Песни про Тебя. 15 лет

Марк сидел за столом и задумчиво рассматривал коньяк на дне стакана. Человек, который публично заявлял, что не пьёт, медленно скатывался в нечто, похожее на алкоголизм. Нет, он не буянил, не устраивал «внеплановых концертов» для окружающих, не вёл себя как-то непотребно. Он просто каждый вечер на протяжении нескольких месяцев пытался заглушить боль, которую порождало совершенно другое, противоположное и несопоставимое чувство — любовь. То, что он по уши влюбился в Юлю, Марк понял не сразу. До последнего отрицал, списывал на тесную связь, многолетнюю дружбу и творческий «мэтч». Но чем дальше заходила влюблённость, тем больше он осознавал: влип как мальчишка. Погряз по самое «не балуйся». До дрожи в коленках, до заплетающегося языка, до мурашек по коже... Она пьянила его не хуже, чем самое дорогое вино, она играла с ним, как самый умелый игрок. В её присутствии будто искрился воздух. Всякий раз, когда они вместе, он пытался к ней как-то прикоснуться, лишний раз приобнять, поцеловать в щёчку или в висок, поправить только ему видимую выбившуюся прядку волос, заведя её за ухо, где пальцы немного задержатся, прежде чем он отведёт руку назад. Каждый концерт с ней — пытка. И каждый концерт — блаженство. Пытка — быть просто другом для той, кто поёт «Я люблю тебя, как Лилю Брик любил Маяковский», глядя ему в глаза, и блаженство — обнимать её в этот момент, вдыхать её запах, держать за руку и, глядя ей в глаза, произносить ей те же самые слова. Поток мыслей прервал звонок в дверь. Тишман отвлёкся от созерцания алкоголя и посмотрел на настенные часы, мысленно перебирая на полочках своей памяти, ждал ли он кого-то в такой час. Он никого не ждал. За дверью оказалась Паршута. — Та-дам! — девушка, счастливая донельзя, вручила ошарашенному Марку коробку с большим тортом. — С 15-й годовщиной альбома «Песни про тебя»! «Песни про тебя»... Он и забыл уже, что 2 декабря у его дебютного детища день рождения. А она помнила... Аккуратно, чтобы не испортить кондитерский шедевр — а это действительно был шедевр: большой квадратный торт с изображением обложки его альбома, — он крепко обнял девушку. Паршута смазано поцеловала в щёку, случайно задевая краешек губ. Обжигающая волна прошла по позвоночнику, но Марк нашёл в себе силы оторваться и принял беспристрастный вид. — Спасибо. Проходи, разувайся. Я чайник поставлю. На негнущихся ногах он направился на кухню. В голове заскрипели шестерёнки. Убрать открытую бутылку коньяка со стола, спрятать пепельницу, проветрить комнату. Самому бы привести себя в порядок... Мужчина поставил торт на стол, включил электрочайник и посмотрел на своё отражение в балконной двери. Видок у него был неважный, конечно... — Я, когда ехала к тебе, заслушивала твои «Январи», — Юля зашла в комнату, потирая замёрзшие ладони. — Годы идут, а трек до сих пор хит. «Говорю со стрелками на часах...», — напела девушка строчку из припева. — «И молчу с тобой на два голоса-а-а...» — продолжил Тишман, наблюдая, как Паршута по-хозяйски начала доставать тарелки и чашки из шкафчика. За годы их дружбы она неоднократно была тут и уже прекрасно ориентировалась в его квартире и могла с закрытыми глазами найти всё, что угодно. — «Мне б ещё хоть раз по твоим плечам...» — вторила ему Юля, не замечая направленного в её сторону взгляда мужчины.

«Поцелуями да по волосам...»

