Перерождение: внезапная ясность

Линь Цзинчжэ, казалось, провалился в древний, бесконечный сон — застрял в его трясине, не в силах выбраться. Во сне он вновь вернулся в свою прошлую жизнь, снова проживал её — с теми же взлётами и падениями. Он был лишь наблюдателем, молча отделённым от происходящего невидимой преградой. Он пытался что-то изменить, но не мог даже заговорить. Пока иллюзия «прожить всё заново» одна за другой не разрушилась, а оголившаяся жестокая реальность не вонзилась в сердце, словно острый клинок. Он подумал: наверное, он родился уже с первородным грехом — и потому обречён остаться один. Линь Цзинчжэ редко плакал. С самого детства он понимал: ему нужно быть сильным. За всю жизнь он не смог сдержать эмоции лишь четыре раза. Первый — когда умер дед. Единственная опора в его жизни рухнула, словно обвалившаяся гора, казавшаяся вечной. Второй — когда он впервые приехал в Яньши в прошлой жизни. Тогда в нём смешались растерянность перед большим городом, сожаление о проваленном экзамене, нежелание расставаться с матерью, тревожная, слабая, но всё ещё живая надежда на встречу с отцом, о котором он столько лет фантазировал. Но образ Линь Жуньшэна разрушил всё: холодная встреча без малейшего волнения, сухие, формальные вопросы без тени заботы, строгий отец; резкая, собранная мачеха с оценивающим взглядом; и внезапное появление Шэнь Тяньтянь — доказательство того, что у отца уже есть новая жизнь. Шэнь Тяньтянь была той, кому можно было позавидовать. Пусть родители тоже в разводе — но она росла в любви. В семье знали, что она любит есть, какой цвет ей нравится. Когда ей было страшно, она могла без стеснения прятаться за спину матери. «Приветственный ужин» устроили в большом ресторане Яньши — огромный стол, заставленный острыми блюдами. Лиюнь славился любовью к острому, но Линь Цзинчжэ — единственный — его не ел, он любил сладкое. За весь ужин он лишь пил суп, к палочкам так и не притронулся. Атмосфера была тяжёлой, вязкой, как туман. Вернувшись в тот чужой, лишённый всякого чувства уюта «дом», в явно пустовавшую раньше «гостевую комнату», он проплакал всю ночь — как разбитый солдат. Третий раз — в день, когда Линь Жуньшэн умер от сердечного приступа. Человек, который всегда казался холодным и бесчувственным, на больничной койке рыдал, как ребёнок. Шэнь Цзюаньин, уже собиравшаяся с ним разводиться, стояла на коленях и, плача, вытирала ему лицо. Последний раз — когда он сидел в машине и издалека наблюдал у школьных ворот, как из-за его угроз в тревоге приехали за ребёнком Ци Цин и Цзян Цяця. Та красивая девочка — словно вырвавшийся из клетки воробей — радостная, беззаботная, уверенная в себе, как он когда-то мечтал в детстве, — с криком бросилась в объятия матери. В тот момент Линь Цзинчжэ даже захотел врезаться в них машиной. Передачу он уже включил — но на газ так и не нажал. Возможно, это была встреча с Цзян Цяця — той, встречи с которой он столько лет избегал, но столкнулся с ней неподготовленным — всколыхнула глубоко спрятанную боль. А может, накопленные с возвращения эмоции наконец нашли выход. Алкоголь лишь помог — и всё вырвалось наружу. Он ненавидел судьбу. Ненавидел мир. Ненавидел многих. Даже того, кто был к нему самым добрым — своего деда. Но такие сильные чувства ничуть не делали его жизнь лучше. Возможно, всё было предопределено — с тех пор Линь Цзинчжэ привык оставлять что-то при себе. За годы работы вне дома у него были друзья, но он никогда не отдавал им своё сердце. Он вступал в отношения с теми, кто его преследовал, но обычно, прожив какое-то время в вялом, бесцветном сосуществовании, осознавал, что кроме денег не способен дать человеку того счастья, которого тот ищет, — и расставался. У него даже когда-то было желание создать семью, но с возрастом