Шёпот папоротниковой тени

Луна висела над лагерем племени Горного Ручья, словно осколок льда, расколовший ночное небо. Её холодный свет серебрил верхушки валунов, окружающих поляну, и превращал водопад, падающий с уступа, в неподвижную завесу из расплавленного серебра. Пятнистая Мятка не спала. Она сидела у входа в пещеру целителей, прижавшись пушистым боком к теплому замшелому камню, и слушала тишину. Лагерь спал. Воины, оруженосцы, королевы с котятами — все они видели сейчас сны, в которых не было места тревогам. Только стража у входа изредка переступала с лапы на лапу, да где-то в зарослях ежевики возился проснувшийся дрозд. — Чего не спишь? — раздался позади тихий, чуть хрипловатый с возрастом голос. Пятнистая Мятка вздрогнула и обернулась. Из темноты пещеры показалась узкая морда её наставника, старого целителя Сломанного Уха. Шерсть его свалялась за день от постоянного растирания трав, а единственный глаз — второй был потерян в схватке с барсуком ещё в бытность воителем — смотрел устало, но внимательно. — Не спится, — прошептала она в ответ, но по взгляду наставника поняла, что он не поверил. — Луна мешает, или мысли грызут изнутри? — Сломанный Ухо тяжело опустился рядом, и его сухой, пахнущий полынью и мятой хвост обвился вокруг передних лап. — Я своё отбеспокоился, юная. Вижу, когда кот не спит просто так, а когда — потому что боится сомкнуть глаза. Мятка молчала. Она действительно боялась. Уже три ночи подряд, едва она проваливалась в дремоту, на неё накатывал один и тот же сон. Он не был похож на обычные видения, которым учил её различать Сломанный Ухо. В нём не было Звёздного племени — не было искрящихся фигур предков, не было знакомых силуэтов. Там был только туман. Белый, густой, как свежее козье молоко, он заполнял собой всё: долину, знакомые тропы, даже пещеру. Из этого тумана доносился шорох множества лап, но самих котов видно не было. Только тени. Тени, что двигались в одном направлении — к воде. А потом раздавался крик. Один-единственный, полный такой боли и отчаяния, что Пятнистая Мятка просыпалась с бешено колотящимся сердцем и сухим ртом. Сегодняшняя ночь будет четвёртой. Она чувствовала это. Усталость наваливалась на плечи тяжестью камня, но веки отказывались закрываться. — Ты должен знать, — выдохнула она наконец, поворачиваясь к наставнику. — Мне снятся сны. Странные. В них нет наших предков. Сломанный Ухо склонил голову набок, его единственный глаз сузился. — Кто же тогда? — глухо спросил он. — Никто. — Мятка сглотнула комок в горле. — Там только туман. И тени. А потом... потом кто-то кричит. Так кричит, будто его шкуру сдирают заживо. Я просыпаюсь, и долго не могу понять, где явь, а где сон. Старый целитель молчал долго. Так долго, что Пятнистая Мятка успела услышать, как в дальней части лагеря всхрапнул во сне Когтистый Клык, их самый крупный воин. Наконец, Сломанный Ухо поднялся, разминая затекшие лапы. — Туман, говоришь, — пробормотал он. — Утром принеси из кладовой можжевельник и листья малины. Заварим покрепче. Может, хворь это. Или страх, что гнездится в твоей голове из-за засухи. Все говорят о воде. Ручьи мелеют, водопад наш уже не так полноводен, как прежде. Волнуешься за племя — вот и снятся кошмары. Он развернулся, чтобы уйти обратно в пещеру, но на мгновение замер. — Но если предки захотят тебе что-то сказать, они найдут способ пробиться даже сквозь туман, девочка. Даже сквозь самый густой. Спи. Она осталась одна. Слова наставника успокаивали, но где-то глубоко внутри, в том месте, где живет кошачья интуиция, всё ещё зудел страх. Сломанный Ухо ошибался. Это был не просто кошмар. Она всё-таки задремала под утро, когда край неба за скалами начал светлеть, а луна ушла за горизонт. Туман пришёл снова. Но теперь он был другим. Сквозь белую пелену проступили очертания скал. Родных скал. Племени Горного Ручья. Но всё было мертво. Трава пожухла, водопад пересох, на камнях лежала пыль, а в воздухе пахло гнилью и кровью. Пятнистая Мятка сделала шаг вперёд, чувствуя, как шерсть встаёт дыбом на загривке. — Есть кто? — позвала она, но голос прозвучал глухо, словно вата забила ей пасть. И тогда из тумана шагнули они. Безликие коты. Она не видела их морд — только размытые очертания голов, горящие глаза и оскаленные пасти. Они двигались бесшумно, и от каждого веяло таким холодом, что Пятнистая Мятка попятилась. — Ты видишь, — раздался голос прямо над ухом. Безликий, бестелесный. — Ты видишь то, что грядёт. Они придут из утреннего тумана, когда вода станет ценнее жизни. Они придут, чтобы забрать последнее. — Кто вы? — выдохнула она, чувствуя, как сердце сейчас выпрыгнет из груди. — Что вам нужно от меня? — Выбор, — прошелестело в ответ. — Ты сделаешь выбор, юная целительница. И этот выбор либо спасёт ваши шкуры, либо утопит племя в крови по самые уши. Очертания безликих воинов начали таять, вновь растворяясь в тумане. И только тогда Пятнистая Мятка увидела то, от чего её пронзил ледяной ужас. В центре поляны, у сухого русла бывшего ручья, лежал воин. Тёмный, пятнистый, с разодранным боком. Он ещё дышал. Его бок судорожно вздымался, а глаза — зелёные, как мох после дождя — смотрели прямо на неё. — Помоги, — прохрипел он. — Пожалуйста... Пятнистая Мятка рванулась к нему, но туман сгустился стеной, и лапы перестали слушаться. Она проваливалась куда-то, слыша, как воин зовёт её снова и снова, пока крик не перешёл в тот самый страшный вопль агонии. Мятка открыла глаза. Было утро. Солнце золотило вход в пещеру, где-то за скалами перекликались птицы. Лагерь просыпался. Она лежала на своём ложе из мха и папоротника, вся дрожа, а шерсть на спине была влажной от выступившего пота. В пасти стоял привкус меди и полыни. Перед ней стоял Сломанный Ухо, и в его единственном глазу застыло выражение, которого она никогда раньше не видела — смесь страха и благоговения. — Ты кричала во сне, — тихо сказал он. — Я слышал твой голос из кладовой. Что ты видела, Пятнистая Мятка? Говори мне всё. Без утайки. Она перевела дыхание, пытаясь унять дрожь. Сквозь проем пещеры было видно, как воительница Утренняя Роса ведёт оруженосцев на утреннюю тренировку. Мир был обычным, тёплым и безопасным. Но где-то глубоко внутри Пятнистая Мятка уже знала: этот покой — лишь затишье перед бурей. — Пророчество, — выдохнула она. — Мне было пророчество.