Sinful Harmony

Сумерки опускались на Новый Орлеан тяжело, как бархатный занавес перед началом представления. Город, минуту назад задыхавшийся в липких объятиях влажной апрельской духоты, начинал дышать иначе — глубоко, хрипло, предвкушающе. Безумный круговорот рабочей пятницы схлынул с центральных улиц, уступая место иной, более первобытной энергии. Теперь воздух вибрировал от гула моторов и приглушённых расстоянием ритмов: с Роял-стрит доносилось надрывное пение трубы, из Аптауна — тяжёлая бас-бочка подпольной вечеринки. Горожане, словно муравьи из потревоженного муравейника, разлетались кто куда. Компании подвыпивших щёголей, свесившись из окон проезжающих автомобилей, с хохотом размахивали руками, указывая путь в сторону прибрежных поместий. Там, в особняках новоиспечённых бутлегеров, уже зажигали огни — обещание джаза, дешёвого виски и дорогих ошибок. Даунтаун, где располагались лавки и склады, был тише. Музыка здесь доносилась лишь отдалённым, приглушённым эхом — где-то наверху, на втором этаже, лениво перебирал клавиши пианист, но его мелодия тонула в сырой тишине пустых переулков. В этих переулках веселье не селилось. Здесь селились тени, сырость и смерть. — Вроде закончили, — голос Хаска прозвучал глухо, будто он выдохнул не слова, а остатки злости. Он отошёл от стены, у которой ещё недавно глухо ударялось чьё-то тело, и оглядел место недавней потасовки. Три здоровенных силуэта так и остались лежать в лужах, где их настигли пули и нож Карателя. Один — у мусорных баков, запрокинув голову и уставившись невидящими глазами в тёмное небо. Двое других — ближе к центру переулка, в неестественных позах сломанных марионеток. Воздух здесь был густой, тошнотворно-сладкий — смесь пороховой гари, пота, страха и железистого запаха свежей крови. Хаск стащил с рук кожаные перчатки, липкие и тёмные, и с брезгливой аккуратностью сунул их в карман лёгкого плаща. Пальцы саднило — один из бандитов, здоровенный, как грузчик, успел-таки приложить его спиной об стену так, что искры из глаз посыпались. Он перевёл взгляд в тёмный угол, где, прислонившись плечом к кирпичной кладке, стоял Аластор. Радиоведущий с видом скучающего эстета, рассматривающего безвкусную картину, разглядывал ближайшее тело. На лице бандита, там, где раньше был рот, теперь красовалась жуткая, гротескная пародия на улыбку — кривые, наспех, но прочно сделанные стежки чёрной ниткой. Из-под ниток сочилась тонкая струйка запёкшейся крови, уже успевшая превратиться в тёмный ручеёк, уходящий за воротник рубашки. Услышав голос друга, Синнер словно очнулся. Плавным, отточенным движением он стянул с рук окровавленные перчатки и, достав из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар, бесшумно открыл его, протягивая Хаску. Тот молча взял сигарету. Аластор взял вторую, чиркнул зажигалкой — рыжий огонёк на миг осветил его лицо снизу, сделав улыбку поистине дьявольской. Они закурили почти одновременно. Табак горчил, перебивая тошнотворную сладость крови, давая иллюзию чистоты. Хаск выпустил струйку дыма и, прищурившись, окинул Синнера долгим, цепким взглядом с ног до головы. Аластор был залит кровью. Его пиджак, тёмное пальто — всё превратилось в бурую, липкую хламиду. Каштановые вьющиеся волосы, обычно уложенные с тщательной небрежностью, сейчас были мокрыми и слипшимися. В темноте переулка невозможно было понять от пота или от крови. Скорее, и то, и другое. Левая бровь была рассечена, из раны сочилась сукровица, смешанная с потом, щипавшая глаза. На скуле красовался аккуратный, ровный порез — след от чужого кастета, скользнувшего по касательной. Но главное — на тонких губах, даже сейчас, играла та самая, фирменная, едва заметная улыбка. Спокойная, удовлетворённая, почти блаженная. — Выглядишь пиздец страшно, — вынес вердикт Хаск, и в его хриплом голосе не было ни капли сочувствия: только констатация факта. Он сплюнул в сторону. — Впрочем, как и всегда. Синнер, до этого момента, кажется, витавший где-то в собственных мыслях — возможно, перебирая в голове детали недавней схватки, наслаждаясь ими, — выгнул уцелевшую бровь и неторопливо выпустил дым. — Зато ты, друг мой, сегодня без единой царапины, — с ленивой, почти счастливой усмешкой отозвался он. Кончик пальца потянулся к рассечённой брови, провёл по ещё жгучей, пульсирующей болью ране. Аластор поморщился — не от боли, а скорее от удовольствия, которое доставляло это ощущение живой плоти. — Посмотрим, что будет завтра с моей спиной, — буркнул Хаск, делая тяжёлый шаг в сторону выхода из переулка. Там, в тени, притулился его видавший виды Форд. — Этот уёбок умудрился повалить меня на землю так, что завтра я буду как один сплошной синяк. — Он обернулся, глядя на Аластора из полумрака. — Поехали, нечего тут больше делать. Утром придут крысы — как санитары, так и настоящие. Синнер молча кивнул и, докуривая на ходу, направился к машине. Его шаги по булыжной мостовой звучали ровно, без тени усталости, словно он всего лишь прогуливался по парку. — В бар же едем? — уточнил Хаск, грузно опускаясь на водительское сиденье. От него разило потом, он устало откинулся на спинку, тут же поморщившись от боли в ушибленных позвонках. — Подбрось меня до дома, будь любезен, — Аластор ловко выбросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас, прежде чем сесть на пассажирское сиденье. Салон тут же наполнился запахом мокрой шерсти, старой кожи и свежей крови. Хаск хмыкнул, завёл мотор. Машина чихнула, фыркнула и, вздрогнув, тронулась с места. — Принцесса в шоке не будет от твоего вида? — спросил он, не глядя на пассажира, сосредоточенно выруливая из узкого переулка. — Или ты целенаправленно хочешь её напугать? Аластор откинул голову на сиденье, прикрыл глаза. Улыбка на его губах стала чуть шире, теплее, хотя и не менее опасной. — Помнится, три недели тому назад это ты был бледнее обычного, когда она метнула нож в сторону Бьюкенена, — промурлыкал он довольным тоном. — Жаль, целилась не в него, а лишь рядом. Было бы веселее. — А мне потом оттирать, — фыркнул Хаск беззлобно. — И кровь, и последствия твоего «веселья». У неё, между прочим, меткость с каждым разом всё лучше. Тренируется, что ли? Аластор ничего не ответил, но в полумраке салона его улыбка стала почти нежной. Мысли его, покинув переулок с тремя трупами, уже были далеко — в доме с горящим светом в окне, где его ждали. Форд выехал на пустынную улицу и, набирая скорость, покатил в сторону Аптауна, оставляя за кормой запах смерти и звуки начинающегося в городе большого, шумного веселья. — Как она, кстати, себя чувствует? — голос Хаска прозвучал после недолгой паузы, густой и хриплый, будто он вытаскивал слова со дна стакана с виски. Взгляд его был прикован к дороге, руки спокойно лежали на руле: только костяшки побелели, когда он чуть сильнее сжал кожаную оплётку. Аластор приоткрыл глаза. В салоне было темно, лишь тусклый свет приборной панели выхватывал из мрака его профиль — рассечённую бровь, капельку запёкшейся крови на скуле, спокойную, почти блаженную улыбку. — Гораздо лучше, — ответил он. Голос звучал мягче обычного, без привычной театральной модуляции. — Полагаю, тебя стоит поблагодарить за контакты аптекаря. Что бы ни было в тех странных каплях, они помогают. Насморк и бесконечное чихание почти сошли на нет, глаза у неё теперь не чешутся. — Аластор театрально закатил глаза, изображая искреннее разочарование. — Теперь не могу донимать Чарли постоянным «будь здорова». Придётся искать новые способы. В голосе его, несмотря на шутливый тон, звучало нечто иное. Облегчение. За последние недели он насмотрелся на то, как аллергия выматывает его обычно несгибаемую Шарлотту — и зрелище это, хоть и дарило поводы для мягкого садизма, всё же оставляло неприятный осадок где-то под рёбрами. Хаск хмыкнул. Звук вышел низким, грудным, с оттенком мрачного веселья. — Боюсь представить этот сюр, — протянул он, чуть поворачивая руль, чтобы объехать темнеющую на обочине повозку. — Под домашним арестом из-за аллергии, ещё и ты её донимаешь. Я б уже застрелился. — Исключительно в терапевтических целях, дружище, — отозвался Синнер, и в его голосе мелькнула та самая, фирменная, язвительная теплота, которую Хаск за последние месяцы научился распознавать как проявление… чёрт его знает, чего. Привязанности, что ли? — А наблюдать за тем, как принцесса гетто за считанные секунды превращается в потерянного слепого котёнка, — он сделал паузу, смакуя образ, — бесценное развлечение. Да, он успел изрядно поиздеваться над возлюбленной за последний месяц. Аллергия Шарлотты стала для него неиссякаемым источником мягкого, почти нежного садизма — чуть ли не единственной формы нежности, которую он вообще был способен проявлять без ощущения, что снимает с себя кожу. Всё началось ещё в конце февраля. Тогда при каждом упоминании приближающейся весны младшая Магне кривила губы и закатывала глаза с такой выразительностью, будто речь шла о личном