он всё больше боялся пристально вглядываться в человеческое сердце. Он утратил способность доверять и полагаться на других — словно тот самый одинокий кит в мире, чью частоту никто не способен уловить. Воспоминания, всплывающие во сне, были подобны глубокому морю, в котором можно утонуть. Линь Цзинчжэ сжимался, пытаясь выстоять собственными силами. Но в борьбе он словно ухватился за соломинку спасения: вокруг него сомкнулось тяжёлое, наполненное силой тепло, похожее на присутствие отца. Он не смог сдержать стремление укрыться — словно страус, он уткнулся головой в эту дающую краткое чувство безопасности теплоту. И сон действительно начал понемногу рассеиваться; он вырвался из трясины и погрузился в короткий, спокойный отдых. Проснувшись на следующее утро, Линь Цзинчжэ на мгновение не смог понять, что из пережитого — сон, а что — явь. Шторы в гостевом доме были плотно задёрнуты, лишь узкие полоски света упрямо пробивались сверху и ложились на потолок. Сквозь плохую звукоизоляцию доносились шаги в коридоре и шум проезжающих машин, тихо гудел кондиционер. Голова слегка ныла, но эта тупая боль не могла отвлечь его. Всё его внимание было приковано к другому теплу, тесно переплетённому с его собственным. Он лежал, как расслабленный младенец, в объятиях источающего жар тела, подложив голову на чужую руку; его ноги были зажаты между чужими ногами, а ладони послушно покоились на груди другого. Тот самый запах, проникший в его сон, всё ещё витал у кончика носа — после лёгкого привкуса алкоголя ощущался аромат какого-то особого дерева, чистый, свежий, странно знакомый. Пальцы Линь Цзинчжэ шевельнулись. Чужой халат оказался распахнут, обнажая широкую грудь — гладкую, с упругой кожей, почти без волос, с едва заметным рельефом мышц, не чрезмерным, но ощутимым. Это был мужчина. Линь Цзинчжэ с трудом попытался вспомнить вчерашнее, но память обрывалась где-то на ночном клубе — около какого-то бокала. Сколько он выпил, как оказался здесь, кто его привёл — всё исчезло. Неужели он в итоге заказал мужчину? Но ведь в комнате были одни девушки. И что было потом… неужели он, поддавшись алкоголю, действительно…? Как бы там ни было, сначала нужно было выбраться из этого положения — хотя, надо признать, лежать так было до странного спокойно и уютно. Сильная рука обвивала его спину. Линь Цзинчжэ убрал ладонь с чужой груди и осторожно попытался высвободиться. Тело рядом едва заметно пошевелилось — и сверху раздался хрипловатый, но до боли знакомый голос, от которого у Линь Цзинчжэ словно ударило громом в голову. Голос Сяо Чи, ещё сонный: — Который час? Пока он говорил, лежавшая рядом с Линь Цзинчжэ рука медленно скользнула вниз, вдоль изгиба тела, до самого бедра, и большая ладонь, обхватив, притянула его ближе. Линь Цзинчжэ невольно снова прижался к нему, будто погрузившись в мягкое, упругое тепло. Сравнение было странным, но точно передавало ощущение. Он попытался изменить положение, напряг бедро, чтобы вырваться, — и тут же остановился. Он изо всех сил старался не замечать то, что упиралось ему в бедро, кашлянул и окончательно пришёл в себя: — Не знаю… но уже, наверное, не рано. Его ответ повис в воздухе, и в комнате на мгновение воцарилась тишина. Проснувшийся Сяо Чи, похоже, тоже окончательно очнулся — но, оставаясь в том же положении, оба не понимали, что теперь говорить. Хотя бы отпусти уже… рука на бедре буквально обжигает. Линь Цзинчжэ редко испытывал неловкость, но сейчас она всё-таки появилась. Алкоголь — зло: когда пьяны оба, это уже не просто ошибка, а настоящая катастрофа. Даже в самых смелых предположениях ему бы и в голову не пришло, что человек, с которым он окажется в одной постели, — это Сяо Чи. Он был уверен, что и у того сейчас примерно те же мысли — всё-таки их отношения только