Edge

Мельбурн задыхался от жары, но в квартире Оскара было холодно. Он сидел на полу в пустой спальне. Прошло три недели. Три недели с того момента, как Стелла — его тихая, нежная Стелла — стерла себя из его жизни. Она не знала, кто он. Для неё он был просто Оскаром, начинающим гонщиком и юным пареньком с тяжелым взглядом. Она не знала о трастовых фондах, о фамильном поместье и о том, что его судьба расписана на десятилетия вперед. И он хотел, чтобы так и оставалось. Она была его единственной связью с реальностью. Теперь реальности не было. Была только одержимость. Оскар поднес к лицу ту единственную вещь, которую она забыла. Маленькое черное кружево. Он вдохнул — запах ванили почти выветрился, сменившись запахом его собственного отчаяния. — Ты думала, я забуду? — прошептал он в пустоту. Он вспомнил их последнюю ночь. Как он вжимал её в матрас, как она смеялась, не подозревая, что этот «простой парень» готов убить любого, кто просто посмотрит в её сторону. Теперь, когда её не было, его сорвало с петель. Он по нескольку раз в день доставал эти трусики. Он дрочил на них, до боли, до исступления, вжимая ткань в лицо, чтобы хоть на секунду почувствовать её присутствие. — Я трахал воздух, Стелла... — хрипел он в темноту, изливаясь на простыни, которые всё еще хранили её очертания. — Я представлял, что ты подставила мне рот, что ты стонешь от того, как сильно я тебя хочу. Я стал психом из-за тебя. Первая неделя без Стеллы превратила квартиру в склеп. Оскар перестал выходить на связь с командой, игнорировал звонки Зака Брауна и Марка Уэббера. Его мир сузился до четырех стен и фантомного запаха ванили, который медленно выветрился из простыней. В первые дни была стадия отрицания и лихорадки. Оскар не спал двое суток. Он сидел в темноте на полу в прихожей, глядя на пустую вешалку, где раньше висел её плащ. В его голове по кругу прокручивались записи с камер домофона: Стелла выходит с чемоданом, не оборачиваясь. — Куда ты пошла, сука? — шептал он, впиваясь ногтями в собственные ладони. — К кому? Он нашел те самые черные трусики на дне корзины для белья. Единственная улика её существования. Он прижал ткань к лицу и вдохнул так глубоко, что легкие обожгло. Там еще осталась искра её тепла. В ту ночь он впервые сорвался. Он представлял, что она не ушла, а просто спряталась в шкафу и смотрит, как он медленно сходит с ума. Он дрочил, глядя на свое отражение в зеркале, видя там глаза зверя. На второй неделе у него начались галлюцинации и ярость. Безумие стало осязаемым. Оскару начало казаться, что Стелла в соседней комнате. Он врывался в кухню, ожидая увидеть её спину, но находил только пыль. Ревность стала его единственным топливом. Он начал представлять, как она сидит в баре, как какой-то ублюдок — может, один из тех механиков, что вечно ошивались рядом — кладет руку ей на колено. Эта мысль вызывала у него физическую тошноту. Он ложился в кровать, зажимал трусики между ног и начинал двигаться, представляя, что это не ткань, а её губы. — Я найду тебя, — хрипел он, кончая. — Я привяжу тебя к этой кровати. Я заставлю тебя смотреть, как я сжигаю всё, что ты любишь, кроме меня. Ты будешь просить пощады, а я буду просто трахать тебя, пока ты не забудешь свое имя. На двадцатый день уже была стадия кульминации его одержимости. Он перестал мыться, почти не ел. Его аристократическая бледность стала мертвенной. Квартира была завалена распечатками от частных детективов: сотни похожих девушек, но ни одной «той самой». Однажды ночью он довел себя до предела. Он представил, как Стелла отдается другому — медленно, со стонами, которые предназначались только ему. Гнев смешался с невыносимым возбуждением. Он намотал кружево на кулак, стягивая пальцы до синевы, и начал дрочить так грубо, что на коже оставались ссадины. — Ты думаешь, он лучше? — рычал он в пустоту, воображая, что входит в неё с такой силой, чтобы выбить из её памяти любого другого мужчину. — Я выпотрошу его на твоих глазах. Я заставлю тебя слизывать его кровь с моих рук, а потом я возьму тебя прямо там, на полу. Ты — моя собственность. Мой трофей. Моя шлюха. Он представлял, как найдет её и первым делом не ударит и не обнимет. Он заставит её встать на колени. Он заставит её признать, что этот месяц был ошибкой, за которую она будет расплачиваться годами. К концу месяца Оскар перестал быть человеком. Когда детектив наконец прислал фото из Сиднея, Пиастри не почувствовал радости. Только ледяное, расчетливое удовлетворение охотника, который увидел цель. Он выбрился, надел свой самый дорогой костюм и посмотрел в зеркало. Там больше не было прежнего его. Там был наследник империи, готовый забрать свою вещь. — Готовься, Стелла, — прошептал он, поправляя запонки. — Твой отпуск закончился. Теперь начинается мой персональный ад для тебя. Это был месяц, который превратил любовь в болезнь. Оскар приехал в Сидней не за объяснениями. Он приехал за капитуляцией.