Говори

В свете луны

Встретились мы во время шторма

Какая загадка

Сквозь зиму и осень и по весне

Куда бы я не топал по миру

Всё равно приходил я к тебе…

      Антон думает и хмурится. Кажется, без конца хмурится и думает, потому что начинает чувствовать, как голова теснится от мыслей и болит. Невольно отмирает, моргая, и почти удивленно застает справа от себя Диму. Тот сидит на стуле с жутко маленькими ножками, накинув на плечи больничный халат, и улыбчиво смотрит куда-то вперёд, странно жестикулируя. Впрочем, едва Звездочкин успевает оценить эту картинку перед глазами как нечто странное, Побрацкий боковым зрением замечает осознанность в чужом лице и предусмотрительно хватает рукав халата, обмахиваясь им. — Жарко у тебя тут, — говорит он со все еще не растаявшей и точно не для Антона припасенной улыбкой, переводя взгляд со смешно бесящегося от своего неумения в жестовый язык Олежи на Звездочкина. — Окно открыть?       Вопрос — проверка. Антон не отвечает, снова погружаясь в себя, и Дима со спокойной душой продолжает безмолвную беседу с Олежей. Он уверенно складывает руки в различные жесты, чтобы призрак неумело повторял, и следит за руками друга, то кивая, то мотая головой. Побрацкому хочется заржать в голос от смеха и бессилия. Хочется снова вызвать Олежу на разговор где-нибудь в дебрях больницы, где они, запрятавшись, могут снова поразглядывать принесенную Димой книжку «Жестового языка для чайников», но а) санитарка Лида, поймавшая Диму в подсобке, уже предупредила, что и удар у нее поставлен, и какой-то Павел Олегович из психиатрии ей друг и товарищ, и б)… Дима снова глянул на Антона с искренним сочувствием.       Звездочкин больше не был тем выпендрежным старшекурсником, безупречную репутацию которого так и хотелось подмочить. За последнее время он вообще растерял все свое напускное спокойствие, свою тошнотворную самоуверенность, читавшуюся в каждом лощеном жесте, и стал Антоном, который чуть не умер у них с Олей на глазах, который скорбел по Олеже настолько, что, приходя в себя, бормотал его имя и «возьми с собой"/"пойдем со мной». Дима тогда, сам не понимая зачем, постарался убедить Олю, что это ее Антон неумело и просил… Медкарту прихватить, наверное? Оля вроде сделала вид, что поверила и, к счастью, разговор не затевала. В общем, сочувствовал Дима Антону. Иногда, как сегодня, сочувствовал настолько остро, что не мог прийти в больницу только к Олеже. Заходил к Звездочкину в палату, здоровался, узнавал, как у того дела, и просто был рядом, пока Антон, проронив «привет» и «хорошо», снова погружал палату в молчание.       Олежа в это время хмурился как-то очень злобно для себя. И, если в первый раз Диме хотелось подстебнуть его в стиле «Любовь прошла?..», припомнив, как тот пел оды Антону, потом настроение друга стало настораживать. Обучаясь жестовому языку для общения с Димой, призрак не спешил давать комментариев об Антоне. Обходился только фразой «Он мой камень», сердито взмахивая кулаками, да и то, Дима был уверен, что призрачные кулаки, взмывавшие вверх при упоминании Антона и бившиеся друг о друга, не всегда были признаком «камня».       Дима заметил, что на лицо Антона снова налегла хмурость, словно тот старался вспомнить что-то очень важное, прямо выдавить воспоминание из каких-то дебрей собственных мозгов, и был абсолютно прав. Антон пытался вспомнить подробности встречи с Олежей, пытался зацепиться за детали, которые подтвердили бы… Что он чертов шизик, раз думает, что его хватания за руку, его упрямые затягивания в портал… Опять не спросив. Опять без учета мнения Олежи. Опять эгоистично, не подумав, по-тупому. По чувству. По живому.       