вчера начали хоть немного налаживаться. Сверху послышался голос Сяо Чи: — Ты проснулся? Не зная, что ещё сказать, Линь Цзинчжэ сухо ответил: — Угу. Кровать чуть качнулась. В этом гостевом доме она выглядела не слишком надёжной — при движении поскрипывала, постель зашуршала. Он почувствовал, что тело, обнимающее его, наконец-то сдвинулось… но Сяо Чи так и не убрал руку с его бедра. Он лишь плотнее прижался, а затем, опираясь рукой, на которой покоилась голова Линь Цзинчжэ, приподнялся — и из положения лёжа на боку переместился поверх него, медленно скользнув вниз. Линь Цзинчжэ наконец увидел его лицо — и на мгновение потерял дар речи. В тусклом свете комнаты, где ещё словно не до конца рассеялась ночь, лицо Сяо Чи оказалось совсем близко. Оно постепенно опускалось — от чёткой линии подбородка к тонким губам, затем к высокому носу… и, наконец, к глазам, в которых ещё оставалась сонная краснота. Их нельзя было назвать узкими — скорее просто вытянутыми. Чёткие глазницы делали линию бровей особенно выразительной. Его взгляд встретился с взглядом Линь Цзинчжэ. Кончики их носов соприкоснулись. Распущенные, лишённые привычной укладки, мягкие вьющиеся волосы Сяо Чи щекотали ему лицо. Линь Цзинчжэ вдруг, сам не понимая почему, скользнул взглядом к его губам — тем, что не были до конца сомкнуты, с красивым изгибом. Потом отвёл взгляд… и снова посмотрел ему в глаза — прямо в эти острые, не скрытые даже остатками сна зрачки. Линь Цзинчжэ смотрел на него, а его ладонь, из-за этой позы, мягко упиралась в обнажённую грудь. Голос сам собой стал тише, почти как дыхание: — Что такое? Тёплое дыхание касалось губ — между ними было всего несколько сантиметров. Сяо Чи тяжело дышал. Он приоткрыл рот — но вырвался лишь выдох. Его ладонь всё ещё лежала на бедре Линь Цзинчжэ — стройном, но явно натренированном — он не удержался, слегка сжал его… и провёл ниже. Сердце билось так громко, будто можно было услышать и чужое. Рука, опирающаяся на кровать, поднялась и коснулась коротко остриженных волос Линь Цзинчжэ. Взгляд на мгновение скользнул вниз, затем вернулся к длинным ресницам и большим, мерцающим глазам — и так повторялось снова и снова. Нос к носу, почти тем же приглушённым дыханием, что и у Линь Цзинчжэ, он тихо произнёс — то ли объясняя, то ли нет: — …Ты вчера был пьян. Когда я вернулся, ты уже спал в моей комнате. Линь Цзинчжэ чувствовал, как по коже проступает жар, будто он вспотел. Ладонь на его бедре была обжигающе горячей и вела себя всё менее спокойно — но он не стал сразу её отталкивать. Как бывает у взрослых, когда внезапный порыв обнуляет мысли и остаётся только импульс, — он смотрел в блуждающий взгляд Сяо Чи, а пальцы, упёртые в его грудь, слегка согнулись. Подушечкой указательного пальца он ощутил упругую, плотную кожу под ладонью, провёл по ней, Линь Цзинчжэ облизнул губы и чуть вытянул шею, сам не понимая, что говорит: — Мм? По груди разливалось щекочущее ощущение, взгляд Сяо Чи скользнул по языку, на мгновение показавшемуся между губ, и тут же вернулся. Он чуть опустился ниже, кончиком носа догнал вытянувшегося, словно ускользающего Линь Цзинчжэ, и мягко коснулся его, потерся. Ладонь скользнула в короткие волосы, неторопливо перебирая их, и он, глядя в глаза, в которых постепенно нарастала влажная дымка, тихо произнёс — будто объясняя, а будто и нет: — …Было поздно, я не стал тебя будить… ты вчера всё время плакал. Линь Цзинчжэ ощутил вес его тела, навалившегося сверху, и весь размяк. Сяо Чи спросил: — Почему ты плакал? — Я не… — он сам не понял, как протянул руку и обнял его за шею. Пользуясь этим, Сяо Чи ещё немного сполз вниз; волосы, упавшие на лицо Линь Цзинчжэ, скользнули ниже. Оба будто устали — хотя только проснулись, Линь Цзинчжэ не удержался и закрыл глаза. Голова Сяо