Эту строчку Марк не допел. Щёлкнул чайник, извещая о том, что вода закипела. Юля ловко открыла коробку, взяла большой аккуратный нож с гравировкой, начала аккуратно разрезать торт на кусочки и раскладывать по тарелкам. Марк тем временем достал Юлин любимый листовой чай, засыпал в винтажный заварник, подаренный ему когда-то Паршутой, и залил кипятком. Все действия были почти механическими. В голове его жужжал рой вопросов, на которые он сам себе не мог ответить. Он безусловно был рад видеть Юлю, но не здесь и не сейчас. На сцене в концертном зале на них всегда были направлены тысячи глаз, чьё внимание сдерживало его желания. Сейчас же она на его территории. В его доме. Такая своя. Такая родная. Не в концертном платье, а в уютном, очень красивом костюме. И предательская тяжесть ниже пояса, путающиеся в голове неприличные мысли, которые порождало только одно её присутствие, — всё это неправильно по отношению к ней. Она доверяет ему как себе. Он не может её предать, он не может поставить на кон крепкую дружбу и её уязвимость. Ведь именно с ним она ведёт себя расслабленнее всего. Ведь именно с ним она может быть сама собой — настоящей. Он не допустит, чтобы она снова закрылась от всего мира и уползла в свою маленькую раковину, как улитка. — ...У тебя сахар закончился, Марк, — голос Юли вернул из внутреннего монолога в реальность. — А ты всегда пьёшь с двумя ложками сахара. — Ничего страшного, — как можно беззаботнее ответил Марк. — Есть же торт. Он сладкий.

И не только он. Стоп, фантазия!

Нет, надо что-то делать. Срочно. Кровь начинает предательски приливать к самым ненужным частям тела. Чёрт, этот белый костюм, так идеально облегающий фигуру Паршуты и подчёркивающий её достоинства, сейчас работал как красная тряпка на быка. Надо что-то делать... — Чай заварился, — отметила Юля и закрыла крышечкой заварник. — Можно разливать. Дурик в голове Марка бегал кругами с табличкой SOS. — Ты пока наливай, а я в душ отойду, — Марк стремительно направился в сторону ванной. — Я быстро, ладно?

******

Чай в его чашке давно остыл, но он продолжал держать её обеими руками, надеясь, что горячий фарфор скроет дрожь в пальцах. Юля сидела напротив и увлечённо рассказывала какую-то забавную историю из их прошлого, когда они были на «Фабрике звёзд». — Ты совсем не ешь, — заметила она, кивнув на его почти нетронутый кусок торта. — Невкусно, да? В её глазах проскочила лёгкая тревога, и Марк поспешил успокоить её. — Нет, всё хорошо. Я сейчас. Просто чай слишком горячий, жду, когда остынет, — в знак подтверждения он слегка подул на напиток, аккуратно отпил и кивнул, как бы говоря, что вот теперь можно пить. Взял чайную ложечку, отломил кусок торта, положил его в рот и демонстративно закатил глаза от удовольствия. — Объедение! — и отломил ещё. И ещё. Девушка облегчённо выдохнула и продолжила есть. Она отправила кусочек торта в рот, зажмурилась от удовольствия и негромко промычала: — М-м-м, божественно...

Проклятье!

Этот тихий звук прошиб его насквозь, как электрический разряд. Он отвёл взгляд к окну, боясь, что глубина зрачков выдаст его с головой. Воздух в помещении стал тяжёлым, щёки горели, и Марк заёрзал на стуле. Он пытался в этот момент думать о чём угодно: об обоях на кухне, о вытяжке, которую стоило бы уже помыть, о любимой кружке... со сколом. Стоп, что? Когда он успел её разбить? — Всё хорошо? — спросила она, заметив его молчание. Вопрос прозвучал в застывшем воздухе как выстрел. Напряжение росло. Она отложила десертную вилочку и воззрилась на него. Собравшись с силами, мужчина поднял на неё глаза и улыбнулся своей дежурной улыбкой: — Да. Всё просто замечательно. И «отсалютовал» чашкой. Юля внимательно посмотрела на Тишмана. Последнее время мужчина вёл себя не как раньше, и его бегающий взгляд и странности в поведении не остались незамеченными. — Ты сегодня сам не свой, — тихо сказала она, подавшись чуть вперёд. Он замер, не донеся чашку до губ. — Я просто устал, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но голос предательски сел, стал глубже и тише. — Сложный день. — Не ври мне, — она нахмурилась, и в её глазах мелькнуло беспокойство. — Ты весь вечер молчишь. У тебя руки дрожат, и вид такой... — она запнулась, подбирая слово, — лихорадочный. Ты не болен? Она протянула руку через стол. Её пальцы коснулись его лба, проверяя температуру. Этот мимолетный контакт отозвался в нём мощным электрическим разрядом. Он почувствовал, как кровь зашумела в ушах, заглушая все остальные звуки. Его пульс теперь бился везде: в кончиках пальцев, в висках, внизу живота. — У тебя жар, — прошептала девушка, — Может, давление? Ты хорошо себя чувствуешь? Может, что-то с тортом? Или я что-то сделала не так? — Нет, — выдохнул он, чувствуя, как рушатся внутренние стены, которые он так тщательно возводил последние несколько месяцев. — Ты ни при чём. Правда. Просто... просто мне душно. Голова кружится. Пойду подышу свежим воздухом. Он вышел на балкон, где ему открылась панорама города, и открыл окно. Руки вцепились в подоконник. Шум машин, ветра, пробирающего, сырого — декабрь на дворе, как никак — слегка остудили его пыл. На ум пришли строчки из стихотворения Андрея Белянина:

«Храм мой… Тело твоё белое,

Вольно трактуя строку Писания

– Господи, что я с собою делаю

В явном соблазне непонимания»

Что он с собой делал — он сам до конца не понимал. Но отчетливо осознавал, что тонет в своих чувствах, как в зыбучих песках пустыни. Что затянуло его уже настолько, что сам он из этого состояния не выберется. Ему уже не помогали ни алкоголь, ни медитация, ни-че-го... Марк вздрогнул, когда почувствовал прикосновение маленьких женских ладошек к его спине. Её пальцы начали выводить какие-то только ей понятные узоры и, скользнув по рёбрам, скрепились в замок на его груди. Сердце пропустило удар.

...А сердце не спасти, оно тихонько тлеет,

Сказав всё,

Простив всё,

И не забыв, что солнце — это ты...

— Марк, что с тобой происходит?

Всё. Конечная.

Нервный смешок вырвался из груди. Марк зажмурился и покачал головой. В уголках глаз начали собираться слёзы. Слёзы бессилия. Юля обошла Марка и встала между ним и подоконником. Она обхватила ладонями его лицо и провела большими пальцами по его скулам, щетине, останавливаясь около губ. Марк открыл глаза и Паршута увидела его взгляд. Болезненный, лихорадочный, влюблённый... Она поняла всё без слов. Скользнула рукой по его шее вверх, тем самым нажимая на спусковой крючок. Он припал к ней, как обезвоженный путник припадает к источнику воды. Юля протяжно застонала в ответ. Его рука, жёсткая и горячая, мгновенно нырнула ей под затылок, пальцы запутались в волосах. Мозг кричал остановиться, отправлял недвусмысленные сигналы по всему телу в виде боли по напряжённым мышцам, но Марк не мог оторваться. Воздух в лёгких стремительно заканчивался, а он всё целовал, целовал, целовал... Его руки, как лианы, оплетали её тело, словно присваивали её себе. Марк, не разрывая поцелуя, подхватил её под бёдра, оторвав от пола. Девушка инстинктивно обхватила его талию ногами за спиной, прижимаясь ближе. Все мысли разлетелись из головы, оставляя место для одного сокровенного, самого дорогого и единственного слова: «Моя».

Целиком и полностью. Душой и телом,

мыслями и желаниями, изгибами, стремлениями. Его.

Из окна подул холодный воздух, и Юля невольно вздрогнула. Мужчина наконец-то оторвался от девушки и попытался сфокусировать взгляд. Смазанная помада, растрепавшаяся причёска и покрытые пеленой возбуждения глаза. На задворках разума проскочила мысль, что надо бы вернуться в дом. Придерживая девушку, Марк закрыл балконное окно и шагнул обратно на кухню. Аккуратно поставив девушку на пол, он сделал глубокий вдох, отгоняя от себя наваждение. Он понимал, что разговора не избежать. — Марк, — он никогда не думал, что простой шёпот может быть настолько громким и пронизывающим. Юля смотрела на Марка, и в её глазах отражалась буря эмоций. Марку даже на секунду показалось, что он снова увидел ту самую Юлю. Ту, что вернулась в Россию после абьюзивных отношений сломленной и разбитой. Ту, что боялась довериться мужчинам.

