Столица Рейха

Город — это отражение людей, живущих в нём. Все их пороки, сладострастия, желания отражаются на его облике. Воплощение города не может противостоять голосу своего народа. Не может противостоять своей власти. Не может иметь своей воли, только ничтожные отголоски характера, формировавшегося на протяжение всей его истории. Берлин чувствует в себе силу. Берлин горит националистическими лозунгами. Берлин не может сопротивляться воле нового правителя — харизматичного Адольфа, быстро занявшего это место, когда предыдущий  президент скропостижно скончался. Стоя перед зеркалом ещё в начале тридцатых, Берхард ужаснулся — он больше не узнавал себя; водную гладь Рейна, в которой раньше отражались небеса, сменила вязкая венозная кровь.  Идеально сидящая по фигуре, выглаженная чёрная форма стала второй кожей.  Берхард теперь вовсе избегал зеркал, несмотря на то, что должен был выглядеть безупречно. Иногда, натыкаясь всё-таки на своё отражение, в алых глазах мелькал ужас; оно безумно улыбалось и с хитрым прищуром протягивало к нему свои руки, которые были по плечи в крови.  Всё началось с объединения Германии и Австрии в 1938 году. Бедняжка Вена была очень недовольна настойчивостью и наглым захватом власти правительством Германии и Берхардом в частности. Получив отказ канцлера, Гитлер просто ввёл свои войска на их территорию, никого особо не спрашивая. Всего за пару дней страна стала принадлежать великому Третьему Рейху, хотя упрямая София ещё сопротивлялась и трепала нервы. Берлин знал, что она не подчинится никогда, слишком упрямый характер. Варшава. Алчная женщина, такая же непокорная, как Вена, однако её всё же удалось подчинить, причём весьма быстро — потребовалось меньше месяца. Здесь, безусловно, заслуга Берхарда, ведь именно он придумал план с провокацией, из-за чего совесть Германии была чиста, мол, эти поляки сами виноваты! Но и Москва, конечно, помог — гонящийся, как и Берлин, за всеобъемлющей властью, он ввёл свои войска с другой стороны. Стефания быстро ослабла из-за крупных потерь, и Берхард забрал её себе.  Но сейчас всё стало куда интереснее, ведь Париж — продажная, самодовольная шлюха — сейчас у него в ногах. Говорить по-немецки отказывается, но это ненадолго, ведь его дражайшие люди уже сдались. Лондон, боязливый педант, предпочёл придержать армию при себе и укрепить позицию собственной страны, чем помогать Пьеру. О чём стоит говорить, если его [Парижа] правительство изначально бросило силы на статичную оборону, недооценив возможности манёвренной войны, которую и вела Германия. Конечно, Пьер был не в восторге. Его бросили абсолютно все, не восприняв маленькую, проигравшую Первую войну страну, всерьёз.  Сопротивление, перемешанное с покорностью, тешило самолюбие. То, как другие страны стремительно осознавали масштабы, собирали войска — забавляло. Неограниченная власть, больше миллиона порабощённых людей… Всё это отзывалось в теле Берхарда восторженным теплом и не утихающей силой. Пальцы тёмной его стороны окончательно сжались на шее и запястьях, не давая двинуться. А хотел ли он вообще?  Мюнхен — его верный товарищ, и на его руках едва ли меньше крови. Активно помогал в пропаганде и сборе армии, а также именно в этом городе располагалась штаб-квартира их Партии. Может, в глубине души Эриху было жаль Берлин, ведь он всегда был рядом, но такова участь столицы. Принимать на себя всё, что творится с её страной. Так или иначе, разрушительные идеи захватили разум их обоих. Однако другие столицы, вроде Рима или Москвы, были едва ли лучше.  