Чи опустилась, уткнувшись в подушку у его щеки, затем он повернулся и зарывался в его шею, кончиком высокого носа скользя по коже, поднимаясь выше — к самому уху. Он тихо сказал: — Плакал. Линь Цзинчжэ резко вдохнул, крепче обнял его за шею, мысли исчезли, колено непроизвольно подтянулось вверх. Губы Сяо Чи наконец коснулись его кожи — на границе уха и щеки задержались на мгновение: — Почему плакал? — Не знаю… А дальше — словно само собой — последовала череда коротких, дробных поцелуев. Сяо Чи будто внезапно пришёл в движение, как запущенный механизм, и захлестнул его мощным потоком. Утренне ослабленная воля не выдержала — два молодых, полных крови тела быстро разогрелись. Его губы скользили от уха к шее, к щеке; Линь Цзинчжэ, прикусив пряди его волос, оказавшиеся во рту, повернул голову, ища настоящий поцелуй. Как животное, инстинктивно ищущее тепло, он отбросил рассудок. Сяо Чи, прижавшись к его ноге, несколько раз провёлся, и ладонь, наконец, оставив бедро, начала подниматься выше. Жар становился всё сильнее, под одеялом было словно в печи, спина покрылась мелким потом. Сяо Чи вытащил из его губ свои волосы, лёгким движением коснулся уголка приоткрытого рта — и затем потянулся к губам, уже ждущим поцелуя— — Тук-тук-тук— В дверь резко постучали три раза, и снаружи раздался голос Дэн Мая: — Линь-гэ, ты проснулся? Почти утонувший в дыхании Сяо Чи, Линь Цзинчжэ слегка приоткрыл глаза, бросил взгляд в сторону двери, затем снова посмотрел на него. Они встретились взглядами — и в обоих читалось одно и то же нетерпение. Он колебался, может быть, секунду — затем рука, обнимающая затылок Сяо Чи, чуть сильнее притянула его вниз. Губы соприкоснулись, стук в дверь был проигнорирован; знакомое и в то же время новое ощущение заставило их почти мгновенно утонуть друг в друге. Линь Цзинчжэ приоткрыл рот, принимая настойчивый язык. Это, пожалуй, можно было считать их второй близостью — техника Сяо Чи не была особенно искусной, даже немного неуклюжей, но очень скоро врождённый инстинкт заставил их тесно сплестись. Звук поцелуев в комнате не стихал ни на мгновение, смешиваясь с тяжёлым, сбивчивым дыханием — они словно пытались вжать друг друга в себя. Снаружи, не получив ответа, Дэн Май занервничал. Линь Цзинчжэ спал обычно чутко, его легко было разбудить — он так стучал, что тот не мог не услышать… если только что-то не случилось! С тех пор как он вчера принёс его сюда, прошло почти десять часов. Линь Цзинчжэ был в хлам пьян — может, и не проснулся, но почему тогда и Сяо Чи не отвечает? Он же был трезв! Сердце у Дэн Мая ухнуло. Он стал стучать ещё сильнее, разбудив даже Дай Гаофэна в соседнем номере. Тот вышел, увидел, в какую дверь стучат и кого зовут — и тут же остолбенел: — Это же номер Сяо Чи! Дэн Май опешил, но не ошибался — вчера он точно привёл Линь Цзинчжэ сюда, на ключе ясно было написано «608»! Да и он сам жил на этом же этаже — пусть и в углу, но этаж он перепутать не мог. Оба занервничали. У Дай Гаофэна тоже сердце сжалось: и так с распределением номеров вышла путаница, а теперь ещё и никто не отвечает — Линь Цзинчжэ можно списать на опьянение, но Сяо Чи-то? Если с Сяо Чи что-то случится на этой проверке — это будет катастрофа. Дай Гаофэн закатал рукава и тоже начал стучать. Долго — без ответа. Он уже занёс ногу, чтобы выбить дверь, когда прибежал сотрудник гостиницы с запасными ключами — но среди них не оказалось «608». — Чёрт… Дай Гаофэн больше не стал церемониться — с грохотом выбил дверь ногой. Он широким шагом ворвался в комнату, даже не успев включить свет. Перед глазами на мгновение потемнело — и он увидел, как Сяо Чи резко сел на кровати и обернулся, его глаза были налиты кровью. Похоже, он ещё не до конца пришёл в себя после сна — одежда на нём была в полном