Только ты — владеешь моим сердцем

Обычное утро во дворце Топкапы. Почти обычное... В гареме суматоха. Лекари бегают, сметая всё на своём пути. Султан Сулейман врывается в покои своей жены быстрее, чем стража успевает доложить. Хюррем лежит на ложе, бледная, но целая. На руке — красный след от нападения. — Хюррем... Я здесь, здесь, любимая... Всё позади, — он обнимает её и прижимает к себе, пытаясь заглушить боль. Он волнуется. Не сказать, что безумно, но волнуется. Той же ночью прибегает перепуганный гонец и, с разрешением влетает в покои падишаха. —Паша... Ибрагим-паша.. на него напали по дороге из старого дворца. Ранение не сильное, лёгкий порез... Лекари уже оказали первую помощь. —Кто!!?? — его голос срывается на крик. — Найдите. Мне плевать, сколько времени это займёт. Мне плевать, кто это был — бандит, янычар, нищий с улицы. НАЙДИТЕ И УНИЧТОЖЬТЕ!!! Я покараю своими руками, того кто это сделал!!! —Плвелитель... Ночь, опасно, сегодня... — гонец пятится в сторону двери, боясь ещё больше разгневать султана. — ОПАСНО?! Ты знаешь, кто он для меня?!?! — Сулейман ударяет себя в грудь и выбегает из покоев. *** Ночь. Покои великого визиря. Султан там уже час, хотя ему нельзя. Ибрагим сидит, перевязанный, бледный, но слабо, чуть виновато улыбается. —Повелитель... Ну посмотрите на меня, я жив. Лёгкое ранение, царапина. Завтра буду как новенький. Всё прекрасно, правда. —  Паргалы попытался его успокоить, но всё безрезультатно. Сулейман даже не слушал. Он ходит, взад-вперёд, взад-вперёд — как зверь в клетке, которую сам себе построил. Глаза красные, щёки мокрые, слёзы продолжают литься, не заканчиваясь. Султан подбегает к любимому, обхватывает его руками, прижимает к себе так, будто хочет вдавить в собственную грудь. —Ты владеешь моим сердцем... Об одном молю Аллаха, чтобы не испытывал печаль о тебе. Только моя стрела коснётся твоего сердца, — он заглядывает ему в глаза. — Если кто-то посмеет — я наконечник в свою грудь приму, своими руками вгоню. Ибрагим хочет сказать, что это бред, что так нельзя, что он – всего лишь раб, всего лишь друг, всего лишь... —Иначе я не мужчина, — перебивает его мысли Сулейман. Смотрит прямо, в упор. — Ты понял? Ибрагим кивает. Потому что спорить с этим взглядом нельзя. В этом взгляде всё: и безумная верность, и боль, которую он причинил ему просто тем, что посмел пораниться, и та самая любовь, которую между мужчинами называют "дружбой", потому что другого слова не придумали. Сулейман выдыхает, опускает голову ему на плечо и закрывает глаза. Ибрагим поднимает руку – осторожно, чтобы не потревожить – и кладёт ему на затылок. Как в детстве... Через некоторое время повелитель отстраняется. Садится промо, смотрит на него – и в этом взгляде такая уязвимость, что Ибрагиму хочется отвернуться, чтобы не видеть. Но нельзя, ибо Сулейман позволяет себе это только с ним. —Дай руку.. — после краткого молчания шепчет султан. Великий визирь протягивает левую руку, а Сулейман берёт её в свои ладони и сжимает. Смотрит на пальцы – длинные, красивые, пальцы поэта и воина одновременно. И вдруг начинает стаскивать с своего пальца кольцо, которое носил с первого дня. Перстень сходит с трудом – он носил его годы, но повелитель справляется. Берёт руку Ибрагима и надевает кольцо ему на безымянный палец. — Сулейман... не надо. Это твоё... — пытается отрицать Паргалы, но спорить с султаном без толку. Рубин вспыхивает в свете свечи – красный, как кровь. Как сердце. Как та самая стрела, о которой он говорил. —Теперь ты знаешь, — шепчет Сулейман. — Если снимешь — я почувствую. Если потеряешь — я умру. Если кто-то посмеет тронуть тебя – этот рубин будет гореть так ярко, что я найду их даже в Преисподней. —Это... это слишком дорого... —Ты – дороже! Тишина наступает, словами нельзя сказать больше. Только молчать и смотреть, как рубин мерцает в такт двум сердцам, бьющимся слишком громко для этой тихой ночи.