Снова его лицо. Близкое, удивленное. Широко раскрытые глаза, губы, на которые пару раз да упал взгляд Антона. Объятья, потому что другое было бы слишком в их ситуации… Пальцы постучали по ноге, накрытой легким больничным одеялом, чтобы Звездочкин снова убедился, что он здесь, в мире живых, и сердце его тягостно опустилось куда-то к желудку и подскочило обратно, бешено колотясь.       Антон был в своем репертуаре: едва ему удалось в каком-то бреду прикоснуться к Олеже и поговорить с ним пару секунд, как захотелось большего. Заткнуть его тогда, заставить помолчать и заговорить наконец самому. Со знанием отведенного им времени высказать все, что волновало его столько времени, четко и ясно. Не испугавшись, не заволновавшись. Как на духу, без увиливаний, без прикас. Лицом к лицу.       Пошевелил рукой, в которую была воткнута капельница (едва ее не уронил). Услышал глухое шипение, почти рычание. Решил, что свое. Закрыл глаза, снова видя лицо. Нужно было целовать. Раз побежал к нему, не спросив, раз обнял, не спросив, раз потащил за собой, не спросив, то нужно было и поцеловать. Не спросив, как в первый раз. Несмотря на то, что пытался изводить себя и колоть по живому, Антон улыбнулся воспоминанию. Ну а куда спрашивать? Обстановка, так сказать, располагала. Губы были близко, Олежа краснел и неловко улыбался, явно не возражая тому, что их руки соприкасаются дольше положенного для простых друзей времени… Да и Антон был довольно открыт в своих намерениях, как ему кажется. Чего бы не поцеловать?       Капелька скользнула по сухим губам, складывавшимся в улыбку, и еще одна догнала. Антон на автомате стер их ладонью, не заботясь о том, как выглядит в этот момент, и неожиданно ясным сознанием услышал реакцию Димы: — Ты в порядке? — испуганно прозвучало со стороны. Самое то для парня, которого приводит в ужас перспектива успокаивать взрослого плачущего парня. Но едва Антон успел зацепиться за эту забавность, чтобы выбраться из омута сознания и ответить, как его потряс раздраженный крик из ниоткуда. — Да достало! Язык этот дурацкий!       Олежа сразу понял, что сделал, и замер, поймав удивленный взгляд резко распахнувшихся глаз. Как обычно испуганный, проходящий сквозь него, бегающий по комнате, но все также задевающий за… Ну что там у него, где раньше было сердце? От этой мысли нахмурился прямо на Антона, стараясь быть убедительным, но что-то, что не хотелось признавать, мешало призраку наслаждаться выбранными Звездочкиным последствиями. Мешало злорадствовать его растерянное лицо, его резко задвигавшееся в сторону крика тело. — Я слышал! — вскрикнул Антон, и Дима подорвался со стула. Ну, попытался со своей ногой. Олег виновато хлопнул себя по лбу, надеясь, что никто, кроме Побрацкого этот концерт не застанет. Все-таки в прошлый раз это стало одной из причин оставить Антона на «поколоть витаминчики и тщательнее понаблюдать». — Я опять слышал твой голос!       Звездочкин безошибочно дошел до Олежи, не обращая внимания на Диму, который пытался вразумить его, усадить обратно, прыгая на одной ноге. Смотрел сквозь, но прямо на него. Он знал, что не показалось ни в первый, ни во второй раз. Если в первый раз там еще был какой-то бред, то во второй раз Антона по поводу мата слух не подвел. — Пожалуйста, — обреченно шаря глазами по пустой палате, Антон перешел на шепот. — Прости меня, пожалуйста… Я ведь, правда, слышал тебя…       Дима наконец смог нормально опереться на костыль и подняться, оказываясь неподалеку от Антона, который от своей дурости едва не вырвал капельницу, и хмуро посмотрел на Олежу. «Ты посдержаннее», — читалось во взгляде. — «Ты вообще с ним борщишь как-то». В Олежином же взгляде, направленном совсем не на Диму, читалось виноватое сомнение. Побрацкий, принимая это за призрачное раскаяние от содеянного, быстро остыл и стал тянуть Антона к больничной койке, призывая успокоиться и расслабиться. — Я здесь, Антон, — между Димиными затесались чужие слова, снова взбудоражившие Звездочкина.        