враге. Аластор, поначалу не придавший значения этим гримасам, однажды полюбопытствовал и удостоился мрачного, сжатого объяснения: «аллергия, Ал, у людей иногда бывают слабости, не только к твоему голосу». Он понятия не имел, что вообще подразумевается под этим словом. Среди его знакомых аллергиков не водилось — возможно, потому что круг его знакомых редко включал людей, способных выживать в его обществе дольше недели. Ясно стало в первые же по-настоящему тёплые дни, когда Новый Орлеан взорвался цветением — сладким, тяжёлым, удушливым. Серии чихов, опухшие, красные, вечно чешущиеся глаза, заложенный нос, от которого голос Шарлотты становился ниже, сиплее, почти интимнее. Пыльца — вот как назывался новый враг. Пыльца заползала в дом через малейшие щели, оседала на одежде, на волосах, на ресницах, и Шарлотта, его несгибаемая, холодная, смертоносная Шарлотта, превращалась в чихающий, трущий глаза комок уязвимости. Поначалу Аластор находил это бесконечно забавным. Его «будь здорова» звучало каждый раз с интонациями радиоведущего, объявляющего следующий номер программы, с той самой широкой улыбкой, от которой у нормальных людей мурашки бежали по коже. И каждый раз Чарли реагировала так, будто слышала это впервые: закатывала глаза, угрожала расправой, швыряла в него подушкой или просто смотрела с убийственным выражением, способным испепелить любого другого на месте. Но Аластор видел то, чего не видели другие. Видел, как в её закатанных глазах пляшут смешинки. Как уголки губ дёргаются, когда она пытается сдержать улыбку. Как её угрозы звучат фальшиво, потому что эта дурацкая, бесконечная игра смешила её не меньше, чем его. Однако забавное оставалось забавным ровно до того момента, пока он не заметил другое — как она выдыхается. Как эти бесконечные приступы чихания выматывают её. Как она трёт глаза до красноты, пытаясь унять зуд, и как под глазами залегают тени глубже обычного. Шарлотта не болела. С аллергией можно было жить вполне спокойно — она жила с ней всю жизнь, приспособилась, научилась не замечать. Но апрель в Новом Орлеане — это не просто «цветение». Это зелёная, жёлтая, белая взвесь в воздухе, сладкая пыльца, оседающая на лёгких липкой плёнкой. И к середине месяца Чарли уже не могла выйти на улицу даже на короткую прогулку, потому что заканчивалось это всегда одинаково — остановкой дыхания. Окна в их доме теперь наглухо закрывались, возвращаясь с работы, Аластор первым делом снимал всю уличную одежду в прихожей, и прямиком шёл в душ — смыть с волос и кожи всё, что могло бы заставить её мучиться. Хаск хохотал, когда узнал, назвал его «сиделкой с дипломом убийцы». Аластор лишь улыбался своей обычной улыбкой и предлагал заткнуться. Когда он попросил её не выходить из дома — хотя бы до тех пор, пока не спадут пики цветения, — она не стала спорить. Просто кивнула, устало прикрыв покрасневшие глаза, и пробормотала: «Знаю. Отец с Вэгги уже достали с этим». Её капитуляция была полной и оттого особенно красноречивой. А неделю назад Хаск, узнав, почему Магне не появляется на рабочем месте столь длительное время, протянул Аластору клочок бумаги с адресом. — Знакомый аптекарь, — буркнул он, отворачиваясь к стойке. — Травами баловаться любит экспериментальными. Может, поможет, может, и нет. Но хуже уже не будет, я смотрел состав — на отраву не тянет. Капли, которые выписали Чарли, пахли мятой и ещё чем-то горьким, неуловимым. Она морщилась, закапывая их, но уже на второй день Аластор заметил разницу. Чихать она стала реже. Глаза — всё ещё красные, но уже не опухшие. Нос — всё ещё заложенный, но дышать стало легче. На пятый день она впервые за две недели улыбнулась ему не сквозь приступ чихания, а просто так. — Работает, — выдохнула она, прикрывая глаза. — Боже, кажется, я снова могу дышать. И Аластор, стоя в дверях ванной с полотенцем на плече, почувствовал, как тот самый узел под рёбрами слегка ослаб. — Значит, хрень всё-таки работает? — уточнил Хаск, выруливая на более широкую улицу. Фонари здесь горели ярче, и жёлтый свет полосами ложился на их лица, выхватывая из темноты то окровавленный висок Аластора, то угрюмый профиль Хаска. — Пока только два дня, как стало легче, — ответил Аластор. Голос его был ровным, но Хаск, знавший его достаточно долго, чтобы различать оттенки, уловил в нём тёплую нотку, которая появлялась только при разговорах о Шарлотте. — Но со стороны испытуемой нареканий нет. — Он повернул голову к водителю, и на губах его заиграла лёгкая, почти благодарная улыбка. — Я должен тебе бутылку. — Две, — поправил Хаск, даже не глядя в его сторону. Голос его был подчёркнуто будничным, но в уголках рта, в том, как он сжал челюсть, угадывалось удовлетворение. — Одну за аптекаря. Вторую — за то, что терплю твою бесконечную болтовню о пыльце последние недели. — О, прости, — в голосе Синнера мгновенно включилась привычная, издевательская учтивость. Он даже приложил руку к груди в театральном жесте. — Может, тогда лучше обсудим, последние новости с биржи или как твои дела в покере? — Иди ты, — беззлобно бросил Хаск, но в его хриплом голосе проскользнуло нечто, похожее на смешок. Аластор усмехнулся и снова откинул голову на сиденье. За окном проплывали огни Аптауна — тёплые, жёлтые, манящие, обещающие покой после долгого, кровавого вечера. Где-то там, в его доме, с наглухо закрытыми от проклятой пыльцы окнами, ждала Чарли. Эта мысль грела лучше любого виски. Уже спустя десять минут Форд Хаска свернул на знакомую улицу. В её конце, утопая в тени старых дубов, виднелся дом Синнера — двухэтажный, с тёмной черепичной крышей и неизменно горящим светом в окнах первого этажа. Аластор каждый раз, возвращаясь, ловил себя на том, что высматривает этот свет. Раньше он возвращался в пустоту — теперь возвращался домой. — Эти ублюдки были последними в списке? — голос Хаска прозвучал глухо, когда они подкатили к дому с тёмной стороны, где их окровавленные силуэты точно не заметили бы случайные прохожие или бдительные соседи. Бармен заглушил мотор, открыл дверцу и выбрался наружу, разминая затекшую спину. — У меня пока новых на примете нет, так что можешь отдохнуть от своей благотворительности. Аластор тоже вышел из машины. Воздух здесь, в Аптауне, был чище, чем в зловонных переулках Даунтауна — пахло сырой землёй, ночной прохладой и едва уловимо магнолиями. Он бросил взгляд на окна: на первом этаже горел свет, тёплый и ровный, лился из гостиной сквозь неплотно задёрнутые шторы. Чарли не было видно — наверное, устроилась с книгой в кресле или разбирала какие-нибудь отчёты, которые умудрилась притащить домой, несмотря на его ворчание. — Нам в любом случае стоит пока залечь на дно, — сказал он, доставая портсигар и снова закуривая. Огонёк зажигалки на миг осветил его лицо — рассечённую бровь, запёкшуюся кровь на скуле, спокойные, почти счастливые глаза. — Так что можешь не торопиться с досье. К тому же, на следующей неделе я займусь «Эдемом». Хаск тоже подкурил, опершись спиной на капот машины и с наслаждением выдохнул дым в тёмное небо. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня — усталым, но удовлетворённым. — Помню, — кивнул он. — Очередное «собеседование». — В его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Мне участвовать? — Только если дверь сторожить, — Аластор чуть склонил голову, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Чарли сама справится. На ковёр вызывает Моринг. Хаск выгнул бровь — так, что она почти скрылась под растрёпанной чёлкой. — Мимзи всё ещё ворует из бюджета? — спросил он с неподдельным удивлением. — Я думал, ей хватило представления осенью. После того, как твоя принцесса пришла к ней с той ледяной рожей… я б ещё тогда завязал с воровством. Аластор чуть шире улыбнулся — той улыбкой, от которой у нормальных людей мурашки бежали по коже. — Тебе ли не знать, что алкоголизм обычным запугиванием не лечится, дружище, — философски заметил он. — Тем более, что на тот момент Чарли ограничилась лишь парой косых взглядов и предупреждением. Мимзи, видимо, решила, что это была случайность. Что дочь Эдема просто погорячилась и забыла. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым тонкой струйкой. — Зная её, сейчас будет санкция. А после неё — отстранение. Мимзи отрубят доступ к финансам, возможно, навсегда. — Если убивать не собирается, — Хаск прищурился, разглядывая Аластора с неподдельным интересом, — то ты там что забыл? Это же её территория, её разборки. При чём тут ты? Аластор улыбнулся ещё шире — сладко, почти мурлыкающе. — Я инвестор во «Дворце Мимзи», если не забыл, — напомнил он. — Имею право присутствовать при финансовых разбирательствах. К тому же… — он сделал паузу, смакуя следующие слова, — мисс Магне решила поиграть в манипуляции. Думает, что Моринг будет слушать меня охотнее, раз я ей… неравнодушен. Хаск закатил глаза так выразительно, что это можно было разглядеть даже в полумраке. — Тебе прям нравится, когда из-за тебя дерутся, — проворчал он беззлобно. — Драка? За меня? — Аластор театрально выгнул бровь, изображая искреннее недоумение. — О, нет, ни в коем случае. Тут скорее меня эксплуатируют, чтобы не пришлось слушать очередное воркование. — Он склонил голову к плечу, и в голосе его зазвучали тёплые, почти нежные нотки. — Чарли раздражает манера речи Мимзи. — Могу понять, — Хаск сплюнул в сторону. — Эти её «родная» и «птичка» у меня тоже вызывают рвотный рефлекс похлеще, чем твоё вечное «друг мой» и «дорогая». Аластор лишь шире улыбнулся — настолько искренне, насколько вообще был способен человек с его психической организацией. Он снова бросил взгляд в окно. — Зайдёшь? — предложил он буднично, почти без интонации. За последние месяцы это стало привычкой. Хаск частенько являлся вместе с ним иногда чтобы втроём обсудить дела, связанные и с деятельностью Карателя, и с проблемами «Эдема». Иногда просто чтобы провести время в более разнообразной компании, чем вечно ворчащий бармен за стойкой и Ниффти с её бесконечной болтовнёй. Аластор, к собственному удивлению, обнаружил, что присутствие Хаска в его личном пространстве не вызывает привычного раздражения. Возможно, потому что Хаск умел молчать. А возможно, потому что Чарли нравилось, когда они собирались вместе. — Мне надо привести себя в порядок, — Хаск бросил взгляд на наручные часы, блеснувшие в свете фонаря. — И через два часа я уже должен быть на Бурбон-стрит. Встреча. Аластор заметил, как взгляд Хаска стал нарочито нечитаемым. Этот приём он использовал только тогда, когда знал, что на его лице можно будет легко прочесть смущение. И нетрудно было догадаться, в чём тут дело. Аластор внутренне усмехнулся. Несколько месяцев назад Чарли, движимая каким-то своим, только ей понятным импульсом, умудрилась познакомить Хаска с Энджелом Дастом — тем самым певцом из «Дворца Мимзи», другом её беззаботной, «нормальной» жизни. Аластор тогда ещё подумал, что это странная комбинация: угрюмый, циничный бармен-ликвидатор и вульгарный, эксцентричный гей с вечно развязным ртом. Но, как ни странно, они довольно быстро нашли общий язык. Сам Синнер всё так же избегал Энджела как мог. Его бестактность, вечное желание навешивать глупые клички вперемешку с откровенной пошлостью были для Аластора просто невыносимы. Одно появление Даста вызывало у него желание либо немедленно ретироваться, либо, в особо тяжёлых случаях, применить свои специфические навыки. Но судить Хаска он не мог. В конце концов, он и сам себе в пару выбрал не самую простую личность. И если уж Чарли Магне, наследница криминальной империи, могла любить вульгарного Энджела как брата, а сам Аластор — её саму, то кто он такой, чтобы лезть в дела Хаска? Аластор бросил окурок на землю, придавил его носком ботинка и неспешно направился в сторону задней двери дома, что вела прямиком на кухню. Там не было соседских окон, и никто не мог увидеть, в каком виде он возвращается домой. На прощание он махнул рукой и весело бросил через плечо: — Думаю, Чарли захотела бы передать привет мистеру Дасту. Скажешь ему, что мы всё ещё ждём его в гости? Она уже неделю ноет, что он обещал зайти и пропал. Хаск, уже собиравшийся сесть в машину, замер. В свете фонаря было видно, как его челюсть чуть заметно дёрнулась. — Ага, — буркнул он, осознав, что Синнер всё понял. Голос его звучал подчёркнуто грубо, но в нём проскользнули нотки, которых Аластор раньше не слышал. Смущение? Неловкость? — Нахуй иди, Ал. Аластор довольно усмехнулся. Редкое удовольствие — поймать Хаска на том, что тот испытывает интимные чувства. — В понедельник встретимся, дружище, — бросил он, уже подходя к двери. — Расскажешь как прошла встреча. Только без подробностей, умоляю. — Ты ведь в курсе, что я тебя ненавижу, паршивец? — донеслось ему вслед, но в голосе Хаска отчётливо слышалась усмешка.

***

Дверь за Аластором тихо закрылась, отсекая сырую апрельскую ночь и запах переулка, въевшийся в лёгкие. Он прошёл в тёмную кухню, куда свет из гостиной доходил приглушённо, мягко очерчивая углы столов, поблёскивая на хромированных поверхностях. Погружённый в свои мысли, он машинально снял пальто, стянул очки и отложил их на стойку. И тут же ощутил, как его торс обвили тёплые руки со спины. Рефлекс сработал мгновенно — за долю секунды тело напряглось, готовое к атаке, прежде чем разум успел опознать знакомое тепло, знакомый запах, знакомое прикосновение. Аластор выдохнул, позволяя себе расслабиться, и тёплая волна узнавания затопила инстинкты. — Привет, mon amour, — с тёплым, мурлыкающим смешком произнёс он, и в голосе его не осталось ничего от Карателя — только та интимная, глубинная мягкость, которую слышала только она. — Я бы на твоём месте не подкрадывался так к серийному убийце, кстати. Рефлексы, знаешь ли, могут взять верх над романтикой. Он обернулся в кольце её рук и заключил Шарлотту в ответные объятия, прижимая к себе так, будто не видел вечность, хотя расстались они всего несколько часов назад. Его губы мягко коснулись светлых волос на макушке, вдыхая знакомый, до боли родной аромат. — О, я прекрасно осведомлена о твоих хищных повадках, — приглушённый голос Чарли звучал где-то у его шеи, тёплый, сонный, чуть хрипловатый от долгого молчания. — И я отлично знаю, что как только ты перешагиваешь порог дома, они слабеют. Чарли подняла голову и встретилась с ним взглядом. Её тёплая улыбка ещё мгновение сверкала на лице, а после сменилась удивлённым и более обеспокоенным выражением. Её рука аккуратно поднялась к лицу Аластора, пальцы — прохладные, нежные — осторожно коснулись рассечённой брови. Задержались на мгновение, словно пытаясь унять боль одним прикосновением. А после её взгляд скользнул ниже, к ранке на скуле — аккуратному, ровному порезу от чужого кастета. Аластор лишь шире улыбнулся в ответ на её беспокойство. Боль была приятной, напоминанием о хорошо проделанной работе, но её тревога вызывала в груди прилив тепла и удовольствия от того, что он важен. — И как будешь объяснять на станции новые трофеи? — спросила Магне, и голос её слегка дрогнул — от беспокойства, не от страха. — У меня есть два дня на заживление, дорогая, — беспечно сказал Синнер, чуть повернув голову и поцеловав её ладонь, всё ещё лежавшую на его щеке. Губы ощутили солоноватый привкус её кожи, смешанный с едва уловимым запахом аптекарского средства. — И я, может быть, рассчитываю на некоторую помощь с твоей стороны. Ты же у нас теперь почти дипломированный хирург после случая в баре. Шарлотта театрально вздохнула, но в глазах её мелькнула улыбка. Она снова уткнулась лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах — сквозь пыль, порох и чужую кровь пробивался его собственный, тот, который она научилась различать с закрытыми глазами. — Я только с улицы, Чарли, — напомнил Аластор, но даже не попытался оторвать её от себя. Напротив, руки его только крепче сомкнулись на её талии. — Мало того что я весь в пыли и пыльце, так ещё и перемазан кровью. Испачкаешься и снова будешь чихать. Твои лёгкие мне дороже, чем пять секунд объятий. — Я закапала лекарство, — голос Магне звучал приглушённо, потому что она говорила прямо в его рубашку. — Так что не нуди, Ал. Её голова ещё сильнее вжалась в него на несколько секунд — она буквально втискивалась в его тепло, в его запах, в его присутствие. — Со мной всё в порядке будет. — Она наконец оторвалась от него, но только чтобы заглянуть в глаза. — У тебя больше никаких ран нет? — Пострадал только лицом, — выдохнул Синнер, позволяя ей осматривать себя, как подопытный экспонат. — И гордость. Хаск сказал, что мой внешний вид сейчас не мил его глазу особенно. Трагедия века! — Хаск прав, — кивнула Шарлотта, но в уголках её губ дрожала улыбка. — Ты выглядишь так, будто подрался с бандой грузчиков и проиграл. Но почему-то при этом довольный, как кот, обожравшийся сметаны. — Я выиграл, — поправил Аластор с достоинством. — Трое на двоих с Хаском. Счёт в нашу пользу. — Я проверю твою бровь после того, как ты помоешься, — сменила тему Шарлотта, проведя пальцем по краю раны. — Выглядит так, будто рана глубокая. Может, швы нужны. Аластор прикрыл глаза, наслаждаясь её прикосновениями. Его руки скользнули по её талии к спине, и он глубоко вдохнул привычный, ставший необходимым как воздух, аромат — вишня и кофе, смешанные с чем-то неуловимо её собственным. Дом пах ею. И это было лучше любого одеколона. — Тогда пойду в душ, — тихо сказал он, — если меня, конечно, отпустят. А то кто-то меня держит и не отпускает. Руки Чарли неохотно разомкнулись, и она, отступив на шаг, включила свет на кухне. Тёплый жёлтый свет залил помещение, и Аластор на мгновение прищурился — после темноты переулка и полумрака кухни это было почти болезненно. — Иди уже, — махнула она рукой. — Я пока кофе сварю. Тебе, наверное, взбодриться надо. — Мне надо смыть с себя сегодняшний вечер, — поправил он, направляясь к лестнице. — А кофе… кофе будет наградой.