Он больше не допустит этого.

Мягким движением он обнял Паршуту, уткнувшись носом в макушку, и заговорил: — Я, наверное, сошёл с ума. Но я не могу больше молчать. Ты спрашивала, не болен ли я. Так вот, я болен. Я очень болен. Я болен тобой. Ты снишься мне по ночам, твой образ преследует меня в каждой песне, которую я выпускаю. Я вижу тебя в других людях. Я смакую твоё имя на языке и словно не могу насытиться. Я болен. Я настолько болен, что находиться с тобой для меня — пытка. Я хочу тебя обнимать, целовать, обладать тобой и твоим разумом. Я болен, и я ничего с этим не могу поделать. Мы столько лет поём на одной сцене, но после выхода «Маяковского» во мне что-то треснуло. С того дня каждая строчка, которую я адресовывал «в пространство», на самом деле была для тебя. Все мои песни были про тебя. Я ужасный друг, Юль. Я больше не могу петь с тобой и делать вид, что мы просто друзья. Потому что я люблю тебя. И я хотел бы для тебя стать всем...

Или лучше мне тебя не знать совсем...

В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая гулом холодильника. Время словно замерло для них двоих. Он не знал, сколько они простояли в таком положении. Осознание произошедшего летело на него снежной лавиной. Сегодня он разрушил то, что выстраивалось годами. Пути назад не было. Марк замер, не дыша. Лёгкие обжигало, а он ждал. Маленькие женские ладошки аккуратно обняли его в ответ. Голова певицы медленно повернулась и прижалась к его груди. Туда, где суматошно билось сердце. И тихонько запела:

— Я спою только то, что ты слышишь,

Аромат твоих губ небом дышит...

Марк оторвался от девушки и аккуратно приподнял её лицо за подбородок. На мужчину смотрела умиротворённая Паршута. Она слегка улыбнулась и неловко закусила нижнюю губу. Тишман склонился над девушкой, заглянул ей в глаза и пропел продолжение:

— Оборвать провода, чтобы выше,

И вдвоём в никуда — ближе, ближе...

Последнее слово растворилось между ними почти шёпотом. Юля тихо выдохнула и на мгновение закрыла глаза, будто прислушиваясь к тому, как внутри у неё отзывается каждая нота. Их лбы соприкоснулись. Марк чувствовал её дыхание на своих губах и боялся пошевелиться, словно любое движение могло разрушить этот хрупкий, почти нереальный момент. — Значит… всё это время, — тихо сказала она, не открывая глаз, — это было не только в моих песнях. Марк моргнул. — Что? — Ты правда думаешь, что только ты умеешь делать вид, что всё хорошо? — она открыла глаза и внимательно посмотрела на мужчину. — Марк… я же тоже не железная. Тишман растерянно посмотрел на Паршуту, не веря собственным глазам и ушам. — Когда ты впервые спел мне «Маяковского» на репетиции, — продолжила она тихо, — ты смотрел так… что я потом неделю не могла нормально спать. Я решила, что мне показалось. Что я опять всё придумываю. Что после всего… — она на секунду запнулась, — после того, через что я прошла, мне просто хочется верить в сказки. Марк осторожно провёл большим пальцем по её щеке. — Это не сказка, Юль. — Я знаю, — она кивнула. — Просто я испугалась. Он медленно вдохнул. — Я тоже. Юля тихо рассмеялась. — Это многое объясняет. Несколько секунд они просто стояли, глядя друг на друга. — И что мы теперь будем делать? — спросила она. Марк задумался. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую она знала уже восемнадцать лет. — Как «что»? Торт есть. Он кивнул в сторону стола, на котором красовались недоеденный десерт и две кружки остывшего, давно холодного чая. Девушка искренне рассмеялась, и её смех подхватил Тишман, с плеч которого свалилась гора страхов и сомнений. Они всё ещё стояли совсем близко, не размыкая объятий, и молча смотрели друг другу в глаза, будто боялись спугнуть этот новый, непривычный для них, их собственный мир.

Мир, который всё это время тихо жил между строчек «Песен про тебя».