Шепот в эфире

Дверь и правда была заперта. Не магией — Аластор был слишком слаб для магии, — простым механическим замком. Люцифер выдохнул, прижался лбом к косяку и постучал. — Аластор. Тишина. — Аластор, открой. Ни звука. — Я не уйду. Молчание. Минута. Две. Пять. Люцифер уже собрался выламывать дверь, когда услышал шорох. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на палец. Из щели на него смотрел глаз. Красный, светящийся, но мутный, как старая лампа, в которой перегорает нить накала. — Уходите, Ваше Величество, — голос Аластора был хриплым, без радио-наложений, без привычной певучести. Просто усталый, больной человек. — Сегодня я не в форме для ваших развлечений. — Я не за развлечениями. — А за чем? Люцифер молчал. Он не знал, как объяснить. Не знал, какие слова подобрать, чтобы не спугнуть, не разрушить то хрупкое, что выросло между ними за эти ночи в подвале. — Твой сигнал пропал, — сказал он наконец. Просто. Без прикрас. Глаз в щели дрогнул. Расширился. — Что? — Радио. В подвале. Я... — Люцифер сглотнул. — Я слушаю тебя. Каждую ночь. Твои мысли. Твой голос. То, что ты думаешь, когда остаёшься один. Дверь распахнулась резко, будто Аластор нашёл последние силы на это движение. Он стоял на пороге — бледный, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, в измятой рубашке без пиджака и галстука. Радио-улыбки не было. Вообще ничего не было. Только голое, беззащитное лицо и глаза, в которых медленно, неумолимо разгорался ужас. — Вы... — голос сорвался. Аластор схватился за косяк, чтобы не упасть. — Вы слышали? Всё? — Да. — Мои мысли? Мою... — он задохнулся. — Мою грязь? Мою слабость? Мои... мои... — Да, Аластор. Всё. Аластор смотрел на него так, будто Люцифер только что выстрелил ему в грудь. В его глазах метались тени — не магические, настоящие. Страх. Стыд. Отчаяние. И где-то глубоко, на самом дне — что-то похожее на дикую, недоверчивую надежду. — Зачем? — выдохнул он. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот. — Зачем вы слушали? Чтобы использовать? Чтобы потом, при всех, включить запись и показать, какой я на самом деле? Какой жалкий, сломанный, ничтожный... — Замолчи. Люцифер шагнул вперёд, переступая порог. Аластор попятился, но сил хватило только на один шаг — он упёрся спиной в стену и замер, прижатый тяжёлым, немигающим взглядом золотых глаз. — Ты думаешь, я не знаю, что такое быть сломанным? — голос Люцифера дрогнул. — Ты думаешь, я не просыпаюсь по ночам от того, что внутри — пустота? Что свет, который во мне, давно уже не греет, а только жжёт? Что я улыбаюсь Чарли, а сам думаю: "Зачем я вообще здесь? Зачем я нужен, если всё, что я создаю, — кривые утки и разочарование"? Аластор смотрел на него расширенными глазами. Губы шевельнулись — попытка вернуть привычную улыбку, но вышла лишь жалкая, нервная судорога. — Вы... вы бредите, Ваше Величество. Сейчас не время для... — Для правды? — Люцифер шагнул ещё ближе. Между ними оставалось меньше полуметра. Он чувствовал жар, исходящий от Аластора — больной, неровный жар магического истощения. — Для неё всегда время. Особенно когда тот, кому ты её говоришь, тоже всё это время врал всем вокруг, что он — монстр, которому ничего не нужно. — Я не врал. Мне действительно ничего не нужно. — Тогда почему ты думаешь обо мне каждую ночь? Аластор замер. Его лицо побелело ещё сильнее — если это вообще было возможно. — Что? — Я слышал, — тихо сказал Люцифер. — "Он сегодня снова смотрел. На три секунды дольше. Я считал". Это ты? "Если он подойдёт ближе — от меня ничего не останется". Это тоже ты. "Это было бы почти облегчением". И это ты, Аластор. Всё это — ты. Аластор стоял, прижатый к стене, и дрожал. Мелко, часто, всем телом. Его