***

Синнер поднялся на второй этаж, по дороге расстёгивая рубашку и бросая предметы одежды прямо на пол. Дверь в ванную закрылась за ним с мягким щелчком, и он наконец остался один в тишине, нарушаемой лишь шумом воды, набирающейся в ванну. Он стянул с себя остатки одежды и на мгновение замер перед зеркалом. Из отражения на него смотрел человек, перепачканный с ног до головы. Запёкшаяся кровь тёмными разводами покрывала торс, кое-где смешиваясь с уличной пылью и его собственным потом. Рассечённая бровь всё ещё слегка кровоточила — тонкая красная ниточка тянулась к виску. Порез на скуле уже начал заплывать, обещая к утру превратиться в роскошный синяк. Волосы слиплись от пота и грязи, придавая ему вид дикаря, только что вернувшегося с охоты. Но главное — его губы растягивались в тёплой, расслабленной, абсолютно искренней улыбке. Аластор хмыкнул собственному отражению. Пожалуй, Хаск был прав, когда сказал, что выглядит он страшно. Только теперь к жути примешивалась карикатурность из-за этого контраста — окровавленный, израненный, но с улыбкой человека, только что получившего всё, что хотел. Он шагнул в ванну, и горячая вода обожгла кожу, смывая первый слой грязи. Аластор окунулся с головой, позволив воде смочить волосы, смыть с них липкую смесь пота и чужой крови, а потом вынырнул, откинув мокрую прядь со лба, прикрыл глаза. Пять месяцев. Пять месяцев с Чарли под одной крышей летели незаметно — казалось, только вчера они обсуждали, у кого будут жить, только вчера он, сама Магне и Хаскер перевозили её вещи к нему в дом, отказавшись от помощи Раззла и Даззла. Хаск тогда ворчал, что он не грузчик, но таскал коробки наравне с ними, лишь изредка отпуская комментарии о том, что «Синнер наконец обзавёлся мебелью, которую называет рухлядью. Пять месяцев. И тем не менее, за это время их жизнь одновременно и не поменялась вовсе, и кардинально изменилась в своей основе. Выходные протекали всегда тихо и спокойно. Несмотря на бешеный ритм, сопровождавший двадцатые годы, — джаз, бутлегерские вечеринки, бесконечный карнавал, — их тандем предпочитал оставаться подальше от всевозможных безумств. Книги, болтовня, танцы под патефон. И с недавних пор — фортепиано. При этой мысли Аластор улыбнулся, даже не открывая глаз. Месяц назад Рози сообщила, что старое фортепиано из бара «Riddles» так и не удалось продать — инструмент был хорош, но слишком массивен, слишком стар, слишком… со своим характером. Аластор, не раздумывая и двух секунд, предложил облегчить задачу подруге и выкупил его сам. Это был подарок. Маленький (или не очень) сюрприз для Шарлотты. Ну и, что уж греха таить, для себя тоже. В конце концов, Аластору до одури нравилось, как Чарли играла и пела. В эти моменты она становилась другой — не наследницей Эдема, не дочерью криминального лорда, не его партнёром по опасным играм. Она становилась просто Чарли. Женщиной с душой, полной музыки. Иногда он даже умудрялся присоединяться к этим маленьким домашним концертам — подпевать ей, вторить, чувствовать, как их голоса сплетаются в воздухе, как комната наполняется чем-то большим, чем просто звук. Аластор провёл ладонью по лицу, смывая остатки грязи, и снова нырнул под воду. Снизу начал доноситься запах кофе — терпкий, насыщенный, будоражащий. Чарли колдовала на кухне, и от одного этого запаха внутри разливалось тепло, не имеющее ничего общего с температурой воды. Он ещё раз окунулся, тщательно проверил, что на теле не осталось следов крови — не хватало ещё, чтобы она волновалась, увидев новые пятна, — и вылез из ванны. Вода стекала по телу, оставляя на коже дорожки, смешиваясь с паром, заполнившим комнату. Аластор накинул халат — тёплый, махровый, купленный Чарли специально для таких вечеров, и провёл рукой по волосам, отжимая лишнюю влагу. В зеркале теперь отражался чисто вымытый мужчина. Раны на лице всё ещё алели, но кровь больше не сочилась. Синяк на скуле проступал отчётливее. И улыбка — всё та же, тёплая, почти счастливая. Ступени лестницы привычно скрипнули под ногами, когда Аластор спускался вниз. Волосы после душа ещё оставались влажными — тёмные, тяжёлые пряди падали на лоб, касались скул, и он периодически откидывал их машинальным движением. Халат распахнулся на груди, открывая свежие шрамы и смуглую кожу. Он остановился в проёме двери, ведущей из прихожей в кухню, и, скрестив руки на груди, просто замер, наблюдая. Это было одно из его любимых занятий в последние месяцы — наблюдать за ней, когда она не видит. Не для анализа, не для манипуляции, не для того, чтобы просчитать следующие шаги. А просто так. Потому что в этом было что-то… успокаивающее. Чарли стояла у плиты спиной к нему, и свет единственной горевшей конфорки мягко очерчивал её силуэт сквозь тонкую ткань его рубашки, которую она облюбовала еще при переезде и теперь часто «одалживала». Она уже разливала кофе по кружкам. Движения её были точными, выверенными — она успела изучить его кухню так же хорошо, как свою собственную. Сначала его кружка. Та, высокая, белая, без рисунка, которую он предпочитал всем остальным. Потом её, чуть поменьше, с едва заметной трещинкой на ободке, по которой ей нравилось водить пальцем в моменты раздумий. Кофе пах божественно: густой, горьковатый, с той особенной ноткой, которую она научилась у него перенимать. — Надо думать, — произнёс Аластор, бесшумно пересекая кухню и оказываясь у неё за спиной быстрее, чем она успела обернуться. Его рука метнулась вперёд, перехватывая её кружку — ту, что с трещинкой, — и прежде чем Чарли успела возразить, он уже сделал первый глоток. Горячо. Обжигающе. Идеально. — Что домашний арест идёт тебе на пользу, — закончил он мысль, довольно щурясь и облизывая верхнюю губу. — Я уже не могу отличить твой кофе от моего, дорогая. Это победа! Чарли замерла с полотенцем в руках, глядя на него исподлобья. Брови её были нахмурены — она пыталась изображать недовольство, пыталась делать вид, что его выходка с кражей кружки её раздражает. Но уголки губ предательски подрагивали, и в глазах уже плясали те самые искорки, которые он так любил. — Ты невыносим, — констатировала она, но в голосе не было ни капли злости. — Но ты меня всё равно выносишь, mon amour, — парировал он, делая ещё один глоток из её кружки и с наслаждением прикрывая глаза. — Но кофе правда отличный. Я горжусь тобой. — Ученица превзошла учителя? — она всё-таки улыбнулась, забирая свою кружку обратно. — В этом — возможно, — он сделал глоток из своей и удовлетворённо хмыкнул. — Хотя мой всё ещё лучше. — Скромность тебя явно не украшает, Ал. — Зато украшает эта роскошная гематома, — он указал на свою скулу, где уже вовсю расползался синяк. Чарли фыркнула, но смешок получился тёплым, почти нежным. Она сделала глоток из своей кружки — той, из которой он только что пил, и Аластор проследил за этим движением взглядом. То, как легко она стирала границы между ними, касаясь того, чего касался он, пользуясь тем, чем пользовался он, — это всё ещё отзывалось в груди тем безумным, щемящим чувством, к которому он никак не мог привыкнуть, но которое приносило ему лишь удовольствие. — Других вариантов у меня особо и не было, — усмехнулась она, ставя кружку на столешницу и беря в руки полотенце, которое до этого висело у неё на плече. — Всё же в перерывах между всевозможными бумагами нужно было чем-то себя занимать. Она кивнула в сторону гостиной, где на журнальном столике уже горел свет — мягкий, жёлтый, уютный. — Пойдём. Будем зализывать твои раны. Аластор проследил за её взглядом и увидел: на столике уже стояла раскрытая аптечка, рядом небольшая миска с водой. Чарли взяла его за руку — просто, естественно, будто иначе и быть не могло, — и потянула за собой в гостиную. Аластор переплёл их пальцы, сжимая её ладонь в своей, чувствуя тепло её кожи, тонкие косточки, мягкость прикосновения. — Как удобно, — заметил он, позволяя усадить себя на диван, — что у меня под рукой личный доктор. Хаск со мной так не церемонится. — Хаск с тобой вообще никак не церемонится, — парировала Чарли, опускаясь рядом и сразу же беря в руки полотенце, которое до этого несла. — Он скорее даст тебе умереть от потери крови, чем признается, что волнуется. — И то верно, — усмехнулся Аластор, наблюдая, как она окунает полотенце в ледяную воду. — Но ты же у нас добрая самаритянка, да? — Скорее злая самаритянка. В любом случае, я та, кто будет оттирать твою окровавленную физиономию до полуночи, потому что её владельцу неймётся лезть в драки, — беззлобно огрызнулась Чарли, выжимая полотенце и протягивая ему. — На, приложи пока. Аластор послушно принял холодную ткань и прижал к щеке, к тому месту, где синяк уже начинал наливаться тяжёлой, ноющей болью. Холод обжёг кожу, заставил на мгновение зажмуриться, но потом пришло облегчение — пульсирующая боль немного отступила, утонула в ледяном компрессе. Чарли тем временем уже копалась в аптечке. Он слышал характерный звон пузырьков, шуршание бинтов, щелчок открываемой баночки с мазью — те звуки, которые за последние месяцы стали почти привычными. Она двигалась уверенно, без суеты, и в этой уверенности было что-то бесконечно успокаивающее. — Бровь придётся зашить, — сообщила она деловито, извлекая на свет нужные инструменты. — Там неглубоко, но края разошлись. Если будешь вести себя хорошо, может, и шрама не останется. — А если я хочу шрам? — лениво поинтересовался Аластор из-под полотенца. — Для устрашения. — Тебе для устрашения достаточно улыбнуться, Ал, — фыркнула она, пододвигаясь ближе. — Убери-ка. Он послушно убрал полотенце, подставляя лицо под её внимательный, сосредоточенный взгляд. Чарли склонилась ближе, и он чувствовал её дыхание на своей щеке — тёплое, чуть сбившееся от напряжения. Пальцы её — прохладные после ледяной воды, но такие нежные — коснулись его подбородка, поворачивая голову к свету. Она изучала рану на брови, хмурясь и что-то прикидывая про себя. — Больно? — спросила тихо, не отрывая взгляда от его лица. — Терпимо, — ответил он так же тихо. Врал. Щипало знатно. Но он скорее отрезал бы себе язык, чем признался в этом сейчас. Чарли, кажется, поняла. Усмехнулась уголком губ — той самой понимающей усмешкой, которая говорила: «Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы верить твоим «терпимо». — Сейчас будет щипать сильнее, — предупредила она, открывая пузырёк с перекисью. — Потерпи. Вата, смоченная в шипящей жидкости, коснулась рассечённой брови, и Аластор невольно дёрнулся. Холод, потом жжение, потом острая, режущая боль, от которой защипало глаза. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы, сжимая свободную руку в кулак. — Я же говорила, — без тени сочувствия отозвалась Чарли, продолжая обработку. — Не дёргайся, осталось немного. Он замер, позволяя ей делать своё дело. Смотрел на неё в упор — на её сосредоточенное лицо, на чуть прикушенную нижнюю губу, на то, как она хмурится, выверяя каждое движение. Свет лампы падал на неё сбоку, золотил кожу, делал глаза ещё темнее, ещё глубже. Она была прекрасна. Даже сейчас, в одной рубашке, с растрёпанными волосами и этим серьёзным, почти суровым выражением лица. Особенно сейчас. — Ты пялишься, — заметила она, не поднимая глаз. — Любуюсь, — поправил он. Чарли фыркнула, но щёки её чуть порозовели. Даже после стольких месяцев совместной жизни она всё ещё умела смущаться от его откровенных комплиментов. И это, чёрт возьми, было прекрасно. — Закончила с бровью, — объявила она, откладывая использованную вату. — Теперь скула. Пальцы её снова коснулись его лица — на этот раз осторожно, почти благоговейно обводя контур синяка, который уже вовсю цвёл на скуле фиолетово-синими разводами. — Красиво, — прокомментировала она с лёгкой иронией. — Прямо картина маслом. — Тебе нравится? — Мне нравится, что ты вообще жив после всего этого, — ответила она с усмешкой, и в её голосе проскользнула та самая, неподдельная, искренняя нота, которая появлялась только в самые откровенные моменты. — А синяки… синяки пройдут. Аластор молчал. Просто смотрел на неё, позволяя этим словам осесть где-то глубоко внутри. Чарли тем временем взяла новую ватку, снова смочила её перекисью и приступила к обработке скулы. На этот раз он даже не дёрнулся — только сжал зубы и терпел, глядя куда-то в сторону. Она закончила с обработкой, отложила вату и взяла пластырь. Аккуратно, стараясь не касаться самого пореза, наклеила белую полоску на бровь, разгладила пальцами края. — Всё, — объявила она, отодвигаясь, чтобы оценить результат. — Жить будешь. — Благодаря тебе, — он поймал её руку, прежде чем она успела отстраниться, и поднёс к губам. Поцеловал пальцы — по очереди каждый, не торопясь, чувствуя солоноватый привкус её кожи. — Мой личный ангел-хранитель! — Ангелы обычно не зашивают раны своим подопечным, — фыркнула она, но руку не забрала. — Значит, мой особенный? Чарли закатила глаза, но улыбка, расплывающаяся по её лицу, была счастливой. — Ангел сейчас пойдёт за новой порцией кофе, — объявила она, высвобождая руку. — А ты сиди и не вздумай никуда вставать. Твоя задача — отдыхать. — Слушаюсь, док, — Аластор откинулся на спинку дивана, наблюдая, как она поднимается и идёт на кухню. Рубашка задралась, открывая длинные бледные ноги. Волосы растрепались ещё сильнее. Вся она была такая… домашняя, настоящая, его. Он улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему — и закрыл глаза, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни: звон кружек, журчание воды, её тихое напевание под нос. Дом. Наконец-то у него был настоящий дом.

***

Тихий перелив музыкальных нот снова прошёлся по гостиной, растворяясь в мягком свете ламп и тенях, что дрожали на стенах от пламени свечей. Чарли играла — легко, почти невесомо, пальцы сами находили нужные клавиши, будто мелодия давно стала частью её существа. Но Аластор уже не слышал музыки. Вернее, слышал, конечно — она заполняла пространство, обволакивала, создавала тот самый фон, без которого вечера в этом доме уже не мыслились. Но его внимание, его концентрация, каждая клетка его существа были направлены на другое. На её пальцы. Бледные, тонкие, с аккуратными, коротко остриженными ногтями — они порхали над клавишами, касались их с той особенной, врождённой грацией, которую нельзя натренировать, которую можно только получить в подарок от судьбы. Аластор следил за каждым движением, за тем, как напрягаются сухожилия на тыльной стороне ладони, как округляются пальцы, беря аккорд, как на мгновение замирают перед следующим пассажем. — Давай ещё раз, дорогая, — попросил он, откладывая тлеющую сигарету в пепельницу. Шарлотта кивнула и заиграла снова — медленнее, чем в первый раз, растягивая каждую ноту, чтобы он успевал следить за последовательностью. Аластор смотрел. Запоминал. Анализировал. Когда она закончила, он положил руки на клавиши. Пальцы — длинные, сильные, привыкшие сжимать совсем иные предметы — неуклюже, но старательно повторили увиденное. Раз. Два. Три. Четыре. Сбился на середине. Выдохнул, покачал головой и начал снова. Чарли молчала, не мешала, не поправляла — просто сидела рядом, в нескольких сантиметрах, и ждала. На третий раз получилось лучше. На пятый — почти гладко. К седьмому повтору перерывы между нотами сократились, пальцы начали запоминать движение, перестали путаться. — Ты поразительно быстро учишься, Ал, — голос Чарли прозвучал тихо, чуть хрипловато — аллергия всё ещё давала о себе знать, но в этой хрипотце было что-то до невозможности родное. Аластор повернул голову. Она сидела, подперев щеку ладонью, и смотрела на него. Просто смотрела — не оценивающе, не аналитически, не с тем холодным расчётом, с которым она обычно разбирала досье или вела переговоры. Она смотрела так, будто он был самым ценным, что есть в этой комнате. В этом доме. В этом городе. В этой жизни. О, она любовалась. Блеск в её глазах — тёплый, почти золотистый в свете лампы — говорил об этом яснее любых слов. На губах её играла счастливая улыбка, какая бывает только тогда, когда всё правильно, когда мир сошёлся в одной точке, когда рядом тот самый человек. Аластор усмехнулся, чувствуя, как от этого взгляда внутри разливается что-то большое, тёплое, почти болезненное в своей интенсивности. — Ты смотришь на меня так, будто я сейчас сыграл «Лунную сонату», а не короткую простенькую песенку, — сказал он с довольной улыбкой, в которой, впрочем, не было ни капли привычной язвительности. — Так и скажи, что тебя смущает мой взгляд, — парировала Чарли, и в её глазах мелькнул знакомый, игривый огонёк. — Могу не смотреть, если хочешь. Она театрально повела плечом, изображая, что собирается отвернуться, но во взгляде уже плясали смешинки. Аластор отреагировал мгновенно. Рука метнулась вперёд, пальцы мягко, но настойчиво перехватили её подбородок, поворачивая лицо обратно к себе. Чарли не сопротивлялась — только смотрела на него с вызовом, ожидая. — Ни в коем случае, — выдохнул он, прежде чем оставить короткий, тёплый поцелуй на её губах. — Я предпочитаю, чтобы ты раскармливала моё эго до непомерных размеров. Чарли фыркнула ему в губы и ответила на поцелуй — тоже коротко, тоже тепло, но с той особенной, её фирменной нежностью, от которой у него каждый раз подкашивались колени. — Тогда твои замечания насчёт моих взглядов теряют всякий смысл, — заметила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Сдаюсь, сдаюсь, — Аластор поднял руки в притворном жесте капитуляции. — Ты победила. Чарли выпрямилась, поправила сползающую с плеча рубашку и посмотрела на клавиши. — Сыграем дуэт? — предложила она, и в голосе её звучало предвкушение. — Сыграем, — согласился Аластор без колебаний. Она поднялась со скамьи и бесшумно, по-кошачьи, переместилась ему за спину. Её руки легли на его запястья, пальцы скользнули по его пальцам, поправляя положение, расслабляя зажимы. — Расслабь кисти, мистер «я сделан из камня», — со смехом сказала она, склоняясь к нему. Её дыхание опалило шею там, где кожа была открыта под расстегнутым воротом домашней рубашки. Тёплое, чуть сбившееся, с едва уловимым вишнёвым оттенком. По коже пробежали мурашки. Аластор выдохнул и позволил себе расслабиться. Позволил ей управлять. Позволил своим рукам стать мягкими, податливыми, готовыми подчиняться её движению. С ней это было легко. Удивительно, пугающе, восхитительно легко. — Когда я был ребёнком, — задумчиво произнёс он, глядя, как она ставит его пальцы на нужные клавиши, — я очень хотел уметь играть на фортепиано. В голосе его звучала особенная, редкая нота — откровенность, которую он позволял себе только здесь, только с ней. — Кто же знал, что мечты сбываются с таким трудом. Чарли тихо рассмеялась: тепло, понимающе. — Забавно, что расслабиться для тебя труднее, чем держать в руках нож, — заметила она, и в голосе её не было осуждения — только мягкое, любящее удивление. — С тобой это всё же в разы проще, — признал Аластор. — Я, должно быть, из морфия состою? — усмехнулась она, продолжая поправлять его руки. — По моим воспоминаниям, морфий не пахнет вишней, — он чуть повернул голову, ловя её взгляд, — но по эффекту ты явно его обыгрываешь, mon cherie. Она улыбнулась и оставила быстрый поцелуй на его щеке, а потом вернулась на место. Рядом. Вплотную. Её бедро касалось его бедра, плечо плеча. Тёплая, живая, настоящая. — Начинаем? — спросила она, кладя руки на клавиши. Синнер кивнул, и они заиграли. Лёгкая, гипнотическая мелодия заполнила гостиную, поплыла над их головами, запуталась в тенях на стенах. Аластор старался концентрироваться на последовательности, на движении пальцев, на том, чтобы не сбиться, не пропустить ни одной ноты. Получалось… сносно. Для него — почти подвиг. А потом Чарли запела. Голос