беспорядке, грудь почти полностью обнажена, волосы растрёпаны. — Амитабха! — Дай Гаофэн, решив, что тот просто перепил и не слышал стука, сложил ладони и облегчённо помахал ими в воздухе, подходя ближе. — Слава богу, слава богу, я уж подумал, что с тобой что-то случилось… Дэн Май позади тоже крикнул «Линь-гэ!» и подбежал к другой стороне кровати. Подойдя ближе, Дай Гаофэн наконец заметил, что под одеялом рядом с Сяо Чи действительно лежит ещё один человек. Линь Цзинчжэ был небрежно прикрыт халатом, лениво лежал на кровати, повернув голову и бросив на него взгляд — и этот взгляд заставил Дай Гаофэна остановиться. Как бы это описать… Словно с крючком цепляющий. Ответственный за приём выглядел так, будто у него умер отец — за такую оплошность их потом точно привлекут к ответственности. Тот, что держал коробку с ключами и не нашёл ключа от 608, наконец сообразил, в чём дело, и с убитым видом подошёл извиняться: — Простите, простите… господин мэр Цао специально велел эту комнату тщательно продезинфицировать, мы её отдельно выделили и убрали… возможно, по ошибке даже запасной ключ выдали вместе… Его голос становился всё тише — потому что взгляд Сяо Чи, прежде направленный на Дай Гаофэна, уже переместился на него. Лицо потемнело, взгляд стал острым, как будто он в следующий момент мог просто вцепиться в горло. — Пф— — вдруг из-под одеяла раздался тихий смешок, мгновенно привлёкший внимание всех в комнате, включая самого Сяо Чи. И стоило взгляду Сяо Чи упасть на этого человека, как выражение его лица заметно смягчилось — хотя всё ещё оставалось недовольным. Линь Цзинчжэ, похоже, вообще не замечал этого. Он лежал, вытянувшись, тонкие, но подтянутые руки выбрались из-под халата, он обнял подушку и улыбался так, будто ему было крайне весело. — Господин Сяо, — он лениво приподнял веки, облизнул губы, и в его полуулыбке сквозила такая насмешливая, едва уловимая провокация, которую мог распознать только Сяо Чи, — это всё благодаря вам. Сяо Чи открыл рот, но в итоге лишь безнадёжно вздохнул. Он поднял руку и подтянул халат на спине Линь Цзинчжэ повыше, словно пытаясь прикрыть оголённые руки, но, не добившись результата, просто натянул одеяло на себя, закрывая ноги. ****** После этого Линь Цзинчжэ на протяжении всей инспекции больше не сказал Сяо Чи ни слова, но острый взгляд Сяо Чи неотступно следовал за ним. Из-за этого инцидента не только управляющий гостевого дома, но даже сам мэр Цао лично принёс им извинения. Формально это была просто ошибка в работе, но если говорить прямо — выглядело как явное неуважение. Сам по себе гостевой дом в Чанцине и так оставлял желать лучшего, а вчерашние постояльцы уже дружно жаловались на узкие кровати. На такой кровати одному-то тесновато, а они после долгой дороги из Яньши, измотанные до предела, ещё и после застолья… и вот возвращаешься в номер — а там на твоей кровати лежит другой директор компании. Стоит представить себя на их месте — и сразу становится ясно, насколько это неприятно. Это уже просто неуважение. Тем более господин Сяо — человек с непростым характером, не любящий лишнего общения. Среди этих участников, большинство из которых старше него и уже имели с ним дело, мало кто решался вести себя с ним без осторожности; даже предлагая тост, нужно было взвешивать слова. Говорят, у него ещё и склонность к чистоте — так что в такой ситуации он точно должен был взбеситься. Говорили, что когда Дай Гаофэн вошёл в комнату, от Сяо Чи исходила такая аура, будто он готов был схватиться за нож — даже глаза покраснели. Мэр Цао шёл впереди, рассказывая о земельных участках, Линь Цзинчжэ следовал за ним с бесстрастным лицом, а взгляд Сяо Чи, острый и прямой, не отрывался от него ни на мгновение. — Поссорились. Точно поссорились. Один из предпринимателей уверенно