руки — эти длинные, страшные пальцы, которые крутили чужие судьбы, как ручки настройки, — бессильно висели вдоль тела. — Вы не должны были... — прошептал он. — Это моё. Только моё. Самое личное. Самое... вы не имели права... — Не имел. — Люцифер кивнул. — Ты прав. Не имел. Это было грязно. Подло. Непростительно. — Тогда зачем вы пришли? Зачем говорите мне это? — Затем, что когда твой сигнал пропал, я чуть не сошёл с ума. Слова повисли между ними. Тяжёлые, окончательные. Аластор смотрел на Люцифера, и в его красных глазах медленно, мучительно таяла последняя броня. — Вы... — голос сорвался. Он прикрыл глаза, и из-под ресниц выкатилась слеза — одна-единственная, обжигающе-горячая. — Вы идиот, Ваше Величество. Самый большой идиот во всех Кругах Ада. — Знаю. Люцифер шагнул в последний раз. Между ними не осталось расстояния. Он поднял руку — медленно, давая время отшатнуться, остановить, — и коснулся пальцами щеки Аластора. Кожа была горячей, влажной, живой. Под пальцами дрожала мелкая сеть мышц. — Ты слышишь? — спросил Люцифер. — Что? — Свой сигнал. Он вернулся. Аластор замер. Прислушался к себе. И правда — внутри, под усталостью, под болью, под страхом, снова загудели помехи. Слабые, неровные, но живые. Его собственный голос, его частота, его — теперь уже не только его. — Я здесь, — сказал Люцифер. — Я буду слушать. Всегда. Даже когда ты будешь молчать. Даже когда будешь врать. Даже когда включишь свои помехи на полную мощность. Я буду сидеть в подвале и ждать, пока ты снова заговоришь. Аластор открыл глаза. В них больше не было ужаса. Только усталость. И тихое, робкое, недоверчивое удивление. — Это самое страшное, что вы могли мне сказать, — прошептал он. — Знаю. — Самое... — он запнулся, сглотнул. — Самое прекрасное. Самое... ненужное. Самое... — Хватит слов, — Люцифер убрал руку с его щеки, скользнул пальцами вниз, к запястью, и сжал. — Идём. Тебе нужно лечь. — Я не хочу... — Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь стоять здесь, прижатый к стене, и делать вид, что ничего не происходит. Что я ничего не сказал. Что ты ничего не слышал. Но это не работает, Аластор. Я тебя слышал. Ты меня — сейчас. И обратной дороги нет. Аластор молчал долго. Очень долго. Потом кивнул — чуть заметно, одними ресницами. — Хорошо, — выдохнул Люцифер. — Умница. Он подхватил его под руку — Аластор был почти невесомым, будто состоял из одного эфира и пустоты, — и повёл к кровати. Усадил. Помог лечь. Сам сел рядом, на край, не отпуская запястья. — Спи, — сказал он. — Я... Посижу рядом. Аластор смотрел на него снизу вверх. Его лицо — без улыбки, без маски, без радио-эффектов — было самым прекрасным и самым страшным зрелищем, которое Люцифер когда-либо видел. — Люцифер, — тихо позвал он. Просто имя. Впервые — просто имя, без титула, без насмешки, без дистанции. — Ммм? — Не уходите. Пожалуйста. Люцифер лёг рядом. Поверх одеяла, поверх всего, что между ними ещё оставалось. Придвинулся ближе, пока его дыхание не смешалось с дыханием Аластора. — Никуда я не уйду, — прошептал он. — Спи. Аластор закрыл глаза. Помехи внутри него гудели ровно, спокойно, впервые за долгое время — без боли, без надрыва, без страха. Просто гул. Просто жизнь. Просто — теперь уже не просто — его собственная частота, которую наконец-то поймали. Они лежали так до утра: Король Ада и Радиодемон, свет и статика, золото и помехи. И в тишине между ними рождалось что-то новое. Что-то, чему ещё не было названия. Но что уже звучало громче любых слов. За окном догорал багровый рассвет. А в маленькой комнате наверху двое врагов, двое союзников, двое одиноких существ учились дышать в одном ритме. И это было страшнее и прекраснее всего, что они когда-либо знали.