её тихий, чуть приглушённый аллергией, но от этого казавшийся ещё более уютным, ещё более родным, вплёлся в мелодию, обвил её, придал ей новое измерение. We'll meet again Don't know where, don't know when But I know we'll meet again some sunny day Концентрация рассыпалась в прах. Аластор продолжал играть — пальцы, каким-то чудом, помнили последовательность даже без участия мозга, который теперь был полностью захвачен её голосом. Краем глаза он наблюдал за ней — за тем, как она поёт, как чуть прикрывает глаза на особенно высоких нотах, как её пальцы медленно, плавно проходятся по клавишам, извлекая ту самую мелодию, которую они учили целую неделю. Keep smiling through Just like you always do 'Til the blue skies chase the dark clouds far away Чарли повернула голову, встретилась с ним взглядом — и едва сдержала смешок. Аластор видел, как дрогнули её губы, как в глазах заплясали смешинки. Строчки песни слишком явно перекликались с ним. С его вечной маской, его фирменной улыбкой. Он лишь шире улыбнулся в ответ, продолжая играть. Пусть смеётся. Ему нравился этот смех. Нравилось быть для неё источником радости. So will you please say «Hello» to the folks that I know Tell them I won't be long They'll be happy to know that as you saw me go I was singing this song И тогда, сам не заметив как, Аластор начал подпевать. Сначала тихо, почти про себя, просто следуя за её голосом. Потом чуть громче, вплетая свой бархатистый баритон в её хрипловатое сопрано. We'll meet again Don't know where, don't know when But I know we'll meet again some sunny day Он увлёкся. Забыл о контроле, о масках, о том, что вообще-то он не очень любит петь. В конце концов, он радиоведущий — он слушает музыку, объявляет песни, комментирует, а это не его амплуа, не его роль. Но здесь, сейчас, с ней — это было правильно. Keep smiling through Just like you always do 'Til the blue skies chase the dark clouds far away Он допел куплет и только тогда заметил, что Чарли молчит: сидит рядом, смотрит на него сияющими глазами и молчит, позволяя ему петь одному. Аластор выгнул бровь, не прекращая играть. — Хитрая лиса, — сказал он без тени обиды. — Заманила. Чарли только улыбнулась шире — довольно, по-кошачьи, с тем особым блеском в глазах. Она любила его голос. С первого раза, как услышала его на радио, с самого первого разговора, когда он впервые заговорил с ней при первой встрече в тёмном переулке за подпольным баром, и его бархатный, обволакивающий тембр проник куда-то глубоко, осел там, стал частью её личного, потаённого мира. И теперь, когда он пел для неё — пусть даже так, невзначай, просто подпевая старой песне, — это было подарком. Лучшим из возможных. Аластор покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Он продолжил петь — уже один, без неё, ведомый только музыкой и тем странным, пьянящим чувством, что разливалось в груди. So will you please say «Hello» to the folks that I know Tell them I won't be long They'll be happy to know that as you saw me go I was singin' this song На последних строчках он чуть склонился к ней — не прекращая играть, просто приближаясь, сокращая расстояние между ними до невозможного, явно требуя, чтобы она присоединилась к пению. Чарли подалась навстречу и оставила быстрый, тёплый поцелуй на кончике его носа, а потом, подавив смех, подхватила последние строчки, сливаясь с ним в идеальной, выученной за месяцы совместной игры гармонии. We'll meet again Don't know where, don't know when But I know we'll meet again some sunny day Последний аккорд замер в воздухе, повис на мгновение и растаял, растворился в тишине гостиной, в свете камина, в их дыхании. Аластор убрал руки с клавиш, и на его губах заиграла та самая, хитрая улыбка — предвестник чего-то нехорошего для того, кто окажется рядом. — Обманщица, — прошипел он сквозь смех, молниеносно разворачиваясь на скамье и ловя Чарли в объятия прежде, чем она успела сообразить, что происходит. Она взвизгнула — коротко, удивлённо, и тут же зашлась смехом, пытаясь выбраться из его рук, но куда там. Аластор держал крепко, прижимая её к себе, чувствуя, как под тонкой тканью его рубашки дрожит её спина от смеха. — Пусти! Ал! — сквозь смех уже почти визжала девушка, когда его пальцы нашли особо чувствительное место под рёбрами. — Щекотно! Хватит! Он поднялся со скамьи, не разжимая объятий, подхватил её за талию и, игнорируя её тщетные попытки вывернуться, понёс через гостиную к дивану. Чарли болтала ногами в воздухе, хохотала и пыталась укусить его за плечо — безуспешно. Они рухнули на диван вместе кубарем, сплетаясь ногами, руками, смехом. Аластор приземлился на спину, Чарли на него сверху, уткнувшись лицом ему в бок и всё ещё сотрясаясь от хохота. Он запрокинул голову, глядя в потолок, и сам расхохотался — открыто, искренне, совершенно не контролируя себя. Смех рвался из груди, эхом разносился по гостиной, смешивался с её смехом, создавая ту особенную, ни с чем не сравнимую музыку, которая была лучше любых фортепианных сонат. Аластор перевёл взгляд на неё. Чарли подняла голову, и лицо её красное от смеха, с блестящими глазами, с растрёпанными волосами, прилипшими ко лбу, было самым прекрасным, что он когда-либо видел. — La grande héritière de l'Empire criminel a peur de chatouiller! — выдохнул он сквозь смех, и в голосе его звенело торжество. Эффект был мгновенным. Чарли возмущённо фыркнула, сверкнула глазами и, не найдя другого способа выразить своё негодование, просто впилась зубами ему в бок — легонько, скорее для порядка, чем с намерением сделать больно. — Aïe! — театрально воскликнул Аластор, хотя укус был не больнее комариного. — Ce n'est pas à toi de dire ça, — Чарли приподнялась на локте, глядя на него с вызовом, всё ещё раскрасневшаяся и растрёпанная. — Je sais très bien comment vous secouez d'une mention de chiens! Аластор скривился и фыркнул — картинно, демонстративно, будто она сказала какую-то несусветную глупость. — Вообще-то, — возразил он, поворачиваясь на бок, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, — я их не боюсь, а просто недолюбливаю. Он встретился с её взглядом: в её глазах плясали смешинки, но к ним примешивался тот самый, знакомый скептицизм, который говорил: «Ну-ну, рассказывай». — Это важное уточнение, дорогая, — добавил он с нажимом. Чарли приподняла бровь идеально выгнутую, насмешливую. — Тогда я могу назвать ещё боязнь прикосновений, — протянула она сладко, явно наслаждаясь его реакцией. — Нелюбовь, — поправил он мгновенно, с той же интонацией, с какой поправлял её, когда она ошибалась в произношении французских слов с креольскими акцентами. — И это уже не актуально в каком-то смысле. Он сделал паузу, позволяя ей осознать смысл сказанного, а потом добавил с хитрой улыбкой: — Ты только что укусила меня! Чарли замерла на мгновение, переваривая его слова, а потом фыркнула — так, будто он сказал что-то само собой разумеющееся. — Я не считаюсь. — Это как это «не считаюсь»? — возмутился Аластор, приподнимаясь на локте и нависая над ней. — Думаешь, что для тебя действуют особые правила? — Конечно, — Чарли улыбнулась с совершенно непробиваемым видом. — Я особенная. Аластор смотрел на неё сверху вниз — на её улыбку, на блеск в глазах, на то, как она лежит в его рубашке, растрёпанная, счастливая, абсолютно, чертовски прекрасная. И чувствовал, как внутри разливается то самое, огромное, тёплое, почти болезненное чувство влюблённости, даже любви, бороться с которым он не смог бы даже если бы желал этого. — Особенная, — повторил он тихо, уже без смеха, с тёплой интонацией, которая появлялась только для неё. — Это точно. Чарли потянулась вверх и чмокнула его в кончик носа? быстро, игриво, будто ставила печать на только что сказанных словах. — И не смей забывать об этом, мистер Синнер. — Ни за что, мисс Магне, — ответил он серьёзно, но в глазах его всё ещё плясали смешинки. — Ни за что. Он опустился рядом, притягивая её ближе, вовлекая в тягучий, медленный поцелуй — такой, от которого время останавливается, а мысли плавятся, превращаясь в одну сплошную, тягучую, тёплую субстанцию. Когда воздух закончился, Аластор оторвался от её губ лишь настолько, чтобы можно было говорить. Руки его тем временем жили своей жизнью — скользили по её телу, по обнажённым бёдрам, по кромке рубашки, задирающейся всё выше. — Ты думала над новым именем? — спросил он, и голос его звучал низко, хрипловато. Чарли, не говоря ни слова, пересела к нему на колени: удобно, плотно, так, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Её прохладные ладони легли на его скулы, оглаживая, изучая, старательно обходя свежие раны. — Моё воображение слишком скудное для подобных решений, как выяснилось, — выдохнула она, глядя ему в глаза. В её взгляде — смесь усталости от этой бесконечной необходимости быть кем-то большим, чем просто собой, и той особенной, доверительной теплоты, которую она позволяла себе только с ним. — И тем не менее, — Аластор чуть склонил голову набок, изучая её в ответ, — ты не хочешь оставаться «Эдемом»? Она кивнула. Коротко, но в этом движении угадывалась давно выстраданная решимость. Разговор этот висел в воздухе уже несколько недель. С того самого дня, когда Люцифер, в очередной раз обсуждая с дочерью дела организации, между прочим напомнил: рано или поздно она полностью займёт его место. И тогда ей понадобится новое имя. Так было заведено в их мире. У каждого главы клана — своё прозвище, своя маска, своя легенда. Люцифер взял имя «Эдем», и оно стало не просто его личным брендом — оно стало названием всей империи. Но Шарлотта не хотела идти по тому же пути. — Эти… библейские названия меня преследуют чуть ли не с рождения, — выдохнула Чарли, и в голосе её послышалась та самая, редкая нотка усталости. Аластор усмехнулся мягко, понимающе. — Звучит крайне богохульно, cher, — промурлыкал