дом

стив просыпается от того, что кто-то дышит ему в затылок. тёплый, влажный воздух щекочет шею, и стив улыбается, ещё не открывая глаз, потому что знает - это эдди придвинулся во сне и теперь сопит ему в спину, обняв поперёк груди и пристроив колено куда-то между рёбер и таза. тяжестью это не казалось, а как раз наоборот - то, что его так прижимают, стиву нравилось. ощущение нужности окутывало от таких простых и беспечных действий. — ты как осьминог, — сипит стив, не оборачиваясь. — осьминоги крутые, — бормочет эдди в ответ, не разжимая объятий. голос у него спросонья низкий, скрипучий, и пахнет от него утром - немного потом, немного зубной пастой, которой они пользуются оба, потому что эдди принципиально не покупает свою, говорит, что «харрингтоновская» вкуснее. стив лежит и слушает. слушает, как за окном орут птицы, как где-то на кухне гудит старый холодильник, как эдди во сне причмокивает и бормочет что-то про «не той дорогой пошёл». и внутри у стива разливается что-то тёплое и тягучее, как мёд, как то самое чувство, когда возвращаешься домой после долгой дороги и наконец можешь снять ботинки. раньше он не понимал, что значит «дом». для него дом - это большой пустой дом родителей, дорого обставленный и всегда убранный прислугой. а потом появился эдди. и трейлер в «форест-хиллс», где вечно тесно, где пахнет сыростью и табаком, где на кухне только две тарелки и одна из них треснутая. но где по утрам кто-то дышит в затылок и не даёт встать, потому что «ещё пять минут, стив, ты чё, зверь что ли». они встают в полдень. эдди первым вылезает из кровати, натягивает те же джинсы, что носил вчера, и идёт на кухню варить кофе. стив лежит ещё немного, смотрит в потолок и слушает, как эдди гремит кружками и ругается на плиту, которая вечно не хочет зажигаться с первого раза. потом встаёт и идёт за ним. в трусах, лохматый, с отпечатком подушки на щеке. эдди стоит у плиты и смотрит на кофейную турку так, будто она его личный враг. стив подходит сзади, обнимает за талию, утыкается носом в макушку. эдди пахнет сном и ещё чем-то своим, неуловимым, чем пахнут только люди, которых любишь. — стив. — м? — ты мне мешаешь колдовать. — колдуй дальше. я просто стою. эдди фыркает, но не вырывается. так они и стоят - стив сзади, эдди спереди, кофеварка шипит и плюётся, а за окном хоукинс просыпается и живёт своей обычной жизнью. они пьют кофе на крыльце. эдди курит, стряхивая пепел в пустую банку из-под колы, и рассказывает какую-то историю про своих «администраторов» - так он называет мелких дилеров, которые работают на него, но стив подозревает, что никаких администраторов нет, а есть пара перепуганных школьников, которых эдди просто прикрывает. стив слушает вполуха, греет руки о кружку и щурится от того, как солнце сияет над трейлерным парком. — ты слушаешь вообще? — спрашивает эдди, затягиваясь. — ага. — и что я сказал? — что кто-то там лох. — стив, я сказал, что полиция лохи. это важно. — важно, — соглашается стив. — все лохи. кроме нас. эдди смеётся. у него смех хриплый, как будто он весь состоит из прокуренных песен и ночных разговоров. стив любит этот смех. любит, когда эдди запрокидывает голову и закрывает глаза, и солнечный свет ложится на его бледное лицо, и видно, как дрожат длинные ресницы. — ты чё улыбаешься? — спрашивает эдди, отсмеявшись. — просто так. — просто так не бывает. — бывает, — стив пожимает плечами. — с тобой бывает. эдди смотрит на него долго, внимательно, как будто проверяет, не шутит ли. тушит сигарету, пересаживается ближе и кладёт голову стиву на плечо. стив прижимается щекой к его макушке, и они сидят молча, глядя на пустую дорогу, на ржавые машины соседей, на облака, которые плывут куда-то в сторону индианаполиса. — знаешь, — говорит эдди тихо. — я иногда просыпаюсь и думаю: это всё сон. что ты сейчас исчезнешь, и я снова буду один. — не исчезну, — стив гладит его по плечу. — я тут. — надолго ли? — навсегда, — говорит стив просто. и сам удивляется, как легко это слово слетает с языка. эдди молчит. стив чувствует, как он дышит - ровно, спокойно, как будто засыпает. или как будто наконец-то поверил. вечером они едут в город. эдди за рулём своей развалюхи. он любит водить. любит эту ржавую банку, которая вот-вот развалится, любит давить на газ и слушать, как мотор кашляет и чихает, любит, когда ветер врывается в открытые окна и треплет его дурацкие кудри. они едут в видеопрокат - робин просила помочь с инвентаризацией. эдди ворчит всю дорогу, что инвентаризация - это скучно, что робин могла бы сама, что они могли бы сейчас сидеть у него и слушать пластинки. но стив знает, что на самом деле бойфренд любит робин. любит, как она его подкалывает, как они спорят о музыке [ эдди считает, что она ничего не понимает в роке, робин считает, что эдди застрял в прошлом веке ], как она иногда остаётся у них и они втроём смотрят ужастики до самого утра. робин встречает их у входа с коробкой попкорна и