покачал головой. И это была не мелочь. Один — глава стремительно набирающей обороты новой девелоперской компании, чьи возможности ещё никто толком не понял. Другой — уже состоявшийся игрок с прочной базой и всем известным, пусть и негласным, бэкграундом. По дороге сюда они ещё сидели рядом, обсуждали сотрудничество… и вот за одну ночь всё рухнуло. И всё из-за этих бездарных работников гостевого дома! Даже Дай Гаофэн был обеспокоен — в бизнесе лучше мириться, чем враждовать. Разлад внутри союза — последнее, что ему хотелось бы видеть. Единственным, кто радовался, был Ци Кай. До этого он всё время пытался найти повод поговорить с Линь Цзинчжэ о сотрудничестве, но каждый раз, стоило приблизиться, как этот Сяо Чи, чёрт бы его побрал, всё портил. Сяо Чи просто намеренно вставал у него на пути — Ци Кай был в этом уверен. Только вот сделать с этим ничего не мог: времена уже не те, его возможности не те, да и раньше он не раз терпел от Сяо Чи поражения. Без крайней необходимости он не хотел с ним сталкиваться. И вот наконец эти двое рассорились! Как будто само небо решило ему помочь. Ему и правда вскоре подвернулся удобный момент — перед обедом он таки перехватил Линь Цзинчжэ. У Линь Цзинчжэ с самого утра всё шло наперекосяк, настроение было на взводе, раздражало буквально всё. Утром, когда Дай Гаофэн ворвался в комнату, Сяо Чи уже почти довёл его… Тело, с тех пор как они вернулись, и так было как сухой хворост — вспыхивает от малейшей искры, он тогда весь был в пределе возбуждения, распластанный по простыням, тело сводило, он вцеплялся в Сяо Чи, целуясь так, будто с ума сходит — ещё шаг, и всё бы случилось, и тут, мать его… После того как они выставили Дай Гаофэна, Сяо Чи ещё хотел «довести дело до конца», но после такого стука его уже просто срубило. Какой мужик после такого не будет кипеть от злости — Линь Цзинчжэ хоть кому угодно поклонится (он согласен с тем что любой мужик был бы зол). Рожа Ци Кая, которая раньше просто раздражала, сейчас на фоне злости казалась уже откровенно отвратительной. Когда тот преградил ему дорогу, Линь Цзинчжэ глубоко вдохнул и с трудом удержал вежливость: — Господин Ци, что-то нужно? — О, а вы что, больше не ходите с господином Сяо как неразлучные? Поссорились? — у Ци Кая язык без костей, и он не упустил случая уколоть за прошлые неудачи, ухмыляясь, как дешёвый подхалим. — А то я уже подумал, вы чуть ли не родные братья. Стоило прозвучать имени Сяо Чи — и Линь Цзинчжэ вспыхнул ещё сильнее. Он натянуто улыбнулся: — У вас со зрением проблемы, господин Ци. Ци Кай сразу уловил — в голосе нет ни капли почтения. Бровь у него дёрнулась, взгляд стал холодным. Этот парень что, совсем страх потерял? Он вообще знает, кто он такой? Знает, кто его дед? Он-то прекрасно знал подноготную Линь Цзинчжэ — провинциальный выскочка, приехал в Яньда, завёл знакомства с Фан Вэньхао и уже решил, что ему море по колено? С Сяо Чи он связываться не мог — но это не значит, что не сможет прижать Фан Вэньхао. Старик Фанов, как известно, не вмешивается в дела младших, да и не факт, что ради такой дружбы тот пойдёт против него. Но, подумав, Ци Кай всё-таки подавил злость — уж больно ему была нужна та земля у Линь Цзинчжэ. Он перевёл дух, сделал вид, что великодушно оставляет выпад без ответа, и перешёл к делу: — Господин Линь, вы же понимаете, зачем я к вам обращаюсь? Линь Цзинчжэ, скрестив руки, прислонился к стене и с ленивым интересом наблюдал за этим цирком: — Честно говоря, не очень. Может, объясните поподробнее? — Да ты, блядь, совсем берега попутал? Хорошее слово не понимаешь — значит, будешь понимать плохое! — Ци Кай мгновенно вспыхнул, до предела взбешённый, и на лице у него даже появилась искажённая улыбка. Он ткнул пальцем в грудь Линь Цзинчжэ и навис ближе. — Я, между