сподручнее осознавать, насколько я «необычна». Он усмехнулся собственным словам и первым полез в узкий проход между сиденьями, ведущий в спальный отсек. Тэхён проводил свою пассию взглядом. Потом глубоко вдохнул, как перед прыжком в бездну и полез следом. За сиденьями оказалось небольшое, но уютное пространство — узкая полка, застеленная пледом с рисунком мишек, пара синих подушек, маленький светильник на стене. Чонгук уже восседал там, прислонившись спиной к стенке, и смотрел на Кима с выражением вожделения, от которого у того пересохло во рту. — Ну? — спросил Чон, слегка наклоняя голову в бок и ехидно усмехаясь, — Идёшь? Тэхён нервно сглотнул. Пространство было донельзя тесным — когда он опустился на полку рядом с «хрупкой девушкой», их колени соприкоснулись, и от этого простого касания по коже побежали мурашки, как будто водитель являлся школьником-девственником, который в первый раз опробует сексуальные направления. — Ты серьёзно… — спросил Ким, подняв бровь к волосам, — …ну, хочешь заняться этим…со мной? — А ты сомневаешься? — Чонгук чуть наклонился вперёд прямо к лицу фуровода, проводя губами по его раскрасневшейся щеке, попутно оставляя на ней цветастый след от помады, — Я, между прочим, уж точно не к каждому дальнобойщику в штаны лезу. Ты — особенный случай. — Особенный случай, — эхом повторил Тэхён, пробуя на вкус столь проникновенные слова, и улыбнулся. А потом потянулся и сам губами к «хрупкой девушке», уже без всяких сомнений, сокращая расстояние между ними. Поцелуй тут, в таком ограниченном пространстве, получился другим — не таким бешеным, как в кабине, а более глубоким и чувственным. Руки Тэхёна легли на талию Чонгука, оглаживая кожу через тонкую ткань топа, а потом и пальцами нырнув под край, проводя фалангами по перемычкам поджарого пресса. Чон полувздохом-полустоном разразился словами ему в губы: — Я же говорила, что тут будет лучше. — Ты много чего говорила, — отозвался Тэхён, целуя шею, мажа языком по ключицам, спускаясь всё ниже и ниже, — Про бабушку там, про автобус… — Заткнись, — Чонгук засмеялся и зарылся пальцами в его волосы, стремясь вжать голову в свою кожу, — Не напоминай. — А мне нравится, — Ким поднял свою башку, отрываясь от мягкого покусывания мест около пупка, и посмотрел на него снизу вверх, — Ты даже врать красиво умеешь. — Я вообще много чего умею, — Чон прикусил губу, с бесятами в очах желая спровоцировать фуровода, — Хочешь проверить? — С удовольствием, — на этой ноте Тэхён стянул с себя футболку одним плавным движением, закинув такую ненужную часть одежды на мини телевизор в углу, а Чонгук на этот зрелищный вираж чуть не подавился воздухом. Потому что открывшееся зрелище было… охрененным. Идеальный пресс с шестью кубиками, которые так и хотелось пересчитать пальцами, рельефные мышцы груди, широкие плечи и те самые венозные предплечья, которые Чон заприметил ещё в кабине. Кожа с лёгким загаром, без единого лишнего грамма жира — будто Тэхён только что сошёл с обложки фитнес-журнала, а не из фуры. — Вау, — выдохнул Чонгук, забыв, как дышать, на сетчатке глаза желая выбить этот образ по гроб жизни, — Все дальнобойщики такие? Ким залихватски басовито посмеялся, прижимаясь еще сильнее к телу своего партнера. Понятие тесноты вдруг стало еще более сильным, ведь от тела рядом с Чоном исходил какой-то пустынный жар, а глаза…он клянется, что Тэхён уже сто раз раздел его в своих мыслях. — Нет, — ответил на вопрос фуровод, устраиваясь поудобнее у ног «хрупкой девушки», — Я просто люблю периодически тряхнуть стариной и устроить марафон из подтягиваний и отжиманий. Дорога располагает. Скучно же. — Скучно, значит, — Чонгук хмыкнул, — А сейчас тебе не скучно? Тэхён вместо тысячи слов медленно, как будто боясь, протянул руку вперед, касаясь его аккуратных стоп. Чон дёрнулся от банальной щекотки и неожиданности, но Ким уже принялся оглаживать ногу в чулке, нежно массируя пальцы на ней. Фаланги фуровода блуждали по каждому ажурному узору, поднимались к плотной кромке резинки и снова спускались к пятке, к своду стопы, чтобы невесомо по ней пройтись. — Какие красивые, — пробормотал он, как будто перед ним было нечто божественное, дарованное небесами, — Ты вообще вся красивая. И прежде чем Чонгук успел сказать хоть слово, Тэхён наклонился и поцеловал его пальцы ног, пропечатывая на трепещущей коже след своих чуть потрескавшихся губ, прямо сквозь чулок. Воздушно. Осторожно. Будто они были сделаны из хрусталя. — Твою мать, — запыхтел Чонгук, вцепившись руками в плед. Такого с ним не делали никогда. Что-то в паху онемело, а потом поднялось дрожащими спазмами, — Ты… ты серьёзно? — А что? — Ким поднял голову всё еще играясь губами с пальчиками на стопе, аккуратно причмокивая каждый, — Ты сказал проверить, что ты умеешь. А я показываю, что умею я. — Ноги целовать? — В том числе, — Ким лучезарно улыбнулся и припал ртом к лодыжке, вкушая выступающую косточку, потом выше, по икре, по колену, по внутренней стороне бедра, туда, где чулки заканчивались и начиналась голая кожа. Чонгук закусил губу, чтобы не застонать, и ногтями впился в стенку рядом с ним, удерживаясь в реальном мире. — А ты… оказывается… романтик, — выцедил сквозь сбившееся дыхание. — А ты думала я просто