он, проводя рукой по её талии, чуть надавливая, заставляя прогнуться. Чарли откликнулась мгновенно: даже не думая сопротивляться, чуть откинула голову назад, открывая шею. Жест доверия, приглашения. — Ты ведь сам католик, разве нет? — спросила она, глядя на него сквозь полуприкрытые веки. — У бедной креольской семьи меньше времени на подобные размышления, — усмехнулся он, склоняясь к её шее, но не касаясь — только дразня дыханием. — К тому же… Он поднял взгляд, встречаясь с ней глазами. Улыбка его стала шире, хищнее, опаснее. — Тебе напомнить о моих занятиях? Или, быть может, о моей фамилии? Синнер. Фамилия, которая говорила сама за себя. Фамилия, которую он носил с гордостью и вызовом, как ещё одну маску, как ещё одно оружие. Чарли усмехнулась уголком губ. Её прохладные руки переместились с его скул на шею, на затылок, пальцы зарылись во вьющиеся волосы, поглаживая, дразня. — Я тоже далека от католического идеала женщины, Ал, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово. — Ещё нужно посмотреть, что действительно богохульно: говорить подобное или использовать библейские мотивы в названии криминальной империи. — Резонно, — согласился Аластор, и голос его дрогнул от смеха, смешанного с чем-то более глубоким, более тёмным. Он наконец позволил себе коснуться губами её шеи — горячая, влажная дорожка поцелуев от ключицы вверх, к уху, к чувствительной точке за мочкой. — Если не хочешь брать Библию так открыто, как Люцифер, — выдохнул он между поцелуями, — может… Пауза. Усмешка, которую она скорее почувствовала, чем услышала. — Яблочко? — спросил Аластор, и в голосе его звенел едва сдерживаемый смех. — Мне уже въелось это словцо твоего отца под кожу, кажется. Чарли чуть потянула его за волосы — не больно, но ощутимо, с той особенной, собственнической интонацией, от которой у Аластора внутри всё переворачивалось. Он довольно оскалился, прижимаясь к её шее теснее, вдыхая запах её кожи — тёплый, с едва уловимой вишнёвой ноткой. — Поиздевайся, — промурлыкала она, склоняясь к нему, почти касаясь губами его уха. — Сам ведь ты ничем не лучше, до-ро-гой. Слово «дорогой» она произнесла по слогам. Медленно. Смакуя. С такой интонацией, в которой смешалось всё: и любовь, и вызов, и обещание, и тёмная игра, в которую они оба умели играть виртуозно. У Синнера голова пошла кругом. Он уже не мог понять — да и не хотел, — где заканчивается серьёзный разговор и начинается заигрывание. Где граница между обсуждением будущего и этим — горячим, тягучим, сводящим с ума настоящим. Границы стёрлись подчистую. Рука, всё ещё сжимавшая её бедро, сжалась чуть сильнее — не до боли, но до той грани, где прикосновение становится требованием. — Яблочко, значит, не нравится, — выдохнул он ей в шею, и голос его звучал глухо, с хрипотцой. — А что тогда, mon cherie? Какое имя ты хочешь носить? Чарли чуть отстранилась — ровно настолько, чтобы видеть его глаза. В её взгляде плясали огоньки — и смешливые, и тёмные, и такие тёплые, что сердце сжималось. — А какое имя ты бы дал мне? — спросила она тихо, почти шёпотом. Аластор замер. Секунду — всего одну — в его глазах мелькнуло что-то непривычное. Растерянность? Удивление? Или просто глубокая, всепоглощающая нежность, которую он так и не научился скрывать, когда дело касалось её? А потом он улыбнулся. Медленно, задумчиво. Так, как улыбался, когда в его голове начинал созревать очередной гениальный — или безумный — план. — Никаких библейских отсылок… — протянул он задумчиво, и пальцы его скользнули по её ладони. Это движение было таким медленным, таким интимным, что Чарли, кажется, перестала дышать. Он изучал её руку: каждый палец, каждую линию, каждую косточку с той же сосредоточенностью, с какой изучал досье перед особо важной «работой». — Никаких… домашних имён… — продолжал он, и большой палец его упёрся в центр её ладони, надавил чуть сильнее, посылая по нервным окончаниям электрические разряды. Он поднёс её руку к лицу медленно, не отрывая взгляда от её глаз. — Но нам нужно нечто, что будет говорить само за себя, не так ли? Чарли смотрела на него и не могла отвести взгляд. Она чувствовала себя так, будто её загипнотизировали. Будто весь мир сузился до одной точки, до этого мужчины, до его глаз, до его губ, до его пальцев, которые сейчас… Он поцеловал её палец. Один. Кончик. Медленно, смакуя, не отрывая от неё взгляда. Потом второй. Третий. Улыбка его постепенно растягивалась, становилась шире, хищнее, опаснее. И Чарли знала, что её зрачки расширяются, дыхание сбивается, становится прерывистым, а мысли — все до единой — улетучиваются из головы, оставляя только одно: его, выдавая, вероятно, её с потрохами. — Чарли? Голос прозвучал откуда-то издалека, пробиваясь сквозь туман, застилавший сознание. — Милая, мне кажется, ты не слушаешь. В голосе его звенела издевка — мягкая, любящая, но издевка. Он прекрасно видел, что с ней сделал и наслаждался этим не меньше, чем она его прикосновениями. Чарли моргнула. Отвела глаза от их рук с огромным трудом, будто отрывая себя от чего-то жизненно важного. Щёки её горели — она чувствовала этот предательский жар, разливающийся по коже. — Ты этого и добивался, — выдохнула она, глядя куда-то в сторону, на стену, на свечи, куда угодно, только не на него. Голос её звучал глухо, с ноткой обиды, но обиды наигранной, за которой пряталось смущение и что-то ещё, более глубокое, более тёмное. Аластор тихо рассмеялся. Этот смех — низкий, вибрирующий, довольный — пробежал по её коже мурашками. — Ни в коем случае, дорогая, — промурлыкал он. Его свободная рука легла ей на подбородок — мягко, но настойчиво — и вернул её лицо к себе. Заставил смотреть, заставил видеть. — Я рассуждаю! — в голосе его звенело притворное возмущение. — Я ведь понятия не имел, что мои рассуждения могут кого-то соблазнять. Большой палец прошелся по её нижней губе — медленно, дразняще, изучающе. Губа была тёплой, мягкой, чуть припухшей после их недавних поцелуев. — Я лишь задумалась, — выдохнула Чарли, и голос её дрогнул. Ложь. Самая прозрачная, самая неуклюжая ложь, которую она когда-либо произносила. И они оба это знали. Правда была написана у неё на лице крупными буквами в расширенных зрачках, в сбившемся дыхании, в том, как её пальцы непроизвольно сжимались, как она вся подалась вперёд, к нему. Аластор смотрел на неё с выражением кота, дорвавшегося до сметаны. — Ты отвратительная лгунья, дорогая, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово, — когда дело касается меня. В этом не было осуждения. Только констатация факта, даже восхищение и любовь — такая огромная, что, кажется, не помещалась в груди, распирала рёбра, мешала дышать. Шарлотта взглянула в его глаза. Глаза Синнера были такими же тёмными, как и её собственные: два бездонных почти чёрных омута, в которых плясали черти. Несмотря на то что Аластор держал себя в руках в разы лучше, чем сама Чарли — в конце концов, у него были десятилетия практики, — всё же некоторые вещи скрыть было нельзя. Зрачки расширились настолько, что радужка почти исчезла, превратив глаза в чёрные дыры, в которых тонуло всё: свет камина, тени на стенах, её отражение, её дыхание, её душа. Он приблизил лицо к ней почти вплотную. Между ними оставался миллиметр. Один жалкий миллиметр воздуха, который наэлектризовался до предела, искрил, потрескивал, требовал разрядки. — Думаю, — его рука снова вернулась на её бедро — тяжёлая, горячая, требовательная, — мы можем отложить выбор имени на какое-то время. Пальцы сжались чуть сильнее — не больно, но ощутимо, обозначая границы, напоминая, кто здесь сейчас задаёт тон. — В конце концов, — продолжил он, и голос его звучал так низко, так хрипло, что вибрация отдавалась где-то глубоко внутри неё, — ты, кажется, соскучилась, cher? Улыбка его была до безумия наглой. Улыбка, которую Чарли видела тысячу раз — в переулках, в барах, на встречах с крысами «Эдема», когда Аластор смотрел на очередного грешника и тот начинал потеть, даже не понимая почему. Улыбка человека, который точно знает, что он получит то, что хочет. Но сейчас эта улыбка была обращена на неё. И Чарли понимала где-то на самом дне сознания, там, где ещё теплилась способность мыслить, что она пропала. Что она не может сопротивляться ни его язвительным словам, которые обезоруживали точнее любого ножа, ни его рукам, которые знали её тело лучше, чем она сама, ни тем более этой улыбке — наглой, самоуверенной, дьявольской, которая говорила: «Я знаю, чего ты хочешь. И я знаю, что ты это получишь. От меня». Она выдохнула — и в этом выдохе не было слов. Только согласие. Только сдача. Только «да». — Наглая ты сволочь, — прошептала она, и в голосе её было лишь восхищение, смешанное с тем самым, тёмным, голодным огнём, который зажигался в ней только рядом с ним. — Знаю, — ответил он, не разрывая зрительного контакта. — А ты при этом от меня без ума. Она не стала спорить. Вместо этого сама сократила тот самый миллиметр, разделявший их губы. Поцелуй вышел жадным, голодным. Таким, какими были все их поцелуи после долгих дней разлуки, даже если эта разлука длилась всего несколько часов. Вкус его губ, смешанный с табаком и чем-то неуловимо терпким, ударил в голову сильнее любого алкоголя. Аластор ответил мгновенно, углубляя поцелуй, притягивая её ближе, стирая последние границы между ними. Его руки переместились: одна на талию, вторая в волосы, чуть оттягивая голову назад, открывая доступ к шее, к тому месту, от которого у неё подкашивались колени. — Ал… — выдохнула она в его губы. — М-м? — Не останавливайся. Он усмехнулся — довольно, по-хозяйски — и послушался. Дрова в камине догорали, тени на стенах плясали свой последний танец, а где-то за окнами ночной Новый Орлеан гудел, гремел, жил своей бешеной жизнью. Но здесь, в этой комнате, на этом диване, было только одно. Они.