После того, как Дима только посадил его, Антон резво подскочил на ноги, чуть отпихнув товарища с костылем. На этот раз он не выглядел испуганным. Голос Олежи был спокойным, а слова по смыслу подходили его вопрошаниям. Осмысленность галлюцинации или чего еще успокаивала. — Я правда здесь. Вернулся, потому что ты этого захотел, — теперь прозвучало чуть обиженно. Сдержанно, но обиженно. Совсем не так эмоционально, как прозвучало пропущенное мимо ушей нецензурное осознание Димы, посмотревшего на заговорившего призрака. — Прости, — тут же пристыженным шепотом подхватил Антон. — Прости, Олежа… Я… — Не подумал? Не посчитал нужным послушать чужое «нет», потому что ты на свете всех умнее?       Антон смотрел в ту сторону, откуда лился твердый голос, бивший по больному, и безмолвно плакал, улыбаясь. Воображение рисовало живого сердитого Олежу, который стоял посреди его квартиры, скрестив руки на груди, и недовольно наблюдал за Антоном, разместившимся на диване. Тот был уставшим, с остатками Дипломатора и ссадинами на лице. Сердился в ответ, не собираясь отвечать на обвинения, высказанные с тревогой и заботой, но все же обвинения. Думал, что успеет еще навысказываться потом, когда Олежа отойдет. Думал, думал и решил взять дуростью и обоянием. Протянул руку, схватил за ногу, непредусмотрительно выставленную чуть вперед, и утянул к себе. Поцеловал разбитыми губами — Олежа плевался картинно. Прижался к его лбу своим — стал остывать. «Я волнуюсь за тебя. Я» — люблю тебя, — сказал одновременно с Олежей из прошлого, плача сильнее. Теперь слезы комом копошились в груди, заставляя и сердце, и рот дрожать. — Я жалею обо всем, что сделал. Я б-боял…ся, что… Отп-пущу навсегда. П-пот… Потеряю тебя снова. И теперь… Твой… Голос, — Антон улыбнулся, стараясь выровнять дыхание, чтобы было легче говорить. — Я снова сделал больно тебе, лишь бы чуть-чуть…       Снова что-то, чего не было, колыхнулось в Олеже, заставив сочувственно сжаться. Антон смотрел сквозь него красными плачущими глазами, и злость таяла под натиском чистого сожаления. У него самого непонятно как, непонятно по какой логике мироздания возникли в глазах слезы, а пустота, где в живом теле было бы сердце, забилась нежностью, тоской и болью. — Я хотел с тобой, — сказал Антон, собравшись, — я не хотел… Так.       Ему почудилось неуловимое прикосновение к щеке, после чего Олежа быстро отнял ладонь, не готовый сейчас к подобным трюкам, и прижал ее к глазам, сгоняя слезы. — Л-ладно, — сбивчиво говорил призрак, отворачиваясь и стараясь быстрее привести себя в норму, словно Антон мог его видеть.       Антон не мог, а вот Дима, тихо и шокированно обнимавшийся со своим костылём в стороне, вполне мог. Только едва ли кто-то помнил о его присутствии теперь. Вернее сказать, Антон и впрямь позабыл, а Олежа… Олеже хотелось уйти сквозь стену от друга, который попал на вечер ну очень откровенных откровений. — Ладно, — повторил Олежа, успокаиваясь, но не поворачиваясь. — Антон… Сядь, пожалуйста, на кровать. К-кажется, сейчас многое придется объяснять.

Иногда многоточье

Это и есть честный финал...