дальнобойщик с прессом? — сузив с наигранным подозрением глаза, изрек Тэхён, — А оно вон как оказалось: у меня душа тонкая. — Вижу, — Чонгук не выдержал и глупо рассмеялся, наверное, таким счастливым смехом, который он не рождал никогда в своей жизни, — Очень тонкая. Прямо сквозь чулки видно. Тэхён хмыкнул и рванул край чулка зубами, начиная стягивать его с ноги. — Тогда давай уберём всё лишнее, — предложил он, освобождая одну ногу из оков кружевной ткани и переходя ко второй, — Чтобы теперь я мог оценить всю тонкость твоей души. — А моя душа, между прочим, чулками не ограничивается, — Чон слегка приподнялся на локтях, с удовольствием наблюдая за тем, как Ким избавляет его от второй части гардероба, — Там дальше много всего интересного. — Я в курсе, — кивнул Тэхён, бросив взгляд на кружевные стринги, которые маленькой, но яркой часть выделялись из всего черного обличия, — Можешь немного привстать? «Хрупкая девушка» этой просьбе последовала, молясь всем Богам мира, чтобы водитель сразу же не сбежал от нее прямо через лобовое стекло. Если до этого момента играл своего рода адреналин, и нервозности и следа не водилось в Чоне, то сейчас…сейчас его мелко потряхивало, как лодку на волнах. Сейчас…сейчас он покажет, что «девушка» он не простая, а с нюансами…весомыми нюансами. Вдохнув как можно больше воздуха, Чонгук уперся руками в стенку спальника, давая возможность Киму стянуть с него последний барьер, отделявший фуровода от неслыханной сенсации. — Была не была… Фаланги Тэхёна эфемерно коснулись кружева на бедрах, потянули их вниз, освобождая поджарые мышца от ткани. Секунда — и стринги поплыли по ногам, открывая взгляду то, что было скрыто. И тут… Откуда ни возьмись, из трусов выпали розовые гладкие яички и член, который смотрел на дальнобойщика своей вставшей влажной головкой, гордо задранной вверх, будто говоря: «Ну, привет, красавчик, я тут самое главное». Тишина. Абсолютная, звенящая, оглушительная тишина, от которой сердце Чона готово было расколоться в мелкую крошку. Оправдаться он не мог, да и как оправдать наличие пениса? Он с ним родился, проживает и будет жить, если, правда, из туалета не вынырнет змея какая-нибудь и не откусит его причиндал. Такая фобия была у него еще с детства после некоторых видосиков из анналов Ютуба.       Ким обмер с красными стрингами в руках, глядя на открывшееся зрелище широко распахнутыми глазами. Член Чонгука — вполне себе внушительных размеров, между прочим — нагло торчал перед его лицом, слегка колыхаясь из стороны в сторону, розовая головка блестела предэакулятом в лунном свете, который немного пробивался сквозь окна, а яйца аккуратно свисали вниз, поражая своей красотой и морщинистой структурой. Чонгук лишился дара речи тоже, чувствуя, как краска заливает лицо с головы до пят. Ну вот. Момент истины. Никаких «хрупких девушек», никаких «Чонён» — только он, Чон Чонгук, со своим стояком и полной неспособностью что-либо объяснить. — Э… — выдавил он наконец, неловко улыбаясь и почесывая макушку, — Я же говорил, что не тот, кем кажусь. Тэхён медленно перевёл взгляд с члена на лицо Чонгука. Потом обратно на член. Потом на стринги в своих руках. Потом снова на член. — Это… — голос его звучал странно, будто он пытался изо всех сил не заржать, но не был уверен, уместно ли это, — Они такие розовые… — Что? — Чон моргнул, не понимая, о чем же красавчик перед ним глаголит. Не сбежал и на этом «спасибо». — Твои… ну… они розовые, — Ким указал коротким кивком подбородка на причинное место, — Яйца розовые. Чонгук посмотрел вниз. Действительно. Розовые. Гладкие. Блестящие. — Это… они, наверное, от стрингов окрасились в нежно-розовый, — промямлил, озаботившись этим сейчас таким насущным вопросом, — Или я просто такой… розовый от природы? Тэхён открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты сейчас серьёзно обсуждаешь со мной цвет своих яиц? — А что мне обсуждать?! — Чон взорвался, разводя руками в жесте мол « а что мне остается? Только шутки шутить», — У меня только что из трусов выпало хозяйство прямо тебе в лицо, я сижу полуголый, с размазанной помадой, и ты смотришь на мои яйца как на экспонат в музее! — Потому что они розовые! — Тэхён уже не сдерживал смех, который рвался наружу, откинув труселя в угол и хватаясь за свой живот от смешнявых потуг, — Ты понимаешь, как это выглядит? Я тут романтику навожу, ноги целую, а у тебя там… там розовый сюрприз! — Это не сюрприз, это анатомия! — Интересно, у каждой «хрупкой девушки» такая обширная «анатомия»?! — Заткнись! Но Чонгук уже сам начал истерически смеяться, не скрывая бархатного баритона, потому что ситуация была просто апофеозом нелепости. — Боже, — простонал Чон, закрывая лицо руками, — Это самый странный секс в моей жизни. — Это ещё не секс, — отсмеявшись, выдохнул Ким, кончиком пальца следуя по траектории костей коленки выше, к члену, — Это прелюдия. И, знаешь что? — Что? — Чон одним глазком выглянул из-за пальцев, как из домика. — Мне по-прежнему нравится, — Тэхён по настоящему счастливо улыбнулся, на мгновенье прикрыв глаза, — Ты настоящий. Со всеми своими розовыми подробностями. И он потянулся к Чонгуку, желая увлечь того в самозабвенный поцелуй, который подтвердил бы его последние слова.