***

В спальне витал запах трав от капель — тех самых, что Хаск добыл у подпольного аптекаря, — перемешавшийся с терпким ароматом табака. Травяная горечь оседала на языке, щипала нос, но в этом было что-то уютное, домашнее, почти аптекарское, как в старых лавках на Роял-стрит, где торговали снадобьями всех мастей. Чарли сидела на подоконнике, завёрнутая в одеяло. Ноги её, босые, касались холодного стекла, и она периодически вздрагивала, но упрямо не желала забираться обратно в постель. В руках её лежала тлеющая сигарета, которую она только что забрала у Аластора. Синнер стоял за её спиной вплотную, почти нависая, но при этом с какой-то бережной, собственнической нежностью. Голова его была склонена, губы касались её макушки, носом он вдыхал запах волос — там, за травяной горечью и табаком, всё ещё угадывался её собственный, тёплый, родной аромат. Окно было приоткрыто ровно настолько, чтобы выпускать дым, но не впускать внутрь чрезмерное количество пыльцы. Хитрый компромисс, найденный ими за эти недели. Прохладный апрельский воздух затекал в щель, смешивался с теплом комнаты, создавал тот самый, идеальный баланс, при котором можно было и курить, и не задыхаться. Сигарета переходила из рук в руки как общий ритуал, общее дыхание, общая жизнь. — Дышать не трудно? — уточнил Аластор, забирая у неё окурок и делая глубокую затяжку, прежде чем вернуть обратно. Голос его звучал низко, чуть сонно, с особенной расслабленностью. — Нет, всё отлично, — ответила Чарли довольно, принимая сигарету. Она затянулась, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, как разносит по крови никотиновую лёгкость, как уходит последнее напряжение из мышц. — Хотя, учитывая количество сигарет, которые мы выкуриваем за день, — добавила она задумчиво, выпуская струйку в приоткрытое окно, — до пятидесяти лет наши лёгкие не дотянут. Аластор фыркнул ей в макушку. — Ах, лёгкие… — протянул он с ленивой, философской интонацией. — Дышать скучно. Чарли рассмеялась — тихо, грудью, запрокидывая голову ему на плечо. — Говори за себя, — ответила она сквозь смех. — Это ведь не ты задыхался неделями из-за пыльцы. — Окно ты открыла, дорогая, — парировал Аластор, и в голосе его звенела знакомая, язвительная нотка, которая означала: «я прав, и ты это знаешь». — Так что я полагаю, что ты разделяешь моё мнение. Чарли хотела возразить просто из принципа, просто чтобы продолжить игру, но не нашла достойного аргумента. Вместо этого просто фыркнула и откинулась на него сильнее, позволяя его теплу окутать себя полностью. Они помолчали. Где-то неподалёку, в одном из соседних домов, на балконе заиграл саксофон. Мелодия лилась лениво, тягуче, словно музыкант играл не для публики, а для себя — для ночи, для звёзд, для тишины между нотами. Звуки плыли над улицей, залетали в приоткрытое окно, смешивались с дымом и травяным запахом, создавая идеальный фон для спокойного вечера, что в Аптауне было довольно редким явлением. — Как насчёт «Пианистки»? — сказал Аластор неожиданно. Чарли моргнула, выныривая из полудрёмы. — М? Ты о чём? — Твоё криминальное имя, — пояснил он, и голос его звучал так, будто он давно уже об этом думал, просто выжидал подходящего момента. Аластор чуть сместился, выглядывая из-за её плеча, чтобы встретиться с ней взглядом. В свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавески, его глаза казались почти золотыми. — Большинство подполья в курсе, что ты играешь на фортепиано, — продолжил он. — Спасибо твоим выступлениям в «Riddles». В этом имени есть смысл, некоторый шарм… Он сделал паузу, давая ей время осознать. — И… вполне загадочно. Что думаешь? Чарли выдохнула дым, задумчиво глядя куда-то в сторону, туда, где за окном плыла саксофонная мелодия. — Пианистка, — повторила она медленно, пробуя слово на вкус, на звук, на ощупь. — La Pianiste. Французское звучание делало его более… опасным, более элегантным, вполне подходящим. — Неплохо, — признала она наконец. — Совсем неплохо. Аластор улыбнулся — она чувствовала эту улыбку кожей затылка. Тёплую, довольную, чуть самодовольную — ту, что означала: «Я же говорил». Чарли чуть потянулась, забирая у него догоревший окурок, и затушила его в пепельнице на подоконнике. Движение вышло ленивым, почти сонным — всё тело приятно ныло после долгого вечера, после музыки, после смеха, после него. Пальцы на мгновение задержались на холодном стекле пепельницы, а потом потянулись к оконной ручке. Щелчок и звуки саксофона из соседнего дома стали приглушёнными, далёкими, почти нереальными. Будто ночь за окном накрыла город стеклянным колпаком, оставив внутри только их двоих. Аластор подхватил её под колени и под спину — легко, будто она ничего не весила, — и перенёс с подоконника на постель. Простыни ещё хранили тепло их тел, подушки пахли им обоими, и Чарли с удовольствием утонула в этом знакомом, родном запахе. — Нам нужно будет выбрать имя и тебе, — сказала она, когда он забрался следом, пристраиваясь рядом. Аластор замер на мгновение, переваривая услышанное, а потом усмехнулся, словно говоря: «Ну, попробуй убеди меня». — А это обязательно? — спросил он с ленивой, наигранной неохотой, устраивая голову на подушке и поворачиваясь к ней. Чарли приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. В полумраке спальни его глаза блестели: тёмные, бездонные, с хитринкой. — Ты и сам этого хочешь, — ответила она мягко. — Я помню каждый раз, когда ты читаешь газету и у тебя кривятся губы от имени «Каратель». Она провела рукой по его волосам — мягким, путающимся под пальцами. Аластор прикрыл глаза на мгновение, наслаждаясь лаской, словно огромный кот. — И не ты ли сам говорил, что оно слишком пафосное и при этом ленивое? Для «Эдема» в любом случае потребуется другое имя, если ты, конечно, планируешь и дальше совать свой длинный нос в дела организации. — продолжила Чарли, и в голосе её зазвенела победная нотка, которая появлялась, когда она загоняла его в угол фактами. Аластор открыл глаза, встречая её взгляд. В его улыбке читалось, что она его поймала. — Хитро, — признал он. — Учусь у лучших, — парировала она мгновенно. Чарли склонила голову к плечу, разглядывая его с притворной задумчивостью. В глазах её плясали смешинки, которые предвещали что-то опасное. — Ты, конечно, можешь забрать себе имя Змея… Она не договорила. Потому что в следующую секунду почувствовала лёгкий, ленивый укус в плечо: не больно, скорее предупреждающе, собственнически. — Ай! — Чарли дёрнулась, но скорее для вида, и тут же зашлась смехом, падая обратно на подушки. Аластор довольно оскалился, глядя на неё сверху вниз — он успел перехватить инициативу и теперь нависал, опираясь на локти, блокируя любую возможность к бегству. — Мне кажется, — произнёс он низко, с той особенной, опасной интонацией, от которой у неё мурашки бежали по коже. — Что упоминание некоторых рептилий в нашей постели недопустимо. — Ревнуешь? — выдохнула она, глядя на него снизу вверх с вызовом. — К трупу? — Аластор фыркнул. — Ни в коем случае. Просто не хочу портить настроение воспоминаниями о шепелявости некоторых индивидов. Чарли довольно, по-кошачьи улыбнулась. Синнер в целом не отличался ревнивостью, однако упоминания семьи Фон Элдричей — даже уже мёртвых — почти всегда заканчивались тем, что Аластор не мог удержаться от унизительных комментариев в их сторону. — Обсудим позже, — сказала она примирительно, чувствуя, как он притягивает её ближе, укладывая голову себе на плечо, укутывая, закрывая собой от всего мира. Аластор явно был настроен спать — дыхание его выравнивалось, руки расслаблялись, но всё ещё держали её, будто она была самым ценным сокровищем, которое нельзя выпустить ни на минуту. — А то ты меня сейчас съешь, — добавила она вполголоса, уже почти проваливаясь в дрёму. Из темноты послышался тихий, довольный смех. Низкий, вибрирующий, тёплый — такой, от которого хотелось улыбаться даже во сне. — Идея не лишена смысла, дорогая, — ответил он куда-то в её макушку. — Но ты сама прекрасно знаешь — я не очень люблю сладкое. Чарли не ответила — лишь сонно усмехнулась ему в грудь, чувствуя как её сознание постепенно проваливается в царство Морфея. Саксофон за окном всё играл — едва слышно, приглушённо, словно издалека. Где-то в ночи проехала машина, залаяла собака, ветер шевельнул ветви сирени за окном. Но здесь, в этой постели, было тихо. Было тепло. Было правильно.