прочим, ещё не разобрался с тобой за ту землю в Шикусяне! Наши люди столько раз связывались с вашим «генеральным», а ты всё занят? Времени, значит, нет поговорить о сотрудничестве? Линь Цзинчжэ перестал улыбаться. Без всякой мимики он оттолкнул его руку и выпрямился. Пусть он был чуть ниже ростом, но в ауре ни на шаг не уступал. Он и правда не боялся. Да, у Ци Кая был серьёзный бэкграунд — но Линь Цзинчжэ уже не тот беззащитный мелкий, каким был несколько месяцев назад. У него были деньги и треугольный участок — уже этого хватало, чтобы тягаться с «Чжэньсюн». А уж знание будущего давало ему преимущество, которого у Ци Кая не было — тот шёл на ощупь. Каким бы он ни был, в девяностые он всё равно рухнул. Неужели он и правда думает, что может закрыть собой небо? Линь Цзинчжэ холодно усмехнулся: — У меня действительно нет времени. И с вами мне обсуждать нечего. Он попытался пройти мимо, но Ци Кай схватил его за руку и резко дёрнул назад, прижав к стене. Взгляд стал тёмным: — Ты, блядь, прикидываться дураком решил? Участок на Второй средней улице... — Извините, — перебил его Линь Цзинчжэ, — по этому участку мы уже договорились с «Сюньчи». — Да ты, блядь, врёшь! Думаешь, я слепой? Не прикрывайся Сяо Чи! Ты что, правда решил, что если пару слов с ним перекинулся — уже за спиной опора появилась? Да он за тебя и пальцем не пошевелит против меня! — Ци Кай презрительно фыркнул. — Посмотри на себя — ты кто вообще такой? Сяо Чи, говоришь… Да он на тебя и смотреть не станет! Я его не боюсь, понял? И меня лучше не злить. Пока я с тобой по-хорошему — слушай. Не строй из себя, блядь, крутого, а то... Бах— Он не договорил. Кулак Линь Цзинчжэ врезался ему в живот. В последнее время Линь Цзинчжэ снова взялся за тренировки — движения стали быстрыми, сила ощутимой. Ещё в Шэньши он мог доставить Сяо Чи немало проблем, а теперь удар вышел по-настоящему тяжёлым. Кулак вошёл в тело с глухим, неприятным звуком, и не готовый к этому Ци Кай почти сразу сложился пополам, схватился за живот и с хриплым криком рухнул на пол. Сорваться на драку при малейшем поводе — дурная привычка, оставшаяся у Линь Цзинчжэ с тех времён, когда он жил совсем не так, как следует. Потом он её почти искоренил… но эта резкость всё равно осталась в нём, глубоко внутри. Он, повалив Ци Кая, не дал тому ни малейшего шанса прийти в себя и ответить — едва убрав кулак, сразу же всадил ещё и удар ногой, точно в грудь, и, воспользовавшись силой удара, прижал его к полу, наступив сверху. Он бил расчётливо, в самое больное место — боль в желудке не отпускала, Ци Кай, скорчившись, сквозь зубы выругался: — Да я твою мать… — Иди давай, — равнодушно бросил Линь Цзинчжэ, надавив ногой сильнее, окончательно распластав его на полу. Потом наклонился и легко похлопал его по щеке. — Господин Ци, я повторю ещё раз: нам с вами обсуждать нечего. И не надо отказываться от тоста, чтобы потом хлебать наказание. Ци Кай попытался ответить, но стоило Линь Цзинчжэ выпрямиться и с силой наступить ему на рёбра, как тот от боли тут же сдулся. Он всё же попытался сохранить лицо, выдавив: — Ты, блядь… подожди у меня… — Жду, — Линь Цзинчжэ убрал ногу, опустил взгляд сверху вниз и холодно усмехнулся. — Не придёшь — будешь у мен, под ногами ползать. В этот момент в дверях появился Сяо Чи, пришедший искать Линь Цзинчжэ, и как раз услышал эту «угрозу». Он на мгновение замер на месте, глядя на Линь Цзинчжэ, переполненного яростью, и сердце его невольно дрогнуло. Он кашлянул и позвал: — Господин Линь. Линь Цзинчжэ бросил на него взгляд — в нём мелькнуло и неловкое, и какое-то неясное чувство. Гнев сразу спал, но говорить он не захотел. Лишь ответил: — Господин Сяо. И, обойдя его, вышел. Они разминулись плечами. Сяо Чи машинально потянулся и схватил его за руку. Линь