***

      — Так, так… Что-то тут нечисто! — вскрикнул чуть буховатый Чимин, рукой приказывая таксисту припарковаться в метрах десяти от фуры. Глаза его горели решимостью, хотя зрачки были расширены ровно настолько, чтобы видеть всё в романтически-размытом свете, — Нахуя они остановились в таком уединённом месте? Чонгука по любому убивать будут! Я должен его спасти! Пак, не дожидаясь, пока машина остановится, на ходу, аки Рембо корейского розлива, выпрыгнул из такси, приземлился на что-то мягкое и с характерным хрустом раздавил ногой спелый арбуз. Хуле, всё-таки на арбузной плантации обосновались. — Ебанный в рот… — выругался Чимин, глядя под ноги, где красная мякоть смешалась с пылью и изгваздала его новенькие брюки-клёш, — Прости, арбузик! — Да ебутся они! — вскрикнул таксист, подрываясь со своего места и выбираясь наружу, — Сношаются! Любовью занимаются! Пенетрируют друг друга! Сексом трахаются! Оставь молодых! Ты им весь кайф испортишь! — Черта с два! — Чимин уже бежал к фуре, спотыкаясь о кочки и разбросанные по полю камни. В голове у него царила полная каша из рома и боди-хоррорных картинок того, как Чонгука сейчас, возможно, режут на кусочки тупым ножичком, — Чонгука расчлен… член? Как там было… членом членят… расчленяют! Он резко затормозил, прикладывая руку ко лбу, чтобы правильная мысль всё-таки явилась в его голову. — Бля, нет, не расчленяют. Там другое слово. Но суть та же! Его убивают! Парень заметался по полю, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы послужить оружием. Если Чона всё-таки рубят в фаршик, то ему понадобится самое мощное, что можно сыскать на этой территории. — Надо оружие какое-нибудь с собой взять, чтобы его отбить! Взгляд Пака, естественно, упал на увесистый арбуз. Тот самый, который он только что раздавил, лишая судьбы быть переваренным в животе у какого-нибудь человека. Вернее, на его уцелевшую половину — большую, тяжёлую, с тёмно-зелёной коркой, которая в лунном свете выглядела почти как пушечное ядро. Чимин нагнулся, хрустнув коленями и поясницей, и подхватил арбуз обеими руками, слегка крехтя. Мякоть хлюпала, сок капал на новые розовенькие штаны, превращая их в пятнистую тряпку, но чем не пожертвуешь ради жизни лучшего друга? — Я иду спасать Чонгука! — гордо объявил он таксисту, натянув на лицо некую бескомпромиссность и решимость, как какой-нибудь полководец в лице Михаила Кутузова. А таксист, тем временем, с невозмутимым видом достал из багажника новую невскрытую бутылку рома и теперь наблюдал за представлением, присев на краешек побитого капота. — Дурак, — ласково сказал мужик, разбираясь дрожащими пальцами с крышкой стеклянной тары, — Там тебя самого сейчас прогонят за то, что такой секс людям запорол! — Не прогонят! Я — Пак Чимин! Я — щит! Я — меч! Я — гребаный арбитр справедливости! — Пак взгромоздил арбуз на плечо, как гранатомёт, и грузной поступью принялся пробираться к намеченной цели.

***

      В фуре в это время происходила жара: весь изгвазданный в косметике, слюнях, со сбитыми в разные стороны волосами и чокером набекрень, Чонгук остался в одном топе, который задрался до подмышек, не скрывая теперь от чужих глаз мужские сосочки, которые Тэхён за милую душу искусал и вылизал секунды тому назад, оставив на груди «красные розочки» из засосов. Сейчас же Чон «хвастался» и «не стеснялся» мышечными бёдрами, выкованными годами приседаний, которые будут играть не последнюю роль в их коитусе. Парень поднял ноги вверх, кокетливо демонстрируя Киму их заднюю часть, а затем согнул конечности в коленях, подтянув те к животу. Затем он сдвинул ляжки в плотную стенку, дабы между ними образовался мягкий, горячий зазор. Тэхён всё конспектировал глазами, сидя напротив этого разврата, тяжело дыша, как после марафона. Очи его потемнели, зрачки в них расширились, и он смотрел на Чонгука, как кот, почуявший валерьянку. — Буду тебя учить прелестям гейского секса, — хмыкнул Чон, указывая пальцем на возбуждённый член Кима, — Вот этого своего «друга» ты вставляешь мне сюда, — ткнул затем в полость между границами бёдер, — …и двигаешь, как в классическом сексе. Ты, надеюсь, не забыл, как там всё это происходит? — Не забыл. Деменцией, вроде бы, не страдаю, — усмехнулся Тэхён, чувствуя, как кровь стремительно покидает пределы головы и циркулирует куда-то ниже. — Вот и славно, — Чонгук тепло хихикнул и вздернув руку вперед, поманил к себе дальнобойщика, как подзывают котёнка, — Ну иди же тогда скорее ко мне. Тэхён, как загипнотизированный, пополз к своему растлителю без каких-либо лишних раздумий.       Прислонившись бёдрами к расщелине меж бёдер Чона, Ким открыл тюбик лубриканта. Тот самый, который ему подарили на одной из заправок «на всякий случай» с поганенькой такой ухмылочкой. Честно говоря, фуровод тогда подумал: «Зачем мне эта клубничная гадость?» — и закинул оную в бардачок, где ягодный объект и пролежал последние полгода, дожидаясь своего звёздного часа. И вот, звездный час настал. Тэхён выдавил обильное количество смазки сначала на свой член, распределяя ту ладонью по всей длине возвратно-поступательными движениями — прозрачная, чуть розоватая субстанция с ароматом химозной клубники заполнила все убранства кабины и спального отсека. Остатки из тюбика мужчина щедро нанёс на бедра Чона и заполонил лубрикантом зазор между ними, стараясь распределить всё равномерно. — Айщ! — вскрикнул Чонгук, вздрогнув так, что подпрыгнул весь спальник, — Что за жанр БДСМ с перепадами температур? Ты что, из холодильника его достал?! — Из бардачка, — невозмутимо ответил Тэхён, продолжая наносить скользкую субстанцию, — А там, знаешь ли, кондиционер дует. Плюс ночь. Плюс полгода лежал. — Полгода?! — Чонгук округлил глаза, высматривая злополучный бутылёк рядом с мужчиной, — По срокам годности с ним всё нормально? — Вроде бы, но это не точно, — авторитетно заявил Тэхён, пожимая плечами, — Её свежесть мы и проверим в деле. — Проверим, значит, — Чон хмыкнул, переставая колебаться от холода. Он хищно облизнулся и поиграл бровями, то поднимая их к линии роста волос, то опуская, — Ладно. Только быстрее, давай. Я хоть и спортсмен, но не железный. — А