Шёлк и кровь

Прошли недели. Весенний ручей прежней жизни Кайласа был наглухо перекрыт тёмным холодным булыжником воли Акиры. Теперь он выходил из берегов лишь внутри, в тихих яростных паводках ненависти. Его дни проходили в покоях принца — не как рабочего, а как личного слуги, тени, которую Акира всюду таскал за собой, словно живой трофей. Слова советника Рена не давали покоя Акире. «Намордник из шёлка». Принц ломал голову, что это могло значить. Он пробовал игнорировать Кайласа, но тот молчаливый острый взгляд, полный не покорности, а глухого принятия своей участи, раздражал его пуще прежних вызовов. Он приказывал Кайласу выполнять самые унизительные поручения, но тот делал это с пугающей механической точностью, будто его душа и вправду покинула тело. Однажды после особенно изощрённого приказа, который Кайлас исполнил с тем же каменным лицом, Акира в ярости вломился в кабинет Рена. Советник, как всегда, сидел за низким столиком с чашкой чая, а его неизменная безмятежная улыбка казалась вырезанной на лице. — Он не человек! Он камень! — взорвался Акира. — Твой «шёлк» бесполезен! Может, велеть высечь его при всех? Или посадить в колодец на сутки? Рен сделал медленный глоток чая, его улыбка ни на миг не дрогнула. «Как интересно, — подумал он про себя. — Наследник ищет не способ наказать, а способ… достучаться. Сам того не ведая». — Камень можно расколоть железом, ваше высочество, — голос Рена был мягким, как шелест шёлка. — Но осколки будут остры и опасны. Их нельзя собрать обратно. А можно… отполировать. Превратить в часть сада, чтобы он отражал свет по вашему желанию. Что он любит? Чем жил до вас? — Любит? — Акира фыркнул, сбитый с толку. — Копаться в земле! Нюхать цветы! Общаться с теми, кому не положено! — Земля, цветы… — Рен кивнул, будто услышал нечто глубокомысленное. — Так он ценит простые, природные вещи. Порядок и тишину. Вы лишили его и того и другого. Попробуйте дать обратно. Но не как милость. Как… новое правило. Акира уставился на советника, явно не понимая. «Дать обратно?» Это звучало как слабость. Но в глазах Рена, над которыми парила эта вечная улыбка, читался холодный расчёт. И Акира против своей воли заинтересовался. На следующий день он вызвал Кайласа. Тот стоял, опустив взгляд, ожидая очередного унижения. — С завтрашнего утра, — начал Акира, стараясь говорить надменно, но слыша фальшь в собственном голосе, — ты будешь отвечать за мой личный сад на восточной террасе. Ты будешь ухаживать за ним. Только ты. И чтобы там всё было… идеально. Кайлас медленно поднял глаза. Впервые за долгое время в них мелькнула искра — не надежды, а острого недоумения. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. Это сбило Акиру с толку. Он ожидал протеста, страха, чего угодно, но не этого немого изумления. Работа в саду стала для Кайласа глотком воздуха. Здесь, среди камней, мха и карликовых сосен, он мог на время забыть, чьим он является. Его руки, помнившие только прикосновения принца да грубую работу, теперь с нежностью поправляли ветви, очищали ручьи. Он снова мог слушать тишину. И эта тишина была ему дороже любых слов. Акира наблюдал. Сперва издалека, с балкона, потом всё ближе. Он видел, как меняется Кайлас, когда думает, что один: плечи распрямляются, лицо смягчается. Это лицо, лишённое страха и ненависти, было… другим. Привлекательным. Акира ловил себя на этой мысли и злился на себя. Однажды вечером, когда Кайлас поливал камни, создавая иллюзию утренней росы, Акира подошёл вплотную. — Почему ты здесь молчишь? — резко спросил он. — Со мной ты как немой, а тут будто разговариваешь с растениями. Кайлас замер, но не обернулся. — Растения не причиняют боли, ваше высочество. Им нужны только вода и солнце. Им не нужно… ломать других, чтобы чувствовать себя живыми. Воздух наэлектризовало. Это была не дерзость, а простая режущая правда. Акира почувствовал, как гнев подступает к горлу, но вдруг увидел, как дрожит рука Кайласа, сжимающая ковш. Он не просто сказал это. Он рискнул. Впервые. Вместо того чтобы ударить, Акира, к своему собственному удивлению, резко развернулся и ушёл. Всю ночь он ворочался, а в голове звучали слова: «…чтобы чувствовать себя живыми». И он видел ту самую дрожь. Не страх. Что-то иное. Наутро он снова пришёл к Рену, который, как обычно, улыбался. — Он сказал мне… — начал Акира и запнулся. — И? — Рен налил ему чаю. Его улыбка казалась чуть шире. — Камень заговорил. И что в его словах было для вас важнее: дерзость или искренность? Акира не ответил. Он впервые задумался не о том, как владеть, а о том, что он на самом деле услышал. И этот вопрос был страшнее любой ярости.