Цзинчжэ не остановился, лишь скользнул по нему взглядом. Когда рука на его запястье начала постепенно соскальзывать и вот-вот должна была отпустить, он холодно усмехнулся и кончиком указательного пальца чуть зацепил ладонь Сяо Чи. Под пальцами по-прежнему была та самая обжигающая температура. Короткое соприкосновение — и разрыв. Он обернулся, но, не задерживаясь, ушёл прочь. Сяо Чи остался стоять на месте, провожая его взглядом. Взгляд расфокусировался, от ступней до спины разлилась странная ломота и онемение — словно в тот миг он только что прошёл через целое море вина и плоти и едва не отреагировал на это лёгкое касание. Лишь когда силуэт Линь Цзинчжэ окончательно исчез, жар в его теле немного спал. Он повернул голову и снова стал прежним — с бесстрастным лицом. Опустил взгляд на Ци Кая, который, держась за живот, с трудом поднимался с пола. Ци Кай был избит изрядно и, очевидно, вне себя от злости — ругался без остановки. Поднявшись наполовину, он встретился с взглядом Сяо Чи. Опозориться перед заклятым врагом — от стыда и злобы его перекосило, и он не удержался: — Чё вылупился, блядь?! Сяо Чи оставался таким же — спокойным, сдержанным, будто отрешённым от мирского. Ци Кай помнил, как несколько лет назад тот с таким же лицом привёл к нему Сяо Мяо разбираться. Тогда она рыдала, словно в приступе астмы, а этот старший брат выглядел абсолютно невозмутимым. Услышав подтверждение, он лишь кивнул — как будто ничего не произошло — и увёл Сяо Мяо. Ци Кай уставился на него — старая и новая вражда всплыли разом: — Что, тоже решил меня побить? Давай! Он, впрочем, чувствовал себя уверенно — почти был уверен, что Сяо Чи не станет драться. Не говоря уже о том, что история с Сяо Мяо давно в прошлом — даже тогда, когда тот был в ярости и потом тайно расправился с людьми, снаружи он оставался таким же, как сейчас: ни единого лишнего движения. Сяо Чи среди них, выросших вместе, всегда был странным. Ци Кай ни разу не видел, чтобы тот позволил себе распуститься. Даже на такую провокацию тот отреагировал спокойно. Ци Кай усмехнулся, наполовину из злобы, наполовину выплёскивая накопившееся: — И с кем ты вообще связался, что за херовый у тебя партнёр! Хотел им меня прижать? Да я его, блядь, рано или поздно… Похоже, в этот день ему было не суждено договорить ни одной своей угрозы. Сяо Чи с совершенно спокойным лицом подошёл и одним ударом кулака оборвал все его дальнейшие слова. За всю жизнь Ци Кай впервые видел, как Сяо Чи бьёт человека. И в первый миг его ошеломило не столько боль, сколько сама нереальность происходящего. Но очень быстро это короткое оцепенение было сметено болью. Сяо Чи был сильнее Линь Цзинчжэ. Тот повалил его за счёт внезапности, а здесь — чистая разница в силе. Сяо Чи бил его, как боксёрскую грушу. Глухие удары по телу перемежались с криками Ци Кая, заполняя пространство. Спустя некоторое время, в банкетный зал на обед, Сяо Чи вошёл уже в полном порядке, аккуратно одетый. Он обратился к сидящему во главе стола Дай Гаофэну: — У господина Ци возникли дела, он уехал. Сказал, чтобы мы начинали без него. И тут же уловил взглядом уже сидящего Линь Цзинчжэ. Его острый взгляд скользнул по нему, словно лезвием, так что сидящие за столом невольно поёжились. Сяо Чи: 【на взводе!】【сорвался!】【чёрт, как же хорошо!】 Остальные за столом молча постарались рассесться между ним и Линь Цзинчжэ. Дай Гаофэн с тревогой подумал: да сколько же в нём ещё злости-то осталось! И не надо отказываться от тоста, чтобы потом хлебать наказание. 不吃敬酒吃罚酒 (bù chī jìng jiǔ chī fá jiǔ) — досл. «не пить почётный тост, а пить наказание». Устойчивое разговорное выражение, означающее отказ от мирного, «хорошего» варианта и вынужденное принятие жёстких мер; по смыслу: «не хочешь по-хорошему — будет по-плохому».