я думал, ты у нас «хрупкая девушка», — Ким навис над своим партнером, опираясь на руки. — «Хрупкая девушка» ушла, — Чонгук мягко улыбнулся, влюблёнными глазами рассматривая лицо Тэхёна, — Вместе с париком и стрингами. Остался просто Чонгук. Танцор, спортсмен, дурак, который вышел на трассу в чулках и нашёл тебя. — Нашёл, — тихо повторил Ким, ощущая как сладкой, теплой патокой внутри разливается нечто приятное и душевное, не имеющее никакого отношения к физиологии, а скорее к чему-то более духовному и высшему. — И не потеряешь? — вдруг спросил Чонгук с нотками неуверенности. Уголки его рта мгновенно поползли вниз, а оленьи глаза наполнились щемящим унынием. Вместо ответа Тэхён склонился над ним ещё ниже и поцеловал в лоб, касаясь и так горячей кожи чуть суховатыми губами. А когда отстранился, сказал: — Не потеряю. Обещаю. Чонгук выдохнул с вселенской лёгкостью — кажется, впервые за свою непродолжительную жизнь он познал такое хрупкое чувство, как любовь. — Тогда, — притянул к себе Кима ещё ближе, до легкой боли сжимая волосы на его голове, — …тебе стоит поторапливаться. А то смазка засохнет.       И Тэхён начал. Чмокнув Чона в интимное место, находящееся между верхней губой и носом, в так называемый «фильтрум» — по-дурацки, по-домашнему, будто они делали это тысячу раз, а не впервые в жизни, — он, направляя свой агрегат в пункт назначения, аккуратно погрузился пенисом в податливые, гладкие складки ляжек, которые обхватывали его плоть тесным коконом со всех сторон. Чонгук напряг бёдра — те самые, выкованные годами приседов, — смыкая их ещё туже, тем самым создавая дозированное давление, от которого у Тэхёна темнело в глазах, а член раздувался, наполняясь живительной красной росой. Кожа к коже, мышца к мышце, ни миллиметра лишнего пространства. — Блять… — на одном дыхании выдал Ким, полностью вбурившись внутрь и шлёпнувшись своими Фаберже о заднюю поверхность бедра Чона, — Как горячо… Чонгук откинул голову назад, ударившись затылком о мягкую стенку спальника, и безумно рассмеялся во все свои тридцать два белоснежных зуба. — А ты думал, — приподнял одну бровь вверх аккурат к линии роста волос, — …я три раза в неделю в зал хожу просто так? Эти бёдра — мое всё. Приседания, выпады, становая тяга. Все эти мучения были ради этого момента. — Ради этого? — Тэхён выпятил нижнюю губу вперёд, становясь больше похожим на обидчевого ребятёнка. Почему-то этот шуточный порыв всколыхнул его ревнивую душонку. — Ну, ради танцев, — поправил себя Чонгук, чуть ли не взорвавшись до состояния атомов от смеха после того, как узрел такую забавную мину на лице, казалось бы, серьезного мужчины, — …но ради этого тоже. Просто узнал я об этом только сейчас. Тэхён неожиданно вышел почти полностью из зажима ляжек Чона, заставляя того застонать от потери, и так же нежданно-негаданно вошёл снова — чувствуя, как каждый сантиметр встречает сопротивление тугих, влажных от смазки и пота мышц. — Узнал сейчас, значит? — Ким с наигранным прищуром следователя, который не верит ни кому и ничему, кроме своих глаз, завёл руку вбок, минуя ноги своего партнера, и нащупал там между ними и животом, его мокрый член, за который бесцеремонно схватился, массируя головку большим пальцем. — Ох, сейчас, — выстонал Чонгук, закатывая глаза от удовольствия, — Не думал, что буду таким заниматься с дальнобойщиком. А тут… ох… тут ты… со своей фурой… и членом… и клубничной смазкой… — Клубничная смазка — это лучшее, что случалось с моей фурой, — усмехнулся Тэхён, начиная двигаться в ровном, глубоком ритме, не забывая терзать пенис Чона, медленно лаская тот своей ладонью с чуть заметными мозолями от руля. — А как же я? — притворно обиделся Чонгук, поджимая нос к глазам. — Ты — лучшее, что случалось со мной в принципе, — как уж в сетях, выпутался из скандальной ситуации Ким, склонившись к его шее, дабы поцеловать, покусать и оставить свои багровые метки на коже. Чонгук выгнулся дугой, когда ладонь Кима сжалась вокруг его плоти в более цепком и крепком кольце. Он вцепился в плечи Тэхёна, царапая спину, прекрасно ощущая, как каждое движение отзывается где-то глубоко внутри, как тело плавится от жара, от влаги, от этого низкого, прерывистого дыхания над ухом. — Тэхён… — громко позвал он своего возлюбленного, молитвой разразившись именем в кабину. — Я здесь, — отозвался Ким, ускоряясь до немыслимых пределов, входя синхронно, в такт, будто они танцевали этот танец годами, — Я здесь, Чонгук. Не отпущу. Сам Чонгук распознавал, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как всё тело превращается в одну точку соприкосновения, в одно движение, в одно дыхание. Он не знал, сколько это длится — минуту, час, вечность. Только слышал, как плачет спальник под ними, как шуршит плед, как Тэхён шепчет его имя снова и снова.

***

      — Он там плачет! Над Чонгуком член… членом… членовредительствуют! Я вспомнил то слово! — кричал Чимин, сотрясая дверцу фуры с такой силой, что казалось, ещё немного — и он вырвет её с корнем, — Я ща арбузом окно разобью! Пак обогнул сбоку транспортное средство, держа злополучную ягоду на изготовке, и глубоко выдохнул, начав карабкаться на передок фуры, как альпинист-новичок. В какой-то момент, когда рука вероломно заскользила от росы на капоте, а нога съехала с радиатора, грезясь мечтами увидеть своего носителя лицом в матушке Земле, Чимин судорожно выпутывал из закромов своей памяти информацию о том, а если ли у него страховка, и сможет ли она покрыть затраты травматолога. — Стой! Я вызвал полицию, они должны с минуты на минуту приехать! — взвизгнул таксист, который, ничего себе, запереживал о судьбе-судьбине этого долбанавта, и решил проследить, чтобы тот случайно не убился, унося с собой в мир иной побитый жизнью арбуз. — Пока они приедут, мне нужно будет уже хоронить Чонгука! — отнекивался Пак, пытаясь отделаться от таксиста-алкоголика, который даже в такой момент не расставался с бутылём рома, — Я супер мен! Я спасу тебя, Чонгук! Он заорал изо всех сил, и в тишине ночного поля этот крик прозвучал, наверное, на все ближайшие километры, заставляя пробудиться даже мышек-полёвок в их конурках: — Чоон-гуууууук!

***

      Чонгук блаженно нежился в объятиях Кима, который, как хрустальную вазу, боясь навредить, обнимал его за талию. Пальцы Тэхёна выписывали ленивые узоры на его обнажённом боку — там, где топ задрался окончательно и уже никто не собирался данный предмет одежды поправлять, нужды не было, ведь все уже всё видели. Тела всё ещё были влажными после недавней сексуальной бури, плед сбился в комок где-то в ногах, а в спальнике пахло клубникой и чем-то по-настоящему родным. Чон только что закончил рассказ. Про печеньки, про задания, про Чимина за камнем, про парик и стринги, про то, как он вообще оказался на этой трассе в таком виде. Говорил он лениво, с паузами, иногда зевая в середине фразы, потому что тело требовало сна, а язык требовал говорить — этому человеку, который слушал так, будто каждая деталь имела значение. — …в общем, так вышло, — подытожил он, утыкаясь носом в ключицу Тэхёна, — Дурацкий челлендж. Первое апреля. День дурака. Ким молчал, поглаживая его по спине, перебирал позвонки, спускался к пояснице, поднимался обратно к лопаткам. Чонгук уже почти засыпал, отправляясь в царство Морфея, пока не услышал тихий бархатистый тон: — Получается, если бы не ваш глупый челлендж, то я бы так и не узнал, что я гей и не нашёл бы тебя? Чон приоткрыл один глаз, смазанно лицезрея на сетчатке своего возлюбленного. — Выходит, что так. — То есть, — Тэхён запнулся, подбирая слова, — …мне надо благодарить твоего друга Чимина? И того, кто пёк эти печеньки? И того, кто придумал задание с париком? — Юнги пёк. Записки писали мы все, — сонно пробормотал Чонгук, — Чимин видосик записывал на случай, если ты меня в лесу червяков кормить оставишь, для копов. — Я им цветы отправлю, — решил Тэхён, стукнув себя кулаком по груди, — И корзину фруктов. И, может быть, открытку. «Спасибо за то, что ваш друг надел чулки и вышел на трассу, иначе я бы так и не осознал, что мне нравятся мужчины». Чонгук фыркнул, не открывая глаз. — Ты издеваешься. — Ни капли, — серьёзно ответил Ким, насупив брови, — Это лучший подарок судьбы за последние пять лет. Если для этого понадобился челлендж с печеньками, парик и красные стринги — значит, так было нужно.       Бам. Внезавно воздух проредил звук выбитой металлической железяки. Створка двери с грохотом отлетела в сторону, ударившись о подножку, и повисла на одной петле. В кабину хлынул потоком холодный ночной воздух, смешанный с пылью и ароматом переспелых арбузов. — Что… — хором пропели Чонгук и Тэхён, выпучив глаза и резко садясь на спальном месте. Сон как рукой сняло. Ни в одном глазу, как говорится. Только что парочка лежала в блаженной неге, переплетённые, уставшие, счастливые, и вдруг — этот грохот, эти голоса, эти…       — Лицом в пол! Не двигаться! Всем лежать! В кабину, а следом и в спальный отсек заскочили трое удалых полицейских со стволами за пазухой. Форма, бронежилеты, рации, фонарики — всё при параде. Создавалось стойкое ощущение, что господа блюстители закона собирались устроить облаву на некое местечко с не очень хорошей репутацией, но перепутали адрес и попали туда, куда не следовало. Свет тактических фонарей вылавливал из тёмного помещения каждую малейшую деталь, каждую складочку и два обалдевших лица. И складки эти, надо сказать, открывали удручающую для полицейских картину. Чонгук — в одном топе, задравшемся до подмышек, где-то на мини-телевизоре повис один из чулок, второй же примостился под задницей Кима. Лицо Чона всё так же было обезображено помадой, растрёпанными волосами и выражением эмоций человека, который только что понял, что его жизнь достигла апогея сумашествия. Тэхён от своего горе-любовника тоже не отставал — абсолютно голый, сжимающий в руках плед, который закрывал ровно то, что закрывать было уже поздно, с заспанным лицом и членом, который ещё не успел понять, что вечеринка закончилась. — Руки! — заорал первый полицейский, наводя пистолет на Тэхёна, чуть ли не брызжа слюной, — Руки показал! — Я голый! — заорал в ответ Ким, кивком головы вниз отмечая, что, если он поднимет руки, то всем придётся наблюдать за его опавшим хозяйством. — Я сказал, руки! — Тогда я и член вам покажу, а я стесняюсь! Чон сидел ни жив ни мёртв, прижимая колени к груди и пытаясь натянуть топ хотя бы на живот. Получалось прескверно — топ был коротким, а живот, хоть и с кубиками, но требовал больше ткани, чем могла предложить одежка. — Документы! — второй полицейский уже обыскивал кабину, открывая бардачок, заглядывая под сиденья, — Чья фура? — Моя! — рявкнул Тэхён, всё ещё не поднимая рук, потому что плед еще чуть-чуть да и откроет все его причинные места, — Ким Тэхён, владелец, документы в бардачке! — А это кто? — первый полицейский направил фонарь на Чона, неодобрительно нахмурив куцые брови. Свет кулаком пробил по чувствительным глазам, и Чонгук зажмурился, воображая себя в роли героини дешёвого порнофильма, которую застали прямо на съёмочной площадке. — Я… — выдавил он, собрав ладони в купол у лба, чтобы перекрыть режущий фонарный свет. — Мы с ним любовники, — выпалил Ким, когда один из полицейских, уже стоя в дверях, обернулся и бросил последний взгляд на разгромленный спальник. Сказал он это с такой интонацией, будто признавался в убийстве. Тяжело, решительно, с толикой страха. Типа: да, я это сделал, и повторю, если понадобится. — …да? — Чонгук дёрнулся, осоловело уставившись на фуровода, но быстро спохватился, вспоминая, что низлежит перед стражами порядка и надо бы держать лицо перед ними, — Да, — подтвердил он, выпрямляя спину и стараясь выглядеть так, будто сидеть голым в чужой фуре с размазанной помадой — это его обычное утро, — Любовники. То есть… парни. Пара. Два парня, которые встречаются. Вместе. С недавнего времени. Полицейский смотрел на них истомлённо. Очень обессиленно. Так, будто эта ночная смена забрала у него пять лет жизни. — Так, ясно, — сказал он наконец, потирая переносицу, — А те двое снаружи кем вам приходятся? — Кто? — хором спросили Чонгук и Тэхён, переглядываясь. Им бы свои задницы выпутать из этой неловкой ситуации, а тут еще оказывается есть и третьи лица, за которые придётся отдуваться. Полицейский вздохнул, махнул рукой в сторону выбитой двери и вышел наружу, жестом приглашая следовать за ним. — Выходите-ка из фуры и увидите. Чонгук и Тэхён переглянулись ещё раз. Молча, но многозначительно. — У меня нет штанов, — сообщил Чон, разводя руками в стороны, мол «пардон, товарищи». — У меня тоже, — ответил Ким, показывая пальцем на мини-телевизор, — Но ты можешь надеть чулки. — Я не пойду к полицейским в одних чулках! — А в чем ты хочешь пойти? В топе? Это не лучше. — У тебя есть штаны? — Были. Ты их снял. — Я их не снимал, это ты меня раздел! — Ты сам склонил меня к разврату! — Это потому, что ты такой охуенный вошёл в мою грешную жизнь! Снаружи раздался раздражённый кашель. Полицейский, глаз которого уже начал заметно дёргаться, заглянул в проём выбитой двери и, полурыча сказал: — Можете не спешить. Я подожду. Но одежду, граждане, лучше найти. Хотя бы для одного из вас.       Тэхён чертыхнулся. Вроде бы, где-то тут должны были быть припрятаны запасные вещички, поэтому он полез в какой-то ящик и извлёк на свет помятую футболку и спортивные штаны. Чонгук, немного повозившись, натянул их с чувством глубокого достоинства, которое плохо вязалось с размазанной помадой и чулками, торчащими из-под штанин, которые он надел обратно. — Зачем тебе эти чулки? Чахлые, рваные и драные… Если есть фетиш на такое, а у меня он лично появился после тебя, — подмигнул, — Я куплю тебе новенькие, а эти снимай, — сказал Тэхён, уверенно положив руку на его плечо. — Не сниму. Я в них познакомился с тобой, занимался любовью, и они же стали свидетелями того, как нас повязали легавые — теперь это исторические чулки, — надув пухлые губы, противился Чон, настаивая на своем. — Тут ничего не попишешь. Чулки прожили более насыщенную жизнь, чем я до встречи с тобой, — почесал свой подбородок Ким, ухмыльнувшись.       Они выбрались из фуры в темень ночи. Хлад проморзглый тут же облепил их нагую кожу, и Чонгук пожалел, что не нашёл куртки или хотя бы не утащил с кабины испачканный в примеси сперм плед. Но жалеть было некогда, потому что на обочине, в десяти метрах от тэхёновского стального жеребца, открылась картина, достойная кисти Сальвадора Дали. Чимин стоял в луже арбузного сока, сжимая в руках остатки раздавленной ягоды, и кидал мимолетные взгляды на мельтешащие лица вокруг, пока не споткнулся очами о Чона. Его взор, давече похожий на взгляд побитой собаки, сразу сменился на ошалелое облегчение. Пак выскочил из-за спины полицейского, как чёртик из табакерки, едва не поскользнувшись на арбузных останках, и рванул к Чонгуку с таким видом, будто собирался вырывать его из лап смерти, воюя попутно теми же плодами под ногами с самой дамой с косой. — Чонгук?! — воскликнул он, откинув фрукт и хватая друга за плечи. Затем он всмотрелся в лицо товарища с той самой тревогой, от которой у Чона кольнуло в груди, — Живой! Не кусковая тушёнка! Он сжал его в крепких объятиях, не обращая внимания на то, что дружок-то стоит в чулках, чужой футболке и с размазанной по лицу помадой. — Я думал, тебя там убивают, а тебя просто… — Пак отстранился, оглядывая друга с ног до головы, словно рентгеновским зрением. И тут до него начало доходить, — Стоп. Пауза. — Что вы там делали? Чонгук открыл рот, чтобы что-то ответить, но тут сзади подоспел старый таксист, который, несмотря на позднюю ночь и количество выпитого накануне рома, пребывал, на удивление, в бодром расположении духа. — Я же говорил, они ебались! — радостно сообщил он, будто это было самым очевидным фактом в мире, — Сношались! Любовью занимались! Пенетрировали друг друга! Сексом трахались! — Эй, водила! — шикнул на него Чимин, отвешивая мягкого тумака по лбу. А Чон, реагируя на эти слова, покраснел так, что это событие стало видно даже сквозь размазанную помаду. Тэхён за его спиной ещё чуть-чуть да и сам был готов провалиться сквозь землю, алея с каждой секундой, но при этом не отпускал руки своего новоиспеченного парня ни на секунду. Пак, сощурив свои глаза до сплошных линий, переводил свои глазёнки с одного на другого. — Чонгук, — медленно, с нарастающим недоверием спросил он, — …это правда? С этим вот, фуроводом, ты повадился? — ткнул пальцем в Кима с таким видом, будто тот был как минимум похитителем, а как максимум — инопланетным захватчиком. Тэхён, который за последние полчаса пережил больше, чем за последние пять лет, набрал полную грудь воздуха и выпалил: — Я теперь его парень, между прочим! Пак так и остался стоять с открытым ртом, в который в любой момент могла залететь мошка какая. Он пялился сначала на фуровода. Потом на Чонгука. Потом снова на фуровода. — Я тебя не знаю, — заявил он тоном, не терпящим возражений, — Пусть Чонгук мне всё расскажет. — Чимин, — начал Чон, чувствуя, как от усталости, переизбытка эмоций и минета на движущейся фуре голос садится, — Это Тэхён. Он дальнобойщик. Он подобрал меня на трассе. — Я знаю, что подобрал! Мы разговаривали за пять минут до этого события! Поэтому я начал слежку за вами с этим вот… — Пак тыкнул пальцем в таксиста, который сидя на одном из арбузов, присосался к бутылке с ромом, как комар к руке человека летом, — …индивидом. Потом я решил вооружиться полосатым плодом с этого поля, хотел разбить им лобовое стекло фуры, чтобы тебя оттуда достать. Я там себе уже расчлен…член…в пизду, короче, почиканного тебя на кусочки представлял, поэтому и пошел нарожон с арбузом в руках. — Спасибо, брат… — Не за что, — буркнул Чимин, гордо выпятив грудь, — Я думал, он тебя убивает. — Да, я уже понял, но он меня не убивал, — Чонгук запнулся, нервно почесывая свой затылок, — Он меня… ну… — Ебал! — снова подал голос таксист, которому, кажется, очень нравилось это слово. Он даже потрудился отлепиться от бутылки, чтобы данный выверт речи произнести. — Заткнись! — рявкнули на него хором Чон и Пак. Таксист обиженно надул губы, но замолчал, демонстративно закручивая крышку на бутылке рома.       — Так граждане, мы вас всех должны забрать в обезьянник за нарушения общественного порядка, — сообщил один из полицейских, составляя протокол и водя ручкой по бумаге с видом человека, который мечтает о пенсии, но она, сука, всё никак не поощряет его своим наступлением. Чимин, который только что расслабился и даже начал думать, что всё обошлось не так уж и плохо, вскинулся ввысь как ужаленный: — Да за что?! Мы ничего не сделали! — он упёр руки в боки, принимая позу оскорблённой добродетели, — Добропорядочные граждане! — Добропорядочные, значит, — полицейский оторвался от протокола и посмотрел на Пака поверх очков, — Господин Пак, вы в состоянии подпития пытались сломать лобовое стекло фуры арбузом. Это, знаете ли, не совсем добропорядочно. — Я спасал друга! — возмутился Чимин, подпрыгивая на месте и размахивая руками, — У меня были основания полагать, что его жизни угрожает опасность! — Судя по материалу на вашем телефоне, ваш друг в парике и чулках сам сел в фуру, — уточнил полицейский, глядя на него исподлобья, — Что вы на это можете ответить? Пак открыл рот. Закрыл. Покраснел. — Я… ну… это… — Мы уже, кстати, изъяли ваш телефон для следственных действий, — добавил страж порядка. — Что?! Это моя собственность! — Теперь это вещественное доказательство, — спокойно ответил полицейский, продолжая написывать что-то на листке бумаги, — На этом видео чётко видно, как господин Чонгук садится в фуру добровольно. Так что ваша тревога, хоть и искренняя, была необоснованной. А арбузный погром — это уже административное правонарушение. Чимин попытался что-то сказать, но не нашёл слов, лишь несвязно промычав нечленораздельные звуки. Тэхён, стоявший рядом, сжал губы, чтобы не рассмеяться. А Чон просто закрыл лицо рукой, мол «пиздец, братан, ну ты и учудил». — Вы, господин Сокджин, — жандарм перевёл свое око закона на таксиста, который до этого момента делал вид, что его здесь нет, — …так же в состоянии подпития вели транспортное средство по трассе. Это уже уголовно наказуемое деяние. — Я не вёл! — выпалил Сокджин, лихим кабанчиком встав на свои двои, — Я стоял! Мы стояли! Я вышел из машины и больше не садился за руль! — А до того, как вышли, вы пили? — уточнил правоохранитель, возведя одну бровь ко лбу. — Ну… — таксист замялся, чуть сгорбившись и заправив руки за спину, как провинившийся ребенок, — Пил. Но я нормально вёл! — Судя по показаниям свидетелей, вы петляли по трассе и едва не улетели в кювет. — Это был манёвр! — возмутился Сокджин, указывая рукой с бутылкой рома в сторону огромного транспортного средства, — Я уворачивался от фуры, которая виляла! — Фура виляла, потому что в ней, — око полицейского выцепило из ватаги людей фуровода, — …господин Ким Тэхён занимался противоправными сексуальными действиями в кабине транспортного средства, что создавало аварийную ситуацию на дороге. Тэхён, который до этого момента держался молодцом, вдруг почувствовал, что в мозге что-то закоротило, а из уст вышел нервный смешок, похожий на скулёж моржа. — Мы… — начал он, наклонив голову вбок, смотря, казалось, сквозь земную кору. — А вы, господин Чон Чонгук, — сотрудник полиции нацелил зрачки на Чонгука, который уже готов был превратиться в призрака, чтобы его не заметили вновь, — …вместе с господином Кимом занимались противоправными сексуальными действиями в кабине фуры, припаркованной на частном арбузном поле. Поле, между прочим, принадлежит гражданину Пак Сонхо, который уже написал заявление о незаконной парковке и порче сельскохозяйственных культур. — Порче?! — выпалил Чимин, топнув ногой и протянув кулак вверх, — Я один арбуз раздавил! — Вы раздавили арбуз, после чего использовали его остатки в качестве орудия для попытки взлома транспортного средства. Это квалифицируется как порча чужого имущества. — И хулиганство, — добавил второй молодой полицейский, который явно хотел внести вклад в общее дело для последующей добычи премии. — И хулиганство, — кивнул третий именно с такой же целью. Тишина. Гробовая.       Чон посмотрел на Кима. Ким посмотрел на Чона. Чимин посмотрел на Сокджина. Сокджин в свою очередь удостоил своего взгляда бутылку рома, которую до сих пор сжимал в руке, и медленно поставил её на землю, будто она могла его выдать. — То есть, — медленно проговорил Чонгук, — …мы все сейчас поедем в полицию? — Вы все, — кивнул полицейский, поправляя спавшие на переносицу очки. — За секс в фуре, арбуз и пьяное вождение? — И за нарушение общественного порядка, да. — Боже, — прошептал Пак, издав звук, похожий на предсмертный хрип, — Меня уволят с работы. — Меня посадят, — добавил Сокджин, сжимая свои красные щеки в руках. — Меня убьют родители, — смиренно сказал Чонгук, безжизненно улыбаясь. — А мне выпишут штраф и лишат прав, — подвёл итог Тэхён, возложив свои две ладони на макушку. Они стояли вчетвером на поле, около разбитого арбуза, под отсветами правящей луны, и осознавали, что этот день дурака войдёт в историю не только как день знакомства, но и как день, когда они все оказались в одном полицейском протоколе.

***

      Глубокой ночью четверо людей зашли в обезьянник. Дверь за ними закрылась с тяжелым металлическим лязгом, и Чонгук на секунду почувствовал себя героем плохого фильма — только яркого света в лицо и допроса с пристрастием не хватало для полного счастья. Вместо этого их встретили серые стены, запах дешевого дезинфектора и несколько скамеек, на одной из которых сидел человек, знакомый до боли. — Как… как вы тут оказались? — знакомый глас Юнги разорвал тишину, после чего тот подскочил со скамьи, как ошпаренный, — Чимин? Чонгук… Он замер, уставившись на друга так, как будто он перед ним левитировать начал, нарушая все законы гравитации. — …блять, ты чо тут в таком виде делаешь? — выпалил он, тыкая пальцем сначала на размазанную помаду на лице Чона, потом на выбивающиеся из-под спортивок чулки, которые тот так и не снял, потому что в ходе следственных действий было не до переодевания. — Долгая история, — устало ответил он, понурив голову. — Я вижу, что долгая! — Юнги успел просканировать глазами каждый сантиметр образа друга, — Ты…в полиции! В обезьяннике! — Я в курсе, — Чонгук плюхнулся на ближайшую скамью, сцепив руки на груди, — Поверь, я в курсе. Пак, который заходил следом, выглядел не лучше — весь в арбузном соке, с прилипшими к штанам семечками и с таким видом, будто он только что проиграл войну. Ещё позже в их будущие хоромы вошёл Ким, который на фоне всех остальных смотрелся более менее адекватно. Сокджин же, замыкающий шествие, старался держать позитивную мину, но его выцветшие глаза и въевшийся запах алкоголя говорили сами за себя. — А это кто? — Мин рукой указал на Тэхёна и Сокджина. — Это Тэхён, — Чонгук представил дальнобойщика, который держался рядом с ним, как телохранитель, — Мой парень. Юнги открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Твой… кто? — Парень, — повторил Чон, — Мы сегодня познакомились. На трассе. Пока я был в парике. И чулках. И стрингах. Ну ты сам прекрасно наслышан о моем задании. — Пиздец…не предполагал, что всё дойдет до того, что ты найдешь себе в таком прикиде парня, и мы все вместе будем проводить время за решёткой, — почесал за ухом Мин, — Это всё Хосок виноват! Я случайно увидел, как он писал твое задание на фантике. Оно отразилось в маленьком зеркальце на столе… — Но Хосока самого тут нет! — рявкнул Чимин, раздосадованно выпучив губы, — А мы тут! — А я тут при чём?! — заорал Юнги, вытянув руки вперед, — Я вообще за другое попал! — А ты за что? — спросил Сокджин, который до этого момента наблюдал за перепалкой с философским спокойствием. Мин замолчал. Покраснел. Посмотрел в пол. — Я… ну… в общем… — он замялся, — Я смотрел порно в автобусе. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. — Что? — выдохнул таксист, вытянувшись по струнке. — Порно, — повторил Юнги с деланным спокойствием, которое еще чуть-чуть и кануло бы в лету, — В общественном транспорте. С пони. — С пони? — переспросил Ким, который, кажется, начинал привыкать к тому, что жизнь с Чонгуком — это сплошной поток абсурда. — С Май Литл Пони, — уточнил Мин, закрывая лицо руками, — Это было задание. Я думал, что никто не увидит. Но какая-то бабка вызвала полицию. Чимин медленно сел на скамью напротив Юнги. — То есть, — проговорил он, подводя итог, — ...ты смотрел порно с пони. В автобусе. Тебя за это забрали в обезьянник. А я бегал с арбузом и думал, что спасаю Чонгука от маньяка. А Чонгук, оказывается, просто трахался с дальнобойщиком. — Любился, — поправил Ким, вытянув указательный палец на руке вверх, — Мы любились. — Какая разница! — Чимин взмахнул руками, — Мы все здесь! В обезьяннике! В одном обезьяннике! Из-за дурацкого челленджа! За решёткой снова стало тихо. Четверо людей сидели на скамьях, переваривая абсурдность собственного положения, а пятый — Сокджин — мирно дремал в углу, потому что организм требовал отдыха после всех приключений. — Слушайте, — вдруг сказал Ким, нарушая тишину, — ...а что, если бы я не остановился? Если бы проехал мимо? — Тогда бы Чонгук стоял на трассе в чулках и ловил следующую фуру, — предположил Чимин, оперевшись спиной о тюремную стенку. — Или пошёл бы домой, — возразил Чон, пожимая плечами, — И мы бы никогда не встретились. — Знаешь, — Тэхён встал со скамьи, располагаясь в эпицентре обезьянника, — ...я, наверное, всё-таки всем, после отсидки, отправлю цветы. И корзины фруктов. И открытки с благодарностью. — За что? — спросил Чон, пока другие, развесив уши, слушали эту вдохновляющую речь. — За то, что они придумали этот челлендж. За то, что ты вышел на трассу. За то, что я тебя нашёл. Чонгук посмотрел на него. На этого человека, с которым он познакомился меньше суток назад, с которым успел пережить больше, чем с некоторыми людьми за годы, и который сейчас сидел в полицейском обезьяннике и говорил о благодарности. — Ты ненормальный, — с широкой лыбой до лица, которая озаряла его оленьи глаза, сказал Чон. — Знаю, — улыбнулся Ким, — Но ты меня выбрал. — Выбрал, — согласился Чонгук. И, не обращая внимания на Чимина, который делал вид, что смотрит в стену, и Юнги, который пялился на них во все глаза, встал и поцеловал Тэхёна. — Вы что, тут собрались всю ночь целоваться? — возмутился Юнги после того, как пошла третья минута их любовных лобызаний, — Мы в обезьяннике! — А ты предлагаешь посмотреть порно с пони? — огрызнулся Чонгук. — Я своё уже отсмотрел, — буркнул Мин и обиженно отвернулся к стене. Чимин, который всё это время сидел с каменным лицом, вдруг фыркнул. Потом начал смеяться. Сначала тихо, потом громче, а потом уже хохотал в голос, утирая слёзы. — Боже, — выдохнул он сквозь смех, — Мы все… мы все здесь… из-за первого апреля… Чонгук в чулках, Юнги с пони, я с арбузом… это же… это же просто… — Безумие, — закончил за него Ким, нехотя отвлёкшись от терзания губ своего парня. — Лучшее безумие в моей жизни, — уточнил Чонгук и улыбнулся, приобнимая того за шею. Сокджин, проснувшийся от шума, приподнял голову, вклинившись к ним в беседу. — Кофе будет? — спросил он с надеждой. — В обезьяннике? — хмыкнул Юнги. — Утром, — пообещал Чимин, — Утром будет кофе. Они сидели впятером в тесной камере, среди серых стен и запаха дезинфекции, и почему-то не чувствовали себя несчастными. Может быть, потому что этот день, начавшийся как глупая шутка, принёс каждому из них что-то важное. Чонгуку — любовь. Чимину — крепкие отношения с арбузами. Юнги — осознание, что пони бывают разными и в разных позах. Сокджину — компанию. А Тэхёну — человека, ради которого стоило остановиться на трассе. И эта находка была дороже всяких штрафов.