улыбкой, которая так и говорит о том, что сейчас начнутся мучения. — мои любимые голубки явились, — объявляет она. — заходите, работы навалом. — мы не голубки, — возражает эдди, заходя внутрь. — а кто? — мы - воплощение протеста против системы. — системы чего? — всего, — металлист делает широкий жест. — киноиндустрии, образования, гетеронормативности. — гетеронормативности? — робин поднимает бровь. — ты вообще знаешь, что это слово значит? — нет. но звучит круто. стив закатывает глаза и идёт разбирать полки. сзади слышно, как робин и эдди уже сцепились - теперь они спорят о том, кто лучше, дэвид боуи или фредди меркьюри, и стив улыбается, расставляя кассеты по алфавиту. через час работа выполнена, робин закрывает магазин, и они втроём сидят на крыльце, едят пиццу и смотрят на закат. эдди сидит на нижней ступеньке, прислонившись спиной к ногам стива, и что-то напевает себе под нос. робин болтает ногами и рассказывает историю про то, как к ним сегодня заходила какая-то женщина и спрашивала фильмы «без этих ваших современных глупостей, понимаете, нормальные». — я предложила ей «в джазе только девушки», — говорит робин. — а она посмотрела на меня так, будто я матом при ней выругалась. — люди - отстой, — философски замечает эдди, жуя пиццу. — люди - отстой, — соглашается робин. — кроме вас, придурков. они сидят, пока не темнеет. после же прощаются с робин и едут обратно. в машине эдди вдруг тянется к приёмнику и включает музыку. оттуда орёт что-то тяжёлое, гитарное, и эдди начинает подпевать, стуча пальцами по приборной панели. — нравится? — кричит он, перекрывая гитары. — терпимо! — орёт в ответ стив. — терпимо? это же классика! — ты говоришь так про всё, что старше десяти лет. — потому что всё, что старше десяти лет, лучше того дерьма, что сейчас! стив смеётся и смотрит в окно. за стеклом проплывают огни хоукинса, маленького городка, который он ненавидел всю свою жизнь. а сейчас почему-то не ненавидит. потому что в этом городе есть эдди. и робин. и даже этот дурацкий видеопрокат. и дядя уэйн, который по выходным жарит стейки и зовёт стива «сынок», отчего у стива каждый раз щиплет в носу. они приезжают домой. эдди сразу идёт в душ, а стив сидит на кухне, смотрит в окно и думает. думает о том, как странно устроена жизнь. ещё полгода назад он не знал, что такое счастье. думал, что счастье - это когда есть машина, дом и девушка. а теперь он знает, что счастье - это когда кто-то дышит в затылок по утрам. когда есть с кем спорить о музыке. когда можно сидеть на крыльце и молчать, и это молчание не давит, а греет. эдди выходит из душа, завёрнутый в полотенце, с мокрыми волосами, и сразу лезет обниматься. холодный, пахнущий гелем для душа, который стив купил в прошлый раз, потому что эдди вечно пользовался хозяйственным мылом и отказывался покупать нормальное - если вообще соглашался мыться. — ты мокрый, — говорит стив, но не отстраняется. — я вкусный, — поправляет эдди. — сам себе льстишь. — сам знаю. стив прижимает его крепче и закрывает глаза. в голове крутится мысль, которую он никак не может поймать и сформулировать. что-то про то, как ему повезло. про то, что он чуть не прошёл мимо. про то, что если бы не те монстры, не тот кошмар в изнанке, они бы так и остались - стив харрингтон, бывший король школы, и эдди мансон, местный псих, продающий травку у школы. две параллельные линии, которые никогда не должны были пересечься. но они пересеклись. и теперь стив держит в руках самое дорогое, что у него есть. мокрого, холодного, пахнущего дешёвым гелем, с длинными кудрями, с которых капает вода на пол, парня. — эй, — шепчет эдди. — ты чего задумался? — просто так. — опять твоё «просто так». — просто счастлив, — говорит стив. — можно? эдди поднимает голову, смотрит на него своими огромными глазами. в них плещется что-то тёплое, почти испуганное. как будто он тоже боится, что это сон. — можно, — говорит парнишка тихо. — ты знаешь, что всегда можно. стив наклоняется и целует его. у эдди губы мягкие и тёплые, и пахнет от него мятой, и стив думает: вот оно. вот это чувство, которое нельзя купить, нельзя украсть, нельзя попросить. которое либо есть, либо нет. и оно у него есть. ночью они лежат на матрасе. эдди уже почти спит, дышит ровно, уткнувшись носом в плечо стива. а стив смотрит в потолок и слушает тишину. нет, не тишину. слушает, как его возлюбленный дышит. как ветер шуршит за окном. как старый холодильник на кухне включается и выключается. раньше в этой тишине было что-то пугающее. она напоминала об одиночестве, о пустоте, о том, что он никому не нужен. а сейчас в ней - только покой. — стив, — шепчет эдди сквозь сон. — м? — ты мой дом, — говорит эдди, не открывая глаз. и засыпает окончательно. стив лежит, смотрит в потолок и улыбается. на глазах у него почему-то слёзы, но это приятные слёзы, не вызывающие боль в груди. это слёзы человека, который наконец-то нашёл то, что искал всю жизнь, хотя и не знал, что ищет.