Кстати о Москве. Наивный, сошедший с ума и потерявший бóльшую часть своей силы в бессмысленных репрессиях дурак. Так что договор о ненападении 1939 года, согласно которому ему достаются страны Восточной Европы, он подписал с радостью, не подозревая, что правительство Германии захочет себе больше, чем половину мира. Король, ведь сам по себе не может практически ничего, пользуясь и обороняясь другими фигурами.  Ленинград. Правая рука и близкий Москвы. Удобная фигура на шахматной доске, можно сказать, ферзь, ведь именно его потеря сильно ударит по всем остальным, в том числе — по королю. Через Ленинград лежит путь к Москве, и тот, безусловно, будет сопротивляться, не пропуская войско вглубь страны, но это ненадолго, ведь он истощён ещё больше, чем златоглавая столица. Своими же руками советская власть не оставила себе и шанса, не укрепив свои границы и не отнёсшись к захвату других стран серьёзно. Их ведь не тронут. Хельсинки. Примкнул к нацистам потому что хотел реванша. Советский Союз успел всем знатно насолить, поэтому и финны, самые близкие к его северным границам, не отказались вернуть свою утраченную в Зимней войне территорию. К тому же, страны по соседству ему активно помогали — Швеция, официально придерживающаяся позиции нейтралитета, тайно помогала и беженцам, и Германии, и скандинавским странам. Собственная выгода, только и всего.

***

Крепкие руки прижимают сопротивляющееся тело к стене. Пьер неплохо ударяется головой, но не издаёт ни звука. Смотрит с неприкрытой злобой такими же красными, как у Берлина, глазами. Но, по сравнению с Берхардом, Париж был куда слабее.  — Sprich Deutsch, freiheitsliebend Schlampe.[Говори по-немецки, свободолюбивая шлюха] — Каштановые кудри оказались меж пальцев в чёрных кожаных перчатках. Берлин оттягивает чужие волосы, ударяя головой об кирпичную стену снова. Слышится треск выбитого зуба, и де Сенье всё-таки издаёт глухой вскрик. Грудь быстро вздымается, словно другая часть его пытается выбраться наружу, но он вынужден её подавлять.  Покорённая столица сплёвывает кровью, закрывая рот рукой. По-прежнему молчит, хотя всё прекрасно понимает. Невозможно не понимать немецкую речь, когда по твоей стране спокойно расхаживают их войска.  — Können Sie mich nicht hören? [Меня плохо слышно?]  Берлин давит на виски, заставляя повернуть голову на него. Его сейчас очень просто разозлить, ведь ненависть и убийства льются отовсюду, заполняя ненасытную бездну глаз свежей кровью.  — Glaubst du, ich weiß nichts über die Widerstandstruppe? [Ты думаешь, я ничего не знаю о Движении Сопротивления?] Голову прострелило новой порцией боли. Разряд прошёлся от шеи до кончиков пальцев обеих рук и обратно, протекая вдоль позвоночника. Пьер скривил лицо, в глазах начала скапливаться влага. — Es tut weh? Siebzehn Ihrer Partisanen wurden soeben hingerichtet. [Что, больно? Только что были казнены семнадцать твоих партизанов] Берхард удовлетворённо улыбался, видя, как Париж медленно сдаётся. Несмотря на власть Виши, установившуюся в регионе, Сопротивление народа было слишком сильно, чтобы Пьер полностью поддался националистам. В нём всё ещё кипела непокорность новому режиму.  — Stolze Hure [гордая блядь] — выплюнул раздражённо прямо в ухо. Де Сенье резко дёрнулся в сторону, но оба запястья оказались зафиксированы в стальном захвате наручников. Дыхание спёрло не только от очередного удара об стену. Хруст рёбер растёкся тёплым мёдом внизу живота. Берлин стянул перчатку на правой руке зубами, педантично сложил и убрал в карман формы.  — Du wirst bald zerbrechen [скоро ты сломаешься] — Берлин желал забрать себе Париж полностью, без остатка, ведь если сломается он — сломается и сопротивление, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. У Берхарда, к тому же, накопилось достаточно неприязни к столице, и сейчас ему хотелось просто отыграться. Так что осталось лишь немного надавить на нужные точки.  Пальцы одной руки съезжают на поясницу, обводят и достают до ремня. Пьер возмущённо распахивает глаза, когда Берхард грубо стягивает его брюки, ногтями царапая мягкую кожу. Ладонь второй руки сдавливает шею, не давая пошевелиться. Но этого ещё недостаточно, чтобы он заговорил.  Шпрее обнажает чужие ягодицы, тут же ударяя по ним тяжёлой рукой. Париж инстинктивно дёргается, но старается не издать ни звука, ведь иначе он окончательно падёт и больше не простит себя за это унижение. Берлин же в ответ бьёт сильнее и достаёт свой надёжный Walther Р38 . Сердце пропускает удар, когда покорённая столица слышит щелчок и чувствует холодный металл у своего затылка. О да, немец слышит, как яростно заколотилось его сердце, как сбилось дыхание, как страх, животный страх захватывает чужое нутро, разливаясь жидким азотом за рёбрами. — Heuchler [лицемер] — Берлин усмехнулся, спускаясь пистолетом ниже и задирая чёрную рубашку, чтобы Париж точно почувствовал всё безразличие и холодность металла. Несмотря на все антифашисткие заявления, Пьер совсем не собирался умирать. Он не любил боль, с которой ему теперь приходилось сталкиваться каждый день. Конечно, воплощение города — бессмертно, до той поры, пока существует сам город. Однако если его убьёт другое воплощение, оно на время исчезнет, а после возродится без памяти и без личности, выкованной годами.  Париж точно не хотел терять себя в погоне за справедливостью. Их с Лондоном отношения, конечно, были непростые, но, похоже, тот и вправду любил его. Интересно, как он отреагирует, когда узнает, что с его дорогим партнёром делали в оккупации? Рука обхватывает поперёк живота, заставляя изогнуться и упереться лицом в злосчастную стену. Берлин шепчет на ухо про то, как его солдаты отрезают уши и пальцы на допросах, и что его, Парижа, граждан вскоре ждёт такая же судьба. Движение Сопротивления рассыпется под давлением силы, и все партизане будут наказаны.  Берлин поворачивает голову в сторону двери, когда слышит стук.  — Bei welchem Thema? [по какому вопросу?] — он прижимает снова начавшую дёргаться столицу сильнее.  — Hier geht es um die Reaktion Großbritanniens... [это насчёт реакции Великобритании...] — громко и чётко проговорил приближённый солдат, всё ещё стоявший за дверью. — Komm herein. Leg alle Dokumente auf den Tisch und sage allen, dass sie mich auf absehbare Zeit nicht stören sollen. Ich bin beschäftigt. [Входи. Положи все документы на стол и скажи всем остальным не беспокоить меня в ближайшее время. Я занят.] Ком встрял в горле, а лицо вспыхнуло жаром, когда дверь открылась. Солдат с невозмутимым видом прошёл через весь кабинет, лишь мельком вскинув взгляд на Берлин. Уважительно кивнул и вышел, оставив нужные бумаги на столе. — Lasst uns fortfahren! [продолжим] — Берхард стянул чужие брюки полностью, прижимаясь к Парижу всем телом и сдавливая его рёбра так сильно, что, кажется, будет ещё пара переломов. Мужчина под ним хрипит. Раздаётся оглушающе-приятный звон наручников, когда Берлин плюёт на руку, по-прежнему остающуюся в перчатке, и грубо входит в него сразу двумя пальцами.  — Ich werde nicht nachsichtig mit dir sein. [я не буду с тобой нежничать] Париж старается держаться, хотя голова сейчас взорвётся от напряжения и боли. Берхард же чувствует всё больше возбуждения. Ведь прямо сейчас убивают, допрашивают «с пристрастием» и просто мучают сотни людей. Вся эта жестокость заводит, заставляет чувствовать вседозволенность и постоянно повышать дозу всевозможных ужасов, которые только может сотворить человек. Интересно, как там Токио? Ведь масштабы зверств его «Отряда 731» поражают даже самих немцев. Немного растянув до невозможности узкую дырку, Берлин, к ужасу Пьера, приставил холодное дуло к пояснице, спускаясь ниже… — Стой! Ты же несерьё- — голос француза, к удовольствию Берхарда, дрогнул. Ствол пистолета начал проталкиваться внутрь. Париж старался не издавать никаких звуков, но глухие, болезненные стоны рвались из груди сами по себе. Через силу он посмотрел наверх, сдирая кожу с щеки, всё ещё плотно прижатой к стене, чтобы ни одна слеза не стекла вниз.  — Sag mir, du verlogener Dreck… [Скажи, лживая грязь…] — войдя длинным пистолетом с утолщением почти до упора, Берлин остановился, позволяя Парижу хоть немного выдохнуть. Но через пару секунд сделал грубый толчок, проталкивая ствол до конца. Он отлично знает, как делать больнее. Тот, кто завоёвывает — подчиняет себе завоёванного. А вот способы подчинения бывают разные, тут уже зависит от морального кодекса воплощения-столицы.  У Берхарда мораль была очень избирательная. — Хв-тит — не мяуканье, скорее шипение на французском. Едва можно было разобрать, потому что какофония звуков смешалась в один задушенный стон и влажные, грубые толчки. Берлин в ответ ускорился и, вытащив ремень из петель, ударил большой стальной бляшкой по его заднице, чувствуя лихорадочную дрожь тела под ним. Париж сжимался внутри, и в паху столицы Рейха расходилось ещё больше тепла, но тепла не доброго, а болезненного — как бывает при болезни или перегревании, когда кровь в венах буквально вскипает. Предвестник скорой смерти. — Du bist… [Ты…] — короткие ногти впились в худые бёдра, и мужчина вставил пистолет до конца, заставляя Париж вскрикнуть. Пара слёз всё же скатилась по грязным щекам. Воплощение не может потерять сознание, если с его городом всё в порядке. У него не может быть болевого шока, что хоть немного облегчил бы его страдания. Так что Париж всё прекрасно чувствовал в самом первозданном виде, без прикрас затуманенного от боли сознания.   Берлин, вытащив пульсирующий член, провёл по нему несколько раз, пока горячая сперма не  разлилась по спине как символ порочности и доминирования. Крепкие пальцы тут же сжали горло, наконец поворачивая настрадавшееся тело на себя. Со старыми и свежими ранами, которые заживали намного медленнее, обнажённый ниже пояса со стекающей по ногам кровью вперемешку с семенем, он выглядел жалко. В лазурном берегу [оправданное сравнение, ведь на юге Франции есть такое побережье] глаз почти не было жизни.  — Darf ich gehen? [Могу я идти?] — Париж покорно склонил голову. Взмокшие, полные крови и сажи волосы сосульками упали на его глаза. Его гордость была растоптана и размазана по полу тяжёлыми немецкими ботинками, словно надоедливое насекомое. Пустой взгляд, направленный куда-то в сторону, был лишь отвлекающим манёвром. Пьер надел одну из масок комедии дель арте — не зря ведь это его национальное искусство! Он затаил глубокую обиду на Берлин и намеревался во что бы то ни стало отомстить.  — Ja, geh. [Да, иди] — щелчок, и наручники были убраны обратно в чёрный китель. Берхард удовлетворённо хмыкнул, с усмешкой наблюдая за тем, как Париж едва может натянуть брюки.  Когда тот, хлопнув дверью, поковылял к своему временному дому, столица отряхнула форму и сняла испачканную перчатку. На улице раздались выстрелы и